Пока конгресс в Филадельфии спорил о независимости, в высоких горах Перу назревал еще один имперский кризис. Вице-королевство Перу было сердцем владений Испании в Южной Америке, их самой густонаселенной частью и основным источником богатства Испанской империи. В XVIII веке оно охватывало почти всю территорию современных Перу и Боливии. К 1776 году имперские реформы и местные междоусобные распри превратили это огромное центральное королевство в пороховую бочку с коротким запалом. В 1780 году на Перуанском нагорье вспыхнул имперский кризис, развивавшийся в два этапа и продолжавшийся почти десять лет. Его главные герои столкнулись с такими же проблемами, что и их североамериканские сотоварищи, в частности с необходимостью преодолеть в своем начинании глубинные социальные противоречия. Но удача была не так благосклонна к испано-американским повстанцам, и в их среде классовые различия во многом пересекались с кастовыми, поэтому им не удалось достичь заметного успеха. В 1780-е годы кризис в Андах завершился временной победой империи.

Первую спичку к перуанской пороховой бочке поднесли в 1780 году потомок коренной аристократии Хосе Габриэль Кондорканки (или Тупак Амару) и его жена Микаэла Бастидас. В ноябре 1780 года они подняли хорошо организованный мятеж, в который были вовлечены широкие слои коренного населения. Их выступление стало одним из крупнейших колониальных восстаний XVIII века. Полгода кровавый конфликт бушевал в горах и окрестностях Куско – бывшей столицы империи инков, экономического и административного центра государства в Андах. Главными противниками в этой битве были коренные жители Анд и «испанцы». Тупак Амару и Бастидас пытались, с ограниченным успехом, привлечь на свою сторону креолов (американских колонистов испанского происхождения), но большинство креолов в конечном итоге встали на сторону имперского правительства. В 1781 году королевские войска при военной поддержке креолов разгромили основные силы повстанцев. Большинство лидеров восстания были преданы суду и казнены. Некоторые вооруженные группировки еще несколько лет продолжали борьбу в отдаленных регионах, но уже не представляли серьезной угрозы для стабильности правительства.

Вторая фаза кризиса – противостояние между лидерами креолов и имперскими чиновниками – достигла кульминации после подавления восстания коренных жителей и продолжалась бо́льшую часть 1780-х годов. Креолы уже давно оспаривали власть центрального правительства. Реформы 1770-х годов, направленные на укрепление центральной власти в империи, привели креолов в озлобление. В напряженный период после Великого восстания конфликты креолов с центральной властью переросли в открытые столкновения в Куско, где каждая из сторон стремилась взять под свой контроль этот важнейший город королевства. Одной из самых неожиданных героинь этой борьбы была мадре Мария де ла Консепсьон Риваденейра, доминиканская монахиня из известной креольской семьи. Скрываясь за стенами монастыря Санта-Каталина, где в 1780–1783 годах она занимала пост настоятельницы, мадре Мария стала ключевой фигурой политической борьбы. В 1787 году вице-король Перу в отчаянии заявил, что мадре Мария играла «главную роль во всех беспорядках и скандалах, которые… происходили в Куско» в эти годы[121].

Восстания 1780-х годов в Андах имели важные отличия от движения сопротивления в Северной Америке. И руководители, и простые солдаты восстания Тупака Амару, в отличие от североамериканцев, принадлежали к подчиненной касте. При этом женщины (в том числе Бастидас и мадре Мария) самым непосредственным образом участвовали в революционной политике, чего совершенно не наблюдалось в Северной Америке. Вооруженный конфликт в Перу развивался быстрее, чем в Северной Америке, но деятели сопротивления в Андах в 1780-е годы, по-видимому, стремились скорее к автономии, чем к полной независимости[122].

Вместе с тем у восстаний в Перу и Северной Америке было много общего. В обоих случаях причиной возмущения послужила новая имперская политика и реформы, продиктованные из Европы в 1760–1770-е годы. В обоих случаях к самоуправлению стремились представители родившейся в Америке знати. И оба восстания столкнулись с одной и той же фундаментальной проблемой: необходимостью организовать сплоченное и широкомасштабное политическое движение в обществе, где мировоззрение жителей формировалось в условиях фундаментального неравенства. Отказ креолов объединиться с восставшими коренными жителями Анд стал одной из причин, предопределивших крах Великого восстания. Но этот отказ имел плачевные последствия и для самих креолов. Подобно патриотическим лидерам южных колоний Северной Америки, креолы Испанской Америки занимали изначально непрочное положение между имперским правительством сверху и многочисленным коренным населением снизу. Когда в 1780-е годы мадре Мария и креольская община бросили вызов империи, они оказались одиноки в этой борьбе – и вскоре пали под тяжестью имперских репрессий.

Перуанское нагорье, где разыгрывались драмы Тупака Амару и мадре Марии, с древних времен было колыбелью империи. Раскинувшиеся от хребта Анд нагорья составляли центральную часть доевропейской империи инков. Здесь, в краю скалистых вершин, пышных зеленых долин и крутых холмов с плодородными склонами, инки создали высокопроизводительную сельскохозяйственную экономику. Более чем за сто лет до прихода испанцев крестьянам в не самых легких условиях удавалось получать достаточно зерна, корнеплодов, мяса и шерсти, чтобы снабжать расширяющуюся империю и содержать ее армии. Излишки крестьянского труда кормили огромный королевский двор, а также касту жрецов и знати, которая правила империей, обосновавшись в растущих городах. Столица империи инков Куско располагалась на вершине каменистого хребта близ одной из главных речных долин[123].

После испанского завоевания в 1530-е годы политическая и экономическая жизнь региона существенно изменилась, но структура общества в основном осталась прежней. Испанцы построили на побережье город Лиму, столицу вице-королевства, потеснившую Куско с позиции политического центра. Но Куско по-прежнему оставался важным узловым пунктом на путях серебряной торговли. Он связывал Лиму, высокие склоны Анд, где выращивали сельскохозяйственные культуры, и горнодобывающие районы – в частности, крупный серебряный рудник Потоси (гора в современной Боливии, известная богатыми месторождениями серебряной руды). Высокогорья обеспечивали шахты рабочей силой, кормили и одевали рудокопов и подсобных рабочих. Большая часть серебра, которое извлекали из рудников Потоси, переправлялась в Лиму, откуда его затем увозили в Испанию[124].

Испанцы наложили на существующую социальную иерархию дополнительный кастовый элемент. Испанская корона жаловала конкистадорам и испанским колонистам, прибывшим в Перу позднее, работников и слуг из числа местных индейцев. Родившиеся в Америке испанцы (креолы) образовывали местные династии. Они доминировали в экономической жизни региона и играли ведущую роль в его культуре и политике. Их отпрыски занимали почетные скамьи в верховных судах и монополизировали высшие ступени церковной иерархии. С теми, кто прибыл из Испании позднее (их называли peninsulares), они в основном соперничали, но иногда сотрудничали. Между креолами и peninsulares шла ожесточенная конкуренция за придворные титулы и церковные должности, но вместе с тем они нередко заводили общий бизнес и заключали друг с другом браки[125].

Как во многих других атлантических империях, неравенство в колониальном обществе Перу в XVIII веке значительно углубилось. Период после 1720-х годов ознаменовался постепенным ростом перуанской торговли, в частности появлением более дешевого импорта. Хотя это пошло на пользу городскому среднему классу и даже низшим классам, для сельского большинства, долгое время игравшего роль главного производителя текстиля в регионе, это стало катастрофой. Неравенство усугублялось растущим бременем налогов, которыми испанское правительство облагало сельские общины с 1760-х годов. После Семилетней войны испанское правительство сочло необходимым укрепить имперскую администрацию и добиться увеличения доходов, чтобы не отставать от французов и британцев. В результате были проведены так называемые реформы Бурбонов (по имени осуществившей их королевской династии). Реформы, направленные на упорядочение и централизацию колониального управления, передавали власть в руки чиновников, присланных из Испании. Кроме того, реформы должны были обеспечить более эффективное извлечение доходов из заморских владений в пользу короны. Они увеличили налоговое бремя для всего общества, но основная тяжесть легла на плечи тех, кто находился в самом низу[126].

Под влиянием этих политических и экономических изменений в XVIII веке коренные жители Перу постепенно сливались в одну подчиненную касту. До этого коренная элита пользовалась некоторыми правовыми привилегиями и занимала промежуточное положение среди других каст испано-американского колониального общества. Представители коренной знати были освобождены от трудовых повинностей и выплаты дани и занимали передающиеся по наследству руководящие посты в коренных общинах. Реформы Бурбонов ограничили эту давнюю автономию. Многие налоговые привилегии коренной знати были отменены или существенно урезаны. Колониальное правительство даже вмешивалось в порядок наследственной передачи власти в коренных общинах, что составляло основной принцип существования отдельной «республики индейцев»[127]. В результате этих изменений разрыв между знатными и незнатными коренными жителями сократился, а кастовая граница, отделяющая их от «испанцев», стала более явной.

В ответ на ужесточение кастовой политики коренные жители Анд, особенно представители знати, обратились к идеологии, воспевающей прошлое и традиционный общинный уклад жизни. Наиболее ярким явлением такого рода в Андах были утопические фантазии о возрождении империи инков. Эта утопическая мечта впервые возникла сразу после крушения империи инков в 1530-е годы. В XVII и XVIII веках ее развили и дополнили сначала андский летописец Гарсиласо де ла Вега, а затем предводитель восстания середины XVIII века Хуан Сантос Атауальпа. Согласно этой «неоинкской» идеологии, потомки коренной андской знати по-прежнему оставались в некотором смысле прямыми и законными наследниками правителей бывшей империи инков. Они рисовали в воображении возвращение великой империи инков и появление «исключительной» фигуры, которая осуществит «мессианское» возрождение их королевства и поможет им занять их законное место[128].

Хосе Габриэль Кондорканки, родившийся в 1738 году, принадлежал к потомкам инкской знати, в XVIII веке опускавшимся все ниже по социальной лестнице. От своего отца он унаследовал статус местного аристократа, а также земли и другое ценное имущество. Его семья даже заявляла, что ведет свой род непосредственно от последних инкских правителей Перу. В 1770-е годы Кондорканки постепенно запутывался в долгах, а его экономические перспективы ухудшались. Новоназначенные испанские чиновники оспаривали его власть. Он оказался втянут в длительную тяжбу с семьей Бетанкур из-за наследства – богатого маркизата. Колониальные суды затягивали дело, отказываясь (по мнению Кондорканки) утвердить его законные права. В апреле 1777 года он отправился в Лиму, чтобы защищать свое дело перед верховным судом вице-королевства. Но даже этот решительный шаг не слишком помог делу. К концу 1770-х пренебрежение королевских чиновников окончательно разозлило Кондорканки. Вместе со своей женой Микаэлой Бастидас он начал тайно планировать крупное восстание[129].

В первые дни ноября 1780 года Кондорканки привел план в исполнение. Знаменательным образом он начал восстание с того, что бросил в тюрьму и казнил королевского чиновника Антонио де Арриагу, отвечавшего за сбор налогов в родном регионе Кондорканки. Взяв имя Тупак Амару, напоминавшее о его связи с последним императором инков, он заявил, что действует от имени короля Испании против неопределенного множества злоумышленников, засевших в вице-королевстве. Тщательно спланированное восстание вспыхнуло и начало разгораться. Увещеваниями и хитростью Тупак Амару в считаные недели собрал под свои знамена тысячи крестьян со всего региона. Повстанцы собрались в городе Тунгасука, где Тупак Амару и его помощники сформировали из них армию. За несколько недель они взяли под контроль значительную часть сельской местности Перуанского нагорья и угрожали Куско с юга[130].

Заметную, нередко и вовсе руководящую роль в восстании Тупака Амару играли женщины. Это вполне отвечало сложившимся в Андах давним традициям. Знатные женщины у инков и в других доколумбовых обществах играли важные церемониальные и политические роли. Испанские завоеватели закрепили традицию женского лидерства: на протяжении всего колониального периода в «республике индейцев» женщины занимали переходящие по наследству посты вождей. Эти полномочия, передававшиеся по женской линии, обеспечивали не только престиж, но и значительную юридическую власть над индейскими общинами. Более того, в испанском праве не было понятия ковертюры – особого статуса замужней женщины, когда с юридической точки зрения она растворялась в правосубъектности своего мужа. Это означало, что испано-американские женщины могли наследовать крупное имущество, которое оставалось в их собственности и (по крайней мере, частично) под их контролем. Таким образом, знатные испано-американские женщины не только служили промежуточным звеном в процессе передачи богатства, но и являлись полноправными экономическими субъектами[131].

В 1780 году на стороне Тупака Амару и Микаэлы Бастидас выступили несколько женщин-kurakas (потомственных вождей коренных народов). Наделенные двойной властью, данной им колониальным правительством и собственной родословной, kurakas имели в своем распоряжении значительные ресурсы: землю, припасы и мужчин, способных держать оружие. Роль этих женщин-вождей особенно примечательна, поскольку многие мужчины-kurakas в регионе Куско выступили против повстанцев. Возможно, так много женщин решили поддержать восставших из-за того, что испанские власти были к ним сравнительно менее щедры и восстание сулило им больше выгод. Они сыграли решающую роль в вербовке солдат и союзников, многие из которых присоединились к восстанию по просьбе родных[132].

Самой выдающейся из женщин, возглавлявших восстание, была Микаэла Бастидас. На момент восстания ей исполнилось всего 35 лет, и она фактически была одной из полноправных лидеров. В течение одной напряженной, полной событий недели в середине декабря Бастидас активно участвовала во всех делах восстания. 10 декабря она написала Кондорканки, что из лояльного властям Куско выступили войска. Два дня спустя она получила записку от Анхелы Пакури, которая просила помочь оправдать ее мужа, ложно (по ее словам) обвиненного в сопротивлении движению. На следующий день, 13 декабря, Бастидас получила и ответила на письма о краже 160 овец из асьенды Габриэля Угарте, знатного креола из Куско, и получила отчеты нескольких поверенных, сообщавших, что приказы, переданные ею подчиненным, в точности выполнены. Также 13 декабря Бастидас выпустила прокламацию, призывающую население повиноваться людям, которых она прислала, не причинять никакого вреда крестьянам и проявлять уважение к священникам и католической вере. Позже в тот же день поверенный Бастидас по имени Диего Виса доложил, что доставил ее письма в близлежащие деревни и договорился о поставках коки[133].

Переписка Бастидас показывает, что эта женщина явно занимала командную позицию по отношению к окружающим. Союзники и подчиненные, обращаясь к ней, называли ее gobernadora, и она пользовалась обширной властью. В письме, отправленном в феврале, Бастидас назначила Антонио де Чавеса и Мендосу приходским священником города Сикуани, хотя такие назначения обычно делал епископ. Заключительные строки письма отражают ее уверенность в собственной власти и полагающемся ей уважении: «Упомянутый доктор Чавес уведомит меня письмом, следующим за этими распоряжениями, без каких-либо оправданий или протестов». Ее переписка с Кондорканки свидетельствует о том, что их связывали равноправные партнерские отношения. Адресованные друг другу письма супругов полны важных сведений и советов. Широко известны несколько писем, в которых Бастидас даже отчитывает Кондорканки за то, что он действует недостаточно решительно[134].

Масштабы женского лидерства в восстании Тупака Амару в контексте ранней эпохи революций поражают воображение. Безусловно, женщины участвовали и в других революционных движениях той эпохи, но мало где они занимали руководящие позиции столь явно и недвусмысленно, как в высокогорьях Перу. Не менее примечательным представляется консерватизм этих женщин, руководивших революцией. В своей переписке во время восстания и в том, как они оправдывали свое поведение после него, женщины подчеркивали, что они не стремились ниспровергнуть общественный порядок. Их цель, как они часто повторяли, заключалась в создании общества, в котором они могли бы занять то высокое положение, на которое имели законное право благодаря своему происхождению[135].

С самого начала восстания Тупак Амару и его главные помощники пытались привлечь на свою сторону сообщество креолов. Они прекрасно знали, что креолы обладают значительной властью в регионе. Успех восстания в какой-то мере зависел от того, смогут ли Тупак Амару и его союзники преодолеть кастовые границы и сформировать движение, которое объединит креолов и коренных жителей.

Возможность подобного межкастового союза вовсе не казалась невероятной. Креолов и индейцев объединяли общие обиды: и те и другие были недовольны растущим влиянием испанских колонистов, пользовавшихся покровительством властей в Мадриде. Кроме того, эти две группы связывала долгая история делового партнерства и родства через браки. Тупак Амару представлял свое движение в самом привлекательном для них свете, как борьбу против «порочных властей», олицетворением которых служили peninsulares, или chapetones (испанцы европейского происхождения). В ранних воззваниях он призывал индейских крестьян объединиться с креолами против peninsulares, которых имперское правительство все чаще назначало на руководящие должности в Перу. «Давайте будем жить как братья, собравшись воедино, – писал он в обращении к жителям провинции Лампа в ноябре, – и уничтожим рожденных в Европе колонистов»[136].

Некоторые знатные креолы Куско всерьез задумывались о сотрудничестве с ним и поддержке его войск. Эта группа людей считала себя прирожденными правителями региона, и перспектива колониальной автономии казалась им весьма привлекательной. Когда начали приходить первые новости о восстании, Хуан Мануэль Москосо – хитроумный епископ Куско из видной креольской семьи из соседнего города Арекипа – занял позицию продуманного нейтралитета. Он не стал ни поддерживать, ни осуждать Тупака Амару и повстанцев. Обосновавшийся в Куско могущественный креольский клан Угарте, возглавляемый тремя братьями, в самые первые дни восстания получил от Тупака Амару письмо с просьбой о поддержке. Угарте, по-видимому, тщательно взвесили все «за» и «против», прежде чем решили присоединиться к восставшим[137].

Несомненно, Угарте обсуждали восстание с Марией Риваденейрой, недавно избранной настоятельницей монастыря Санта-Каталина. Мария Риваденейра была во многих отношениях олицетворением креольской элиты. Ее предки прибыли в Перу в 1520-е годы вместе с Франсиско Писарро и с тех пор занимали место среди ведущих семей Куско. Сестра Марии, Хосефа, была женой старшего Угарте. Как привилегированная молодая женщина в Куско, Мария могла выбирать все самое лучшее из того, что могло предложить Перу. Ей нравились такие баллады, которые мог бы петь с балкона влюбленный, и короткие комические пьесы-фарсы, которые играли под конец вечерних приемов. В ее гардеробе были юбки с перламутровыми медальонами и вышитые белые туфли. По утрам она любила пить шоколад[138].

За блистательным фасадом скрывался холодный и расчетливый ум политика. В 1770-е годы, вероятно, в возрасте двадцати с небольшим лет, Риваденейра, по-своему проявив семейное стремление к власти, приняла святые обеты в монастыре Санта-Каталина в Куско. Это почтенное учреждение было не только центром духовной жизни, но также экономическим и политическим центром влияния. Монастырь имел владения и финансовые интересы во всех уголках региона. Быстро поднявшись на верхние ступени монастырской иерархии, новоиспеченная мадре Мария оказалась в крайне удобном положении, чтобы продвигать интересы своей семьи в Куско и во всем регионе[139].

Люди, знавшие мадре Марию в Куско, считали, что она, как и ее зятья, симпатизировала повстанцам. Через несколько лет после восстания королевский чиновник обвинил ее в том, что она подняла бунт в монастыре, чтобы помочь мятежникам завоевать Куско. Другой человек обвинил ее в том, что она пыталась спрятать в монастыре братьев Угарте в тот момент, когда казалось, что силы Тупака Амару вот-вот захватят город. Это обвинение было направлено в первую очередь на самих Угарте и лишь косвенно задевало мадре Марию, но подразумевало, что монахиня верила в успех мятежников и активно пыталась защитить себя и своих близких от надвигающегося вторжения. Оно также намекало, что мятежники по какой-то причине собирались обойти стороной монастырь, которым управляла мадре Мария[140].

Большинство старинных креольских семей, таких как Риваденейра, имели тесные связи с коренным сообществом: у многих были индейские предки и, конечно, индейские слуги и няньки. Неизвестный до сих пор архивный документ проливает неожиданный свет на отношения мадре Марии с индейским сообществом. В начале 1780-х годов она написала письмо близкому другу (возможно, возлюбленному) на кечуа, основном языке индейцев в регионе Куско. Она писала: «Munacuicani Guaguachaita, sinchita soncai ucupi hapicauscaiqui» («Я очень люблю тебя, мой сын, и нежно храню тебя в своем сердце»). У нас есть надежные подтверждения, что она лично написала эти строки. Многие креолы, вероятно, немного говорили на языке кечуа, но способность мадре Марии писать на этом языке и выбор его в качестве языка сердца указывают на необычайно сильную связь с коренными жителями Анд[141]. Может быть, эта привязанность помогла ей увидеть в восстании шанс хотя бы отчасти исправить ту несправедливость, от которой, как она знала, страдали индейцы Перуанского нагорья?

Однако, какую бы привязанность мадре Мария ни испытывала к уроженцам Анд, она никогда не забывала об интересах собственной касты. По мере того как восстание набирало силу, а войска Тупака Амару приближались к Куско, жившие в городе креолы решили, что опасность, которую мятежники представляли для их имущества и слуг, многократно перевешивает перспективу автономии от Испании, которой они могли бы добиться, объединившись с мятежниками. Тупак Амару продолжал заявлять о своей солидарности с креолами и призывать их к объединению. Но поведение его солдат, по мнению креолов, было намного красноречивее. Прежде чем подойти к воротам Куско в декабре 1780 года, повстанцы убили несколько креолов в сельской местности и уничтожили или присвоили большую часть принадлежавшего им имущества[142].

Сообщество богатых городских креолов решительно встало на сторону испанского правительства и выступило против восстания снизу. Епископ Москосо, стоявший выше мадре Марии в церковной иерархии, публично отлучил от церкви Тупака Амару и приказал подчиненным священникам не иметь никаких дел с ним или его людьми. (Было известно, что священники в некоторых сельских приходах поддерживают восставших.) Родные мадре Марии действовали столь же быстро и решительно. Угарте делом доказали, что стоят на стороне правительства и готовы помочь в подавлении восстания. Габриэль Угарте служил заместителем командира резервного полка, отвечающего за оборону Куско. В течение следующего месяца он и его братья смогли собрать и натренировать в городе армию лоялистов. Эти силы сыграли важную роль в успешном подавлении восстания в следующие несколько месяцев, оказав решающую поддержку присланной вице-королем регулярной армии[143].

Объединенные силы сначала заставили повстанцев снять осаду Куско 10 января 1781 года. К февралю королевские войска организованно выступили из Куско и в ходе контрнаступления заставили повстанцев отойти на юг к городу Тинта. Отвоевывая занятую восставшими территорию, королевские войска вырезали сотни индейцев. К марту армия повстанцев была на грани краха. В полевом сражении войска Тупака Амару потерпели сокрушительное поражение. В апреле 1781 года королевские войска захватили его самого и большинство других предводителей восстания. После того как Тупак Амару, члены его семьи и его главные помощники были схвачены, корона провела десятки показательных судебных процессов, исход которых с самого начала не вызывал сомнений[144].

В ходе этих процессов на скамье подсудимых оказалось беспрецедентное для всей дальнейшей эпохи революций количество женщин. Среди 80 человек, осужденных или казненных по итогам показательных процессов в Куско, было 25 женщин. Во время судебных разбирательств многие обвиняемые женщины пытались оправдать себя, утверждая, что они просто выполняли указания своих мужей. Прокуроры и суды неизменно отвергали эти доводы. Они имели неопровержимые доказательства, что женщины действовали совершенно самостоятельно[145].

Креолы наблюдали из первых рядов, как тяжелая королевская рука несет возмездие мятежникам. Некоторые лично явились на Пласа-де-Армас понаблюдать за жестокой казнью предводителей восстания, в том числе Тупака Амару и Микаэлы Бастидас. Но крики истязаемых и умирающих были также хорошо слышны в городских особняках креолов и во дворе монастыря, отделенного от площади всего одним переулком. Из тех, кто был близок к вождям революции, в живых осталось лишь несколько человек. Среди этих счастливцев оказался брат Тупака Амару Хуан Баутиста. Его отправили в ссылку в Северную Африку, где он провел почти 40 лет[146].

К окончанию восстания Тупака Амару мадре Мария и ее зятья оказались глубоко вовлечены в следующую фазу имперского кризиса в Андах. В этом конфликте лидеры креолов столкнулись с королевским правительством и peninsulares. Второй этап испанского имперского кризиса был во многом похож на ранние стадии североамериканской революции в предыдущие десятилетия. В обоих случаях на кону стояли власть и возможность управлять колонией, и главный вопрос заключался в том, кому она достанется – старинным местным элитам или оживившейся имперской бюрократии. Как и североамериканский кризис, вторая фаза революции в Андах разворачивалась одновременно на макро- и микроуровне. Основной конфликт имел общеимперский характер. На местах он проявлялся в бурных локальных спорах. В Куско в центре обширной распри оказался богатый монастырь Санта-Каталина. Конкурирующие группы стремились взять под свой контроль ресурсы монастыря и рассматривали его как поле битвы за власть в регионе.

В борьбе за ресурсы и власть Санта-Каталина представляла собой завидный приз. Монастыри и другие религиозные организации, как своеобразная черная дыра, неустанно поглощали собственность: они постоянно приобретали имущество через пожертвования и «вклады» новых послушников и почти никогда не отчуждали его. К XVIII веку, после двух столетий приобретений, крупные монастыри, такие как Санта-Каталина, обладали огромными ресурсами. В конце XVII века в Куско монастыри были крупнейшими институциональными инвесторами. Даже позднее, в период относительного упадка, они оставались достаточно богатыми. Все это богатство фактически находилось в руках горстки религиозных и светских управляющих монастыря. Настоятельница правила монастырем почти деспотически, контролируя жизнь сестер вплоть до мелочей – от нее зависело даже, будет ли им разрешено видеться с посторонними и насколько хорошо они будут питаться. Она управляла финансовыми делами монастыря, лишь изредка советуясь с другими сестрами. Не менее важно было и то, что для управления монастырскими финансами настоятельница назначала светского администратора. Он пользовался большой свободой в распоряжении этими средствами, и его деятельность обычно слабо контролировалась церковными властями[147].

В годы, предшествовавшие восстанию Тупака Амару, мадре Мария и ее семья неустанно стремились заполучить контроль над Санта-Каталиной. Главной помехой в этом для них была еще одна монахиня, мадре Франсиска дель Транчито. Мадре Транчито, урожденная Франсиска Вальдес, была из уважаемой семьи Куско и «не имела наследства и поместий». Прослужив три года секретарем монастыря, в 1777 году она была на три года избрана настоятельницей. За ней тянулся шлейф обвинений в финансовых махинациях. Подозрения возникли после того, как она приобрела просторный жилой дом, а из казны монастыря исчезло около 70 000 песо. Эти обвинения дали мадре Марии возможность самой выдвинуться на должность настоятельницы на выборах в монастыре в 1780 году. Опираясь на свои «союзы[amistades] с мирянами» за пределами монастыря и поддержку высокопоставленного духовенства, включая могущественного епископа Москосо, мадре Мария с небольшим перевесом выиграла выборы 13 июня 1780 года. О том, сколь высоки были ставки на этих выборах, говорит поведение мадре Транчито и ее сторонниц, которые устроили крайне громкий публичный протест – они вышли во двор и во всеуслышание заявили, что покидают монастырь. Сама мадре Транчито, войдя во вкус своей трагической роли, провозгласила, что при мадре Марии ее наверняка посадят «в темницу», и официально просила перевести ее в другой городской монастырь – обитель Святой Терезы[148].

Новая настоятельница Санта-Каталины с присущей ей уверенностью приняла бразды правления и вознамерилась превратить монастырь в главное место времяпрепровождения креольской аристократии. Она немедленно выхлопотала для своего зятя Антонио Угарте должность светского управляющего монастырем. Это позволяло ему свободно распоряжаться рентами и имуществом Санта-Каталины, что давало семье мадре Марии полный контроль над ресурсами учреждения. Сам Угарте стал постоянным гостем в монастыре. Он приходил почти каждый день, чтобы отобедать или провести сиесту в покоях мадре Марии. Иногда он даже ночевал там, когда его жена уезжала из города. Его визиты породили безобразные слухи о том, что они с Марией были «любовниками до того, как он женился на ее сестре»[149].

Повседневная жизнь обитателей большого, похожего на муравейник монастыря полностью зависела от мадре Марии, и она пользовалась этим, чтобы надежно подчинить монахинь своей воле. Средством вознаграждения лояльных и наказания непокорных служила еда. Лучшие припасы приберегали для тех, кто принадлежал к «партии» мадре Марии. Они по нескольку раз в день устраивали «роскошные» трапезы, начиная с утреннего приема «пунша, шоколада и чая». Противницы настоятельницы могли обнаружить, что их рацион существенно «урезан». Даже в те дни, когда монахиням официально разрешалось есть мясо, они получали только кукурузную похлебку lagua. По пятницам им приходилось довольствоваться недоваренными зелеными овощами или жидким locro – унылым блюдом из «трех или четырех картофелин, плавающих в воде». По словам мадре Марии, это было необходимо для экономии средств монастыря. Но ни от кого не ускользнуло, что от этих ограничений страдали только враги настоятельницы[150].

Санта-Каталина стала местом постоянных встреч креольской аристократии Куско. Мадре Мария устраивала роскошные обеды с «громкой музыкой» и представлениями «фарсов» и «пьес» (teatros). «Миряне», в том числе сливки креольского общества, ежедневно более или менее свободно приходили в монастырь и уходили из него. Превращение Санта-Каталины в пространство общения городской элиты, одинаково открытое для мужчин и женщин, имело свои прецеденты. С самого возникновения в XVII веке престижные городские монастыри играли роль обособленных площадок, созданных богатыми женщинами общины для самих себя. Эти места уже работали на концентрацию власти и поддержание существующего общественного порядка. Отсюда оставался лишь небольшой шаг до превращения монастыря в пространство для встреч высокородных дам и господ, одно из многих подобных мест в атлантическом мире XVIII века.

Всецело погрузившись в роль знатной дамы, мадре Мария завела любовника (или что-то в этом роде). Около 1781 года она завязала отношения с фра Хуаном Мединой, настоятелем расположенного по соседству доминиканского монастыря. Между принадлежавшими к одному ордену монахинями Санта-Каталины и монахами Санто-Доминго существовали давние и тесные связи. Но отношения мадре Марии и фра Медины, судя по всему, выходили за эти традиционные рамки. Они были не просто коллегами. Фра Медина оказался настолько очарован Марией, что сестры-монахини стали называть ее facinerosa – чаровницей[151].

Несмотря на слухи, их отношения, хотя безусловно романтические, не имели явно сексуального характера. Фра Медина часто приходил в монастырь: было известно, что он являлся через черный ход, так называемые мусорные ворота. Но его присутствие в монастыре – «отнюдь не скрываемое», как выразился один свидетель – вряд ли свидетельствовало о непозволительном романе. Судя по всему, отношения фра Медины и мадре Марии состояли главным образом из постоянного обмена личными записками. Они переписывались почти ежедневно. Фра Медина писал мадре Марии «каждую ночь». Один свидетель утверждал, что они «неукоснительно» писали друг другу по три раза в день. При этом записки доставляли слуги – эта сложная система, по-видимому, должна была хотя бы частично оградить главных действующих лиц от подозрений в физической близости[152].

Венцом преобразований, затеянных мадре Марией в бытность настоятельницей, стала новая отделка сводов монастырского капитула (sala capitular). Капитул был сердцем монастыря – в этом помещении монахини собирались, чтобы исполнить священный долг избрания новой настоятельницы. То, как они решили украсить это пространство (и расположенную рядом церковь, в которой они молились), наглядно отражало их представления о самих себе. Стены и потолок покрывали три яруса фресок. Верхняя часть стен была занята крупными, довольно грубыми изображениями святых и мучеников. Примерно на уровне глаз проходил средний ярус росписей с идеалистическими сценками аристократической жизни: всадники преследуют оленя среди лесистых холмов, двое посыльных прибывают в классический сад и застают врасплох прогуливающихся даму и кавалера. Две фрески изображали застолья на природе под аккомпанемент музыки (на одной из них пара слушает музыканта с лютней, исполняющего серенаду). Ниже идущих рядами изображений художник добавил полосу цветочных и геометрических узоров, типичных для гибридного барочного стиля Анд[153].

Декоративное убранство sala capitular отражало представления мадре Марии о том, каким должен быть монастырь, когда она находилась на пике своей власти. Огромные фигуры святых нависают над стоящими в зале капитула людьми. Они напоминают о серьезности и значении этого места. Но именно картины аристократического отдыха первыми привлекают взгляд зрителя. Посетители и монахини должны были рассматривать благородных мужчин и женщин, отдыхающих в обнесенных стенами садах или прогуливающихся верхом, и восхищаться их изяществом и утонченностью. Каждый раз, когда монахини входили в это помещение, у них перед глазами неизбежно оказывалось напоминание о том богатстве и власти, которое часть из них оставила за стенами монастыря. Возможно, эти картины также напоминали, что их собственный монастырь передает частицу своей власти (и даже некоторую ауру святости) кланам Риваденейра и Угарте, претендовавшим на право управлять всеми ими.

Настенная роспись капитула монастыря Санта-Каталина, Куско (фрагменты). Фото автора

Из-за поведения мадре Марии и слишком очевидной эксплуатации монастырских ресурсов ее семьей бывшие союзники от нее отвернулись. Самым важным среди них был епископ Москосо. Москосо, политическое животное до мозга костей, явно беспокоился из-за того, что мадре Мария сосредоточила в своей крепости слишком много власти. В гневном письме, адресованном другой монахине Санта-Каталины, Москосо назвал мадре Марию «Люцифером» и «фанатичной» предводительницей «партии», поглощенной «грязными делами светского мира». В 1783 году он использовал все имеющиеся в его распоряжении средства, чтобы не допустить нового избрания мадре Марии на пост настоятельницы. Он потребовал расследования, сообщил о ее предполагаемых проступках в королевскую аудиенсию (верховный суд) в Куско и активно поддерживал других монахинь, выдвигавшихся на должность настоятельницы[154].

За два месяца до запланированных выборов Москосо предпринял решительные шаги, благодаря которым конфликт оказался вынесен на всеобщее обозрение. Хотя это не входило в его полномочия, он издал указ об отстранении Риваденейры от должности настоятельницы и вместо нее назначил временной управляющей некую мадре Марию де ла О. Сторонники мадре Марии Риваденейры протестовали против ее смещения: они развернули траурные полотна на башне, церкви и шпиле монастыря и «беспрестанно… звонили в колокола, чтобы привлечь внимание людей». В ответ Москосо вызвал солдат, которые окружили монастырь. После этого мадре Мария обратилась в королевскую аудиенсию в Лиме с просьбой о помощи. Аудиенсия, знавшая мадре Марию по предыдущим судебным разбирательствам, быстро выпустила recurso de fuerza – предписание, разрешающее духовенству рассматривать свои споры в обычном суде. Аудиенсия приказала епископу восстановить мадре Марию в должности, убрать солдат и назначить дату новых выборов. На монастырских выборах в сентябре 1783 года, вероятно с молчаливого благословения мадре Марии, монахини избрали своей новой настоятельницей мадре Сесилию де Сан-Себастьян[155].

Междоусобные распри креолов таили в себе гораздо более серьезную угрозу для дальнейшей судьбы мадре Марии и ее близких. С 1780 года королевские чиновники в Куско, большинство из которых принадлежали к peninsulares, начали подозревать мадре Марию и клан Угарте в нелояльности. В 1782 году чиновники были в основном заняты судебным преследованием Тупака Амару и его ближайших родственников. Учитывая известность клана Угарте – Риваденейра и их туго набитые кошельки, бюрократы, несомненно, осознавали, что организовать успешное дело против них будет гораздо сложнее, чем наказать побежденного Тупака Амару и его союзников[156]. Поэтому только в начале 1783 года королевские чиновники начали выступать против этих знатных креолов, сначала понемногу, а затем все активнее.

Кампанию против мадре Марии и Угарте возглавлял новый испанский интендант (королевский администратор) Куско дон Бенито де ла Мата Линарес. Он был отправлен в Анды в 1780 году во время восстания Тупака Амару, чтобы изучить причины мятежа и уничтожить его оставшиеся очаги. Упрямый и настойчивый человек, никогда не сомневающийся в собственной правоте и склонный к преувеличениям, Мата Линарес с излишним рвением приступил к выполнению этих задач. В 1780–1786 годах, до того как его сменили на посту интенданта, он неутомимо стремился искоренить в городе всех, кто мог поддерживать или хотя бы симпатизировать мятежникам Тупака Амару. Одной из его главных целей стала могущественная креольская элита города[157].

Первое дело против Угарте и мадре Марии было открыто в зимние и весенние месяцы 1783 года (с июня по сентябрь). Оно началось с отправки в аудиенсию Лимы сведений, ставящих под сомнение лояльность Угарте. Это спровоцировало полномасштабное расследование под руководством Маты Линареса, в результате которого к сентябрю 1783 года Угарте были предъявлены официальные обвинения. Главная претензия заключалась в том, что они оказывали содействие Тупаку Амару или, как минимум, сочувствовали ему. (Обвинители пытались представить это как один из эпизодов в предположительно долгой истории нелояльности клана.) Другие претензии касались их публичного поведения: их обвиняли в разжигании беспорядков и разногласий в Куско. Кроме того, братьям по отдельности было предъявлено несколько особых обвинений. В частности, Антонио приписывали ряд финансовых и личных злоупотреблений, касающихся его управления монастырскими средствами и его отношений с мадре Марией[158].

Судебный процесс против Угарте тянулся много лет. В 1783 году их вызвали в Лиму, чтобы они могли лично ответить на обвинения – типичный ход в серьезных делах. Но только в 1785 году аудиенсия опубликовала свои выводы. Хотя выводы оказались благоприятными для Угарте, к этому моменту братья понесли значительные убытки из-за долгого проживания в Лиме, вдали от своих владений в горах, и расходов на саму тяжбу. Но худшее было впереди. В конце 1786 года братьев Угарте было приказано отправить в Испанию. Правительство больше не доверяло им и сомневалось, что суды вице-королевства, заполненные креолами, должным образом привлекут их к ответственности. Угарте отбыли в декабре 1786 года. Почти в это же время епископу Москосо также приказали явиться в Испанию. Наступление на креолов, распространявшееся как медленно движущийся поток лавы, настигло и его[159].

Именно в этот рискованный для креолов момент подошло время новых выборов в Санта-Каталине. Мадре Мария дала понять, что попытается вернуть себе должность, и Мата Линарес, не теряя времени, заявил о своем несогласии. Он утверждал, что возражает против ее возвращения, поскольку в прошлом она злоупотребляла своей властью. Но, по-видимому, больше всего Мату Линареса беспокоило то, с каким успехом мадре Мария распространяла свою власть за пределы монастыря. За предыдущие шесть лет, жаловался он своим начальникам, она неоднократно и успешно привлекала на свою сторону высшие политические власти вице-королевства. Среди них была даже аудиенсия в Лиме, к которой она несколько раз обращалась только в 1783 году, и сам вице-король. Она сеяла «разлад» в Куско, писал он в одном особенно ожесточенном письме, и угрожала стабильности государства и способности королевского правительства навязывать свою волю как креолам, так и коренным жителям[160].

Имперское правительство в Перу разделяло мнение Маты Линареса и считало мадре Марию центральной фигурой непрекращающегося противодействия имперской власти. В 1787 году вице-король написал королю длинное письмо, изложив в нем историю дела Риваденейры. Отметив, что мадре Мария была «причиной» многих беспорядков в Куско, включая события во время восстания Тупака Амару, он однозначно связал ее историю с мятежом. Ее дело, писал он, имеет «прямую связь и непосредственное отношение» к «общему восстанию королевства» (т. е. восстанию Тупака Амару). Хотя мадре Мария и Угарте публично приняли сторону правительства против повстанцев amarista, с точки зрения правительства то, что их объединяло, перевешивало любые их разногласия. И те и другие имели притязания на власть, которую имперское правительство намеревалось сохранить за собой[161].

Выборы в Санта-Каталине состоялись 14 июня 1786 года, и, несмотря на противодействие Маты Линареса, мадре Мария победила и снова заняла место настоятельницы. Заместитель епископа дон Хосеф Перес подтвердил ее избрание, и она снова завладела ключами от монастыря и книгой монастырского устава[162]. То, что Мария Риваденейра смогла вернуть себе эту видную роль в начале зимы 1786 года, когда власть креолов находилась в глубоком упадке, само по себе было знаменательным достижением. Ее родственников постепенно изгоняли из Перу. Над могущественным епископом Москосой почти открыто нависла угроза ссылки. Но в стенах монастыря мадре Мария все еще держала спину прямо. Санта-Каталина стала в Куско одним из последних оплотов власти креолов, не оставивших надежды сбросить с себя тяжелую руку империи.

Мата Линарес воспринял переизбрание мадре Марии почти как личное оскорбление и немедленно попытался оспорить результаты голосования. Монахини узнали о его плане едва ли не раньше, чем он доверил его бумаге, и немедленно развили бурную деятельность, стараясь помешать «коварному замыслу». За считаные дни они написали три петиции вице-королю, требуя, чтобы он предоставил им recurso de fuerza для обращения за помощью в королевскую аудиенсию. Просьба была удовлетворена, и вскоре аудиенсия в Лиме услышала их мольбы и издала декрет, подтверждающий избрание мадре Марии. «Мы верили, – писали монахини в письме самому королю несколько месяцев спустя, – что благодаря этому средству… мы будем ограждены от всех оскорблений и приняты под защиту… Вашего Величества»[163].

Торжество мадре Марии было недолгим. 30 сентября 1786 года незадолго до полуночи монахинь Санта-Каталины разбудил громкий стук в тяжелую наружную дверь монастыря. Стук превратился в град ударов – главную дверь взломали, и в монастырь ворвалась небольшая группа мужчин: семеро солдат, два священника и нотариус. Вооруженный отряд направился прямо к покоям мадре Марии. Войдя к ней, они объявили, что получили приказ вице-короля удалить ее из монастыря. Отнюдь не желая этого и чувствуя себя дурно, она тем не менее последовала за мужчинами из своей кельи к воротам[164]. После короткой прогулки по Пласа-де-Армас и краткого восхождения на холм с другой стороны площади они прибыли к воротам небольшого монастыря Санта-Тереза. Это был новый дом мадре Марии: ее приговорили к бессрочной ссылке в другом монастыре, где у нее не было ни прав, ни голоса. Следующие пять лет она не покидала пределов обители Святой Терезы. Ее правление в Санта-Каталине было окончено.

В первой половине 1780-х годов вице-королевство Перу пережило такой же масштабный и глубокий имперский кризис, как и Британская Северная Америка десятилетием ранее. Значительные изменения в имперской политике, начавшиеся в 1760-е годы, оказались разрушительными для обоих обществ. Империи, стремясь навязать колониальным подданным новые траты и более жесткий контроль, непреднамеренно нанесли мощный удар и без того не слишком прочному общественному порядку своих колоний. Немало колонистов восстало против замыслов империи и проводников ее воли. Разгоревшаяся конфронтация длилась много лет, приобретая форму политического противостояния и прямых военных столкновений. И Британской Северной Америке, и Испанскому Перу имперский кризис нанес значительный ущерб: были погублены десятки тысяч жизней, похищено или уничтожено огромное количество имущества, а военные действия оставили неизгладимые шрамы в обоих регионах[165].

Важнейшей (и, пожалуй, сложнейшей) задачей для патриотов обеих Америк стала организация политического движения, способного преодолеть глубоко укоренившиеся социальные противоречия XVIII века. Империи, против которых восстали колониальные подданные, были крайне могущественными, и они хорошо это понимали. Империи имели в своем распоряжении деньги, административный аппарат, армию и флот. Сплоченность оппозиции давала единственный шанс на успех при столь неравных условиях. Для североамериканских патриотов идея общего дела стала чем-то вроде символа веры, к которому они снова и снова обращались в своих письмах и прокламациях, стремясь призвать жителей колоний под общие знамена. Тупак Амару предпринимал еще более активные и целенаправленные усилия, чтобы объединить своих союзников в Андах, невзирая на глубокие классовые и кастовые различия. Ему действительно удалось привлечь к себе коренных вождей и огромное множество крестьян и даже некоторых креолов.

Но в Перу в 1780-е годы, как и в Северной Америке в 1770-х, элиты, пытавшиеся организовать движение, способное преодолеть кастовые и классовые границы, добились лишь ограниченного успеха. Мировоззрение участников, сформированное в жестко иерархических условиях XVIII века, не позволяло им продвигать общее дело, игнорируя социальные различия. Тупак Амару и его союзники не смогли привлечь на свою сторону основную массу креолов региона. Креолы Куско, такие как мадре Мария и ее семья, не желали вливаться в политическое движение, возглавляемое коренными жителями. Лидеры патриотов Северной Америки были не в состоянии договориться даже между собой, не говоря уже о тесном сотрудничестве с патриотами из рабочего класса или черными патриотами. Эти неистребимые противоречия тормозили развитие патриотических движений в обоих регионах, мешая им сохранять внутренний импульс и противостоять контрнаступлению империи. Более того, эти противоречия продолжали преследовать США еще долгое время после обретения независимости.

Однако два имперских кризиса в обеих Америках в 1770-х и начале 1780-х годов имели разные последствия. В 1783 году североамериканцы обрели независимость, в то время как в Перу власть империи только усилилась, и до начала XIX века регион оставался оплотом испанского колониализма. Разница путей, по которым пошли эти два движения, отчасти объяснялась удачным стечением обстоятельств. Белым североамериканским патриотам повезло, что имперский кризис, в который они были втянуты, не привел к восстанию рабов. Им также повезло, что британское правительство оказалось противником гораздо более нерешительным, чем испанская корона. Американским патриотам не раз удавалось выгодно воспользоваться моментами колебаний британского кабинета министров. Но в конечном итоге креолы Куско сами предопределили свою судьбу. Выбрав сторону империи во время Великого восстания, они затем были вынуждены противостоять ей в одиночку. Сначала Угарте, затем епископ Москосо и, наконец, мадре Мария оказались сметены силами империи, твердо намеренной восстановить свою безраздельную власть над мятежными подданными. Креолы Куско хотели держаться обособленно. Теперь настала пора расплачиваться за это одинокое превосходство.