Следующие пять лет после частичной отмены актов Таунсенда в 1770 году были отмечены неуклонным углублением конфликта в Британской Северной Америке. Главными творцами обостряющегося кризиса были британское правительство и его официальные представители. В марте 1770 года расквартированные в Бостоне британские солдаты, открыв огонь по буйствующей толпе, убили пятерых человек. Инцидент, получивший название Бостонской бойни, стал газетной сенсацией и вызвал в колониях новый взрыв возмущения, до этого постоянно подогреваемого мелкими конфликтами из-за контрабанды. Далее, в конце 1772 года кабинет министров сделал попытку законодательно поддержать стоявшую на грани банкротства Ост-Индскую компанию, предоставив ей практически неограниченную монополию на торговлю чаем в американских колониях. Чайный акт 1773 года возродил сопротивление в колониях. После этого события начали стремительно развиваться. В последние дни 1773 года патриоты Бостона уничтожили груз чая на борту стоявших в гавани кораблей. В 1774 году парламент принял ряд Принудительных актов, чтобы наказать Бостон и всю возглавляемую им колонию Массачусетс. В конце 1774 и начале 1775 года британское правительство попыталось вернуть колонистов к подчинению с помощью армии. Весной 1775 года в Новой Англии начались открытые военные действия. Несколько месяцев спустя британское правительство объявило, что колонии находятся в состоянии мятежа.

В ответ на растущее давление со стороны британского правительства патриотическое движение начало формировать собственные институты и повысило сплоченность руководства. Чайный акт пробудил отошедших от дел «Сынов свободы». Принудительные акты только усилили сопротивление. Большинство колоний откликнулись на призыв провести осенью 1774 года межколониальный конгресс и выбрали для этого своих представителей на не предусмотренных существующим законодательством собраниях. Первый и Второй Континентальные конгрессы, собиравшиеся в 1774 и 1775 годах, положили начало медленному процессу институционализации межколониального руководства. В 1775 году Второй Континентальный конгресс поручил колонистам взять бразды правления в свои руки и сформировать Континентальную армию. К концу этого года начались разговоры о независимости, хотя прошло еще шесть месяцев (и потребовалась очередная удачная подача со стороны британского кабинета министров), прежде чем конгресс единогласно проголосовал за объявление независимости тринадцати североамериканских колоний. Даже в начале 1776 года в патриотической партии еще сохранялись глубокие разногласия по принципиальному вопросу, следует ли им отделяться от Британии[81].

По мере усиления американского сопротивления в патриотическом движении углублялись внутренние противоречия. Для Джона Адамса, по-прежнему искавшего способ подняться в высшие круги Колонии Залива, успех был тесно связан с искушением выступить против бывших союзников-патриотов. Чрезвычайные обстоятельства, обусловленные действием Чайного акта и Принудительных актов, требовали беспрецедентной степени координации внутри колоний и между ними. В 1773–1774 годах патриотическая элита крайне плохо справлялась с этой задачей. Разногласия между богатыми и рабочим классом, а также между богатыми и очень богатыми постоянно мешали слаженному взаимодействию в колониях и в Конгрессе. В 1774 и 1775 годах попытки патриотически настроенных мужчин и женщин объединить представителей разных классов в интересах общего дела столкнулись с непреодолимыми препятствиями. По мере перехода конфликта в военную плоскость все более серьезной проблемой становилось исключение из патриотического движения черных американцев. Откровенно говоря, патриотическое движение было слабым и разобщенным, и в первые месяцы 1776 года оно продвигалось к независимости медленно и неуверенно.

В годы конфликта, последовавшего за актами Таунсенда (1767–1770), Джон Адамс наконец получил возможность прорваться во влиятельные круги Бостона. Выступая в качестве одного из ведущих адвокатов с патриотическими убеждениями в Массачусетсе, Адамс использовал конфликт для быстрого продвижения вверх по ступеням политической иерархии. Но, даже став довольно заметной фигурой, Адамс не мог перестать чувствовать себя чужим – он по-прежнему смотрел на тесно спаянную наследственную элиту Бостона со стороны. У него выработалось двойственное отношение к этому привилегированному клубу: желание одновременно стать его частью и презрительно отвергнуть его, что в целом довольно точно отражало те глубинные социальные и культурные противоречия, которые назревали внутри набирающего силу патриотического движения.

К 1768 году семья Адамс увеличилась до четырех человек: в 1767-м у Джона и Абигейл родился сын Джон Куинси. Но Джон Адамс по-прежнему напряженно искал возможность совершить свой большой прорыв. За прошедшие десять лет ему удалось переместиться с задворок юридического общества Массачусетса во внутренний круг. Его покровитель Гридли отметил этот переход, в 1765 году торжественно пригласив Адамса вступить в частный Юридический клуб, объединявший избранную группу выдающихся юристов. Но Адамс стремился еще больше упрочить свое положение, и его потребность в доходах росла вместе с его семьей[82].

Шанс, которого так ждал Адамс, ему невольно предоставил Джон Хэнкок. Заядлый контрабандист и активный нарушитель налогового законодательства, Хэнкок оказался в числе первых, кому было предъявлено обвинение после вступления в силу актов Таунсенда. В 1768 году корона возбудила против него дело, обвинив Хэнкока и ряд других предпринимателей в том, что они контрабандой ввезли в провинцию мадеру на шлюпе Хэнкока «Либерти», не уплатив пошлину. Согласно новым налоговым законам, входившим в пакет актов Таунсенда, Хэнкок и любые другие замешанные в этом деле могли быть привлечены к ответственности как частные лица на сумму, втрое превышающую стоимость контрабандных товаров[83].

Хэнкок попросил Адамса лично представлять его в деле «Либерти». Это было заманчивое предложение. Хэнкок был далеко не беден, и Адамс мог получить устойчивый источник дохода. Кроме того, это принесло бы ему еще больше известности. Хэнкока, разумеется, знали все, и он был признанным лидером Бостонской патриотической партии. Более того, прокурор по этому делу, Джонатан Сьюэлл, недавно был назначен генеральным прокурором провинции. Адамс получил бы шанс сойтись с ним в суде лицом к лицу. Он без промедления согласился взяться за это дело[84].

Выстраивая защиту Хэнкока, Адамс подошел к делу с двух сторон. Прежде всего, он использовал возвышенную риторику патриотического движения, оспаривая легитимность и справедливость закона, о котором шла речь. «Какие есть доказательства, что Хэнкок вообще знал о существовании упомянутых актов? – вопрошал Адамс (хотя в это, следует признать, верилось с трудом). – Если он не соглашался на них и не знал об их существовании, как можно привлечь его к ответственности?» Этот довод затем переходил в более широкое наступление на новые налоговые акты. Адамс пространно рассуждал о том, что они были «приняты без нашего согласия». Ссылаясь на Великую хартию вольностей и принцип согласия управляемых, Адамс в самых решительных выражениях излагал позицию патриотических лидеров, считавших попытки Британии регулировать американскую торговлю незаконными, а также затрагивал сложные конституционные вопросы, по которым многие североамериканские колонисты все больше расходились с Британией[85].

В то же время Адамс выстраивал более традиционную линию защиты, целью которой было убедить суд не принимать во внимание ключевые доказательства короны. Именно эта медленная кропотливая работа, а не яркие интеллектуальные дебаты позволили Адамсу выиграть дело. Почти пять месяцев Адамс опрашивал свидетелей и сопоставлял показания в поисках пробелов и нестыковок, которые позволили бы ему посеять в деле сомнения и неопределенность. Адамс упорно (хотя и безуспешно) пытался убедить суд применять в отношении свидетелей гражданское право, что могло бы помочь его клиенту. Однако ему удалось оспорить благонадежность главного свидетеля обвинения, некоего Джозефа Мейзела. В конце концов он смог добиться закрытия дела, убедительно показав, что Мейзел был разыскиваемым преступником и, следовательно, не заслуживал доверия. Корона отозвала свои обвинения в конце марта 1769 года[86].

Выиграв для Хэнкока дело «Либерти», Адамс наконец получил вожделенный доступ к высшим кругам политической и юридической элиты Массачусетса. Доказательством нового статуса стало поступившее ему предложение о работе. Джонатан Сьюэлл, оппонент Адамса в суде, однажды вечером пришел к нему на ужин. После короткой беседы Сьюэлл сообщил Адамсу, что его прислал губернатор Фрэнсис Бернард, чтобы предложить должность генерального прокурора в Адмиралтейском суде. До недавнего времени эту должность занимал сам Сьюэлл. Она не только приносила хорошие деньги, но и свидетельствовала о доверии губернатора к Адамсу. (Или же, как позднее прокомментировал это сам Адамс, о желании подкупить его.)[87]

Хотя Адамсу предложение очень понравилось (оно говорило о том, что его репутация значительно улучшилась), он немедленно отказался от него. Свое решение Адамс объяснил в обычных возвышенных выражениях, ссылаясь на несовпадение политических взглядов с губернатором и его сторонниками. Их система, сказал он Сьюэллу, «несовместима со всеми моими представлениями о праве, справедливости и политике»[88]. Но этот отказ демонстрировал не только двойственное отношение карьериста к его социальному возвышению. Адамс потратил много лет на то, чтобы обратить на себя внимание бостонской элиты. Теперь, когда его наконец соизволили заметить и даже предложили должность на начальной ступени иерархии, он брезгливо отмахнулся от них.

Менее года спустя Адамс выразил это двойственное отношение к собственному социальному возвышению гораздо более открыто. 5 марта 1770 года британские солдаты в ходе уличной стычки убили пятерых бостонцев. «Чудовищная бойня», как ее тут же окрестили патриоты во главе с Сэмюэлем Адамсом, вероятно, была просто ужасной ошибкой. Но лидеры патриотов не собирались упускать шанс лишний раз напомнить народу о враждебности британского правительства. Большая коллегия присяжных Бостона предъявила солдатам, стрелявшим в толпу, и их командиру, капитану Томасу Престону, обвинение в убийстве. В городе, где не любили британских военных, обвиняемые не смогли найти ни одного адвоката, готового их защищать[89].

Почувствовав, что дело способно принести ему новую известность как человеку, который пришел на помощь людям, обвиняемым в преступлении и неспособным найти защиту, Джон Адамс согласился взяться за него. Он прекрасно понимал, что этим он восстановит против себя бывших союзников из числа лидеров патриотов, особенно своего дальнего родственника Сэмюэля Адамса. Кузен Адамс был движущей силой обвинения – его стараниями британских солдат отдали под суд, и он упорно добивался признания их вины. Он даже ежедневно присутствовал на заседаниях суда. В течение следующих нескольких недель он наблюдал с галереи, как Джон Адамс выстраивает блестящую защиту, убедительно доказывая, что капитан не отдавал приказ открыть огонь, а солдаты действовали в рамках самообороны против неуправляемой толпы. Присяжные Бостона, к неудовольствию Сэмюэля Адамса, оправдали капитана и почти всех солдат[90].

Двойственное отношение Адамса к собственному положению проявилось в этой последней юридической победе особенно ярко. Радуясь выигранному делу, он одновременно беспокоился, что защита капитана Престона навсегда рассорила его с патриотическим движением. Но вскоре стало ясно, что ему не о чем волноваться. Уважение, которое он заслужил за твердую приверженность своим принципам, с лихвой окупило неодобрение, которое он навлек на себя, взявшись защищать Престона. Репутация Адамса как красноречивого и надежного защитника прав колонистов не вызывала сомнений. Но его неуверенность в собственном положении и в том, какое место он занимает между двумя разными социальными кругами патриотов, никуда не делась[91].

После судебного процесса, связанного с Бостонской бойней, и отмены актов Таунсенда имперский конфликт почти на два года затих. Небольшие инциденты происходили только в портовых городах, где продолжалась бесконечная игра в кошки-мышки между имперскими налоговыми инспекторами и контрабандистами. Относительное спокойствие объяснялось в основном бездействием британского правительства, временно занятого другими делами. Даже Сэмюэль Адамс, при всем своем горячем стремлении к обострению конфликта, признавал, что ему остается лишь наблюдать и ждать, когда правительство сделает следующий ход[92].

В первые месяцы 1773 года затишье внезапно окончилось. Британская Ост-Индская компания, с конца XVII века управлявшая империей в Южной Азии, в начале 1770-х годов столкнулась с чередой взаимосвязанных кризисов. Отягощенная огромными долгами, компания не могла прибыльно продавать импортируемый ею чай. Британский кабинет министров посчитал, что сможет убить двух зайцев одним выстрелом, предоставив компании монополию на торговлю чаем в Северной Америке и создав для ее продукции закрытый от конкурентов рынок. Чтобы подсластить сделку для американцев, парламент снизил пошлины на импорт чая, фактически сделав чай Ост-Индской компании более дешевым, чем контрабандный голландский чай, к которому успели пристраститься колонисты.

Примечательным образом, несмотря на то что Чайный акт, вероятно, снизил бы цены для большинства американских потребителей, лидеры патриотического движения в колониях нашли причины воспротивиться ему. Они осудили акт, сочтя первым шагом к будущим налогам, предвестником «тирании». Они гневно заявляли, что создание чайной монополии поставит американцев в зависимость от Ост-Индской компании, и в будущем они не смогут противостоять росту цен и введению более высоких импортных пошлин. Памфлетисты в самых претенциозных выражениях призывали к сопротивлению. «Неужели вы, мои соотечественники, – вопрошал один из них в октябре 1773 года, – потерпите, чтобы эти негодяи… опутали вас цепями, выкованными для вас их злодейством?»[93]

Но если в идейных рассуждениях о коварстве Чайного акта лидеры патриотов выступали вполне уверенно, то их действия говорили о другом. Они, как и британское правительство, понимали, что большинству американских потребителей будет трудно устоять перед дешевым чаем. Если опыт с отказом от импорта чему-то и научил лидеров патриотического движения, так это тому, что не стоит рассчитывать, будто американские потребители станут выбирать товары на рынке, руководствуясь своими политическими предпочтениями. Лидеры патриотов имели возможность и были готовы платить дороже, чтобы добиться политической выгоды. Но они не могли ожидать, что другие будут поступать так же[94].

Хорошо известным результатом принятия Чайного акта и итогом оправданного беспокойства лидеров патриотов, отнюдь не уверенных в том, что они действительно смогут восстановить население против дешевого чая, стало так называемое Бостонское чаепитие, когда переодетые патриоты уничтожили доставленный в Бостон чай Ост-Индской компании. Как только стало ясно, что акт неизбежно вступит в силу, лидеры патриотов в крупных портах решили не допустить отгрузки чая. Это избавило бы широкую публику даже от тени соблазна покупать более дешевый чай. Когда в последние месяцы 1773 года суда с чаем начали прибывать в американские порты, местные патриотические комитеты, в некоторых случаях с помощью покладистых чиновников, заставляли их возвращаться в Англию или выгружали чай на берег и отправляли его под замок[95].

Однако Бостон создавал для патриотов отдельную проблему. Губернатор Томас Хатчинсон взял на себя обязательство отгрузить чай и обеспечить его поставку на рынок. Когда 28 ноября 1773 года в Бостон прибыло первое судно с чаем, началась шахматная партия с высокими ставками. Патриоты пытались сделать так, чтобы груз отослали обратно, а Хатчинсон и его союзники пытались официально отгрузить и продать его. Все участники этой борьбы знали: если и когда чай будет отгружен, он обязательно найдет покупателей. Но у Хатчинсона была козырная карта. Согласно правилам Бостонского порта, если в течение 20 дней по прибытии судна не будут уплачены пошлины на импорт, груз может быть конфискован и продан на аукционе. Именно это должно было произойти с чаем Ост-Индской компании 17 декабря, после чего он оказался бы на рынке. Лидерам патриотов был поставлен шах и мат[96].

Но, не желая проигрывать партию, лидеры патриотов Бостона решили действовать грязно и просто уничтожить чай. Не имея достаточно времени для решения проблемы, они предпочли устранить ее причину. Ночью 16 декабря люди, переодетые в костюмы индейцев, поднялись на борт трех кораблей, нагруженных чаем, приказали открыть люки и сбросили чай в гавань. Этот поступок ставил лидеров патриотов в неловкое положение. Предыдущие несколько лет они неустанно твердили, что собственность священна. Но, понимая, что возможности движения сильно ограничены и на самом деле их поддерживает далеко не большинство, они были вынуждены пойти на это. Их беспокойство очевидно. Истребители чая замаскировались, поскольку понимали, что их действия вопиюще незаконны и, вероятно, вызовут осуждение у значительной части населения. Они оказались правы. Хотя преданные патриоты в Бостоне и других городских центрах хвалили активистов, другие колонисты отнеслись к происшествию куда менее снисходительно. Жители одного из городов Массачусетса назвали уничтожение чая «неоправданным» поступком, подрывающим «всякий надлежащий порядок».

Реакция британского правительства на уничтожение чая Ост-Индской компании была быстрой и жесткой. Парламент принял четыре Принудительных акта с целью как следует наказать Бостон. Акт о Бостонском порте закрывал порт для любых торговых операций до тех пор, пока город не возместит Ост-Индской компании стоимость уничтоженного чая. Акт о правительстве Массачусетса существенно менял порядок управления колонией, расширяя полномочия губернатора и других назначенных королевской властью должностных лиц, а также отменяя выборы на ключевые должности, включая совет губернатора. Другие акты предписывали разместить в Бостоне войска и создавали механизмы судебного преследования в Англии нарушителей Навигационных актов, регулировавших торговлю и таможенные сборы[97].

Принудительные акты должны были отделить Бостон от других американских колоний, заклеймив его как одинокий очаг мятежа, и разрушить непрочные связи между отдельными частями патриотического движения. Но когда новости об этих актах достигли Северной Америки, стало ясно, что парламент и кабинет министров перестарались. Суровость актов произвела противоположное желаемому действие. Вместо того чтобы разъединить бостонцев, они дали им общий повод для негодования. Даже те бостонцы, которые раньше выступали против патриотического движения, согласились с пламенными словами Сэмюэля Адамса, что эти «жестокие» акты были не более чем попыткой «мести». Вместо того чтобы сделать Бостон изгоем, акты вызвали сочувствие к его бедственному положению у жителей других колоний. Слова поддержки и материальная помощь устремились вверх по побережью даже из таких отдаленных мест, как обе Каролины[98].

Атака британского кабинета министров на автономию и самоуправление колоний повлекла за собой призывы к организации всеобщего колониального конгресса, который должен был обсудить, как реагировать на этот новый вызов. Предложение о созыве конгресса первой выдвинула в конце мая 1774 года группа делегатов в палате бургомистров Вирджинии (выборном собрании колонии). Предложение сначала обошло все южные колонии. Летом избиратели Вирджинии, Мэриленда, Северной и Южной Каролины назначили делегатов на колониальные конвенты. На этих конвентах были выбраны делегаты для отправки на предложенный общий конгресс. Каждый из них также согласился с необходимостью снова начать бойкотировать импорт и экспорт с целью оказать давление на британское правительство. Многие конвенты начали брать на себя более широкие обязанности и пытались наладить прочные связи с другими колониальными конвентами[99].

Через несколько недель после заседания Провинциального конгресса Северной Каролины в августе 1774 года группа женщин из Эдентона, одного из крупнейших городов Северной Каролины, собралась, чтобы выразить поддержку предложению о бойкоте торговли с Британией. Более пятидесяти женщин подписались под резолюцией в поддержку Провинциального конгресса, выражая готовность сделать «все, что в наших силах, чтобы засвидетельствовать нашу искреннюю приверженность» отказу от импорта и экспорта. Текст этой резолюции появился в ряде колониальных газет и в лондонской прессе. Ее часто называют первой организованной политической акцией женщин во время Американской революции[100].

Женщины Эдентона, как и принадлежавшие к высшим слоям общества «сыны свободы» в 1760-е годы, задумывали свое политическое заявление как направляемое твердой рукой лидеров коллективное начинание. Первые четырнадцать подписей под резолюцией принадлежали представительницам одной из самых известных семей города и их подругам, среди которых были дочь бывшего губернатора колонии и мать английского баронета. Эти влиятельные дамы, вероятно, и были авторами резолюции. После того как текст резолюции был составлен и одобрен, они занялись сбором подписей, для чего привлекли представительную выборку белого женского населения города. Вероятно, это происходило в гостиных и домашних салонах, которые стали обычным явлением в господских домах XVIII века. Остальные подписи под резолюцией поставили женщины явно более низкого социального статуса. Например, Терезия Каннингем была женой капитана торгового судна, далее шли жены ремесленников и жены или вдовы содержателей постоялых дворов, при этом три участницы акции не умели писать собственные имена. Все эти подписи, добавленные позднее, создали видимость межклассовой поддержки резолюции[101].

5 сентября, как раз в то время, когда женщины из Эдентона собирали подписи под своей резолюцией, в Филадельфии начал работу Первый Континентальный конгресс. Создание этой первичной дискуссионной площадки для патриотических лидеров колоний сдвинуло приоритеты сопротивления и придало им общеконтинентальный масштаб. Однако расширение географии отнюдь не уменьшило разногласий внутри движения. Если раньше трудности создавало несовпадение устремлений богатых людей и рабочего класса в отдельных колониях, то теперь на первый план вышли разногласия между делегатами конгресса. Разумеется, люди, избранные в конгресс, были более или менее обеспеченными. Среди них не было нищих. Но размеры богатства и степень влияния делегатов, а также их ожидания по отношению друг к другу были очень разными. Плантаторы из южных колоний были в целом самыми состоятельными среди собравшихся и происходили из самых знатных семей, а делегаты центральных и северных колоний имели более скромное происхождение. (Джон Хэнкок, один из представителей от Массачусетса и самый богатый человек этой провинции, был тем исключением, которое только подтверждает правило.)[102]

В ходе работы первого конгресса быстро возникли разногласия по поводу реакции на Принудительные акты. В этих дискуссиях так или иначе постоянно всплывала тема богатства и привилегий присутствующих джентльменов. Первые дебаты в новом конгрессе были посвящены вопросу представительства: будут ли все колонии иметь одинаковое право голоса, или будет введено некое пропорциональное представительство? Томас Линч из Южной Каролины предлагал рассчитывать представительский процент с учетом богатства и численности населения колонии. Этот метод, очевидно, мог дать дополнительное преимущество Южной Каролине, где проживало немногочисленное свободное белое население и множество рабов. Но, кроме того, это предложение вполне соответствовало мировоззрению патрициев Южной Каролины, считавших, что они принадлежат к числу естественных лидеров колоний и их голос на общем совете должен звучать громче остальных. Тот факт, что конгресс не располагал сравнительными сведениями о богатстве и численности населения колоний, затруднял любые попытки организовать пропорциональное представительство, однако этот принцип снова вернулся в повестку дня десять лет спустя во время обсуждения Конституции США[103].

Несовпадение экономических интересов лидеров колоний спровоцировало новые разногласия, когда конгресс приступил к обсуждению программы отказа от импорта и экспорта. Делегат от Пенсильвании Томас Миффлин предложил ввести соглашение об отказе от импорта в действие с 1 ноября 1774 года – эта дата была удобна для торговцев Филадельфии. Ричард Генри Ли, выступавший от имени плантаторов Вирджинии, предложил отложить отказ от импорта и экспорта на неопределенный срок до 1775 года. Делегация от Массачусетса, отчаянно желавшая вновь открыть Бостонский порт, потребовала немедленного прекращения импорта и экспорта. В конце концов был выработан довольно неуклюжий компромисс, предусматривающий поэтапное введение бойкота, растянувшееся более чем на год. Почти единственным, с чем были готовы согласиться большинство делегатов, стала общая декларация прав, основной пункт которой заключался в нейтральном утверждении о необходимости предоставить колонистам все «права, привилегии и льготы свободных и прирожденных» англичан. Создав таким образом видимость единства, конгресс 22 октября 1774 года объявил о закрытии заседаний и намерении вновь собраться следующей весной[104].

Зиму 1774/75 года можно считать периодом наибольшего упадка американского патриотического движения. После окончания работы Первого Континентального конгресса североамериканцы «ополчились друг против друга, как никогда раньше». Колонисты никогда не отличались единством взглядов в отношении Британии и имели разные представления о том, как следует реагировать на те меры, которые она пыталась навязать своим американским колониям. Но до этого о несогласии с действиями патриотов громче всего заявляли представители колониальной администрации и их близкие сподвижники. Шаги, предпринятые первым конгрессом, особенно практические меры, касающиеся прекращения импорта и экспорта, разрушили это хрупкое единство. Яростная полемика против дальнейшего сопротивления британскому правительству изливалась из печатных станков во всех колониях. Пропасть между патриотическим движением и теми, кто выступал за примирение с британским правительством, становилась все шире. В довершение всех неприятностей стратегические и тактические аспекты бойкота торговли с Британией выявили глубокие разногласия внутри патриотического лагеря[105].

Одновременно с этим британская общественность также начала возмущаться растущими притязаниями американских патриотов. События 1773 и 1774 годов, особенно Бостонское чаепитие и Принудительные акты, сблизили американских патриотов. Но в Англии они произвели совершенно иное действие: отдельные британские общественные деятели и группы, до этого поддерживавшие колонистов, отвернулись от них. Поскольку американские патриоты, по-видимому, отвергали имперскую власть в любых видах, британским политикам становилось все труднее сочувствовать им. В январе 1775 года знаменитый публицист Сэмюэль Джонсон обнародовал памфлет с едким названием «Налогообложение – не тирания», задуманный в качестве «ответа так называемому Американскому конгрессу». Джонсон яростно осуждал американских колонистов как «мятежников и бунтовщиков» и призывал британский парламент утвердить свою власть и суверенитет «силой», если это необходимо[106].

В набирающую обороты трансатлантическую полемику также оказались втянуты патриотки из Эдентона, чьи попытки организовать коалицию подверглись яростному порицанию. Вскоре после публикации их резолюции в лондонской прессе несколько журналов напечатали карикатуру, высмеивающую их и, в более широком смысле, все американское патриотическое движение. Карикатура под названием «Общество патриотичных дам» изображала разношерстную группу женщин и немногочисленных мужчин в элегантном салоне. Выбор места действия примечателен. Ни в самой резолюции, ни в лондонских газетах, опубликовавших ее текст или новости о ней, не говорилось, что она была составлена или подписана в гостиной или ином частном помещении подобного рода[107]. Но прочитавший резолюцию карикатурист, очевидно, без труда смог вообразить недостающие детали. Культурная стратегия, к которой обратились женщины Эдентона, была слишком хорошо известна на другом берегу океана.

Совместив резолюцию и светский салон, анонимный карикатурист далее мог без труда эксплуатировать сложившийся за предыдущие сто лет обширный визуальный словарь, закрепивший за ними самые скабрезные и порочные ассоциации. Очевидным источником вдохновения для британского карикатуриста стал Уильям Хогарт, любивший изображать в своих работах неряшливые интерьеры с домашними питомцами и полуодетыми капризничающими детьми. Гравюры Хогарта, в свою очередь, отсылали к полотнам Яна Стена, голландского художника XVII века, чьи сумбурные (хотя в основном счастливые) домашние сцены до сих пор служат в Нидерландах олицетворением домашнего беспорядка, который так и называют – huishouden van Jan Steen[108].

Общество патриотичных дам (1774). Из коллекции Метрополитен-музея

Используя визуальный язык этих художников, автор «Общества патриотичных дам» как бы предполагает, что резолюция была создана и подписана в условиях, крайне далеких от той возвышенности, которую подразумевал тон документа. Повсюду мы видим признаки беспорядка. На полу под столом сидит ребенок, играющий с едой или чайным подносом. Ребенка лижет в щеку собака, которая одновременно поднимает ногу и орошает обильной струей мочи груду сваленных на полу чайных коробок. За столом, где подписывается резолюция, – на бумаге отчетливо видно слово «торжественно» – мужчина обнимает и целует женщину, держащую перо. Подобные проявления чувств были крайне нетипичными для изобразительного искусства XVIII века и, в сущности, не встречались нигде, кроме картин порнографического характера. У одной из центральных женских фигур в группе явно мужеподобные черты лица.

Карикатурист постарался показать, что в этом салоне царит не только физический, но и социальный беспорядок. Для этого он ввел в картину примечательно разнообразный круг женщин. Женщины из главной группы и еще несколько в глубине комнаты одеты по последней моде. Их высокие прически, платья с лентами и роскошные чепцы выдают в них светских дам. Но пьющие чай фигуры на заднем плане – возможно, гости или случайно зашедшие неблизкие знакомые – выглядят гораздо менее изящно. Они одеты старомодно, в стиле прошлых десятилетий, а отсутствие украшений дополнительно подчеркивает их более низкий социальный статус[109].

Карикатурист также, несомненно, знал кое-что о Северной Америке, поскольку позволил себе еще одну, особенно острую шпильку в адрес патриотов. Между двумя фигурами в главной группе стоит рабыня. Обмотанная тканью голова темнокожей женщины изображена с необычной для этого художника точностью и выразительностью: так же подробно нарисованы только две другие центральные фигуры, знатные белые женщины. Внимательный, пристальный взгляд рабыни устремлен на рукопись резолюции на столе. В руках она держит перо и чернила. Очевидно, она подает их тем, кто подписывает документ, но поднос, на котором они лежат, находится в ее руках.

Отводя рабыне столь заметное место на картине, художник явно рассчитывал вызвать взрыв возмущения. В рабовладельческих обществах респектабельность социальных пространств прямо зависела от того, насколько надежно доступ в них был закрыт для небелых женщин. Добавив на сцену рабыню, к тому же держащую в руках письменные принадлежности, орудие грамотности, карикатурист намекнул, что знатные женщины из Эдентона нарушили одно из главных правил приличного общества, и одновременно поставил под сомнение респектабельность всего их политического начинания[110].

Обличительный пафос карикатуриста имел, по-видимому, две цели. Одной из них были сами женщины Эдентона. Как патриоты, так и их оппоненты одинаково усердно старались отстранить женщин от политики, и карикатура вполне отражает эти устремления. Упрекая женщин в мужеподобности, нелепом или неприличном поведении, политические деятели стремились вынудить их отказаться от участия в политике[111]. В более широком смысле, однако, карикатурист обвинял американское сопротивление в целом, подразумевая, что все движение, а не только небольшая группа женщин из Северной Каролины имеет сомнительный характер и не заслуживает доверия. Дворянская культура общения XVIII века, изначально давшая женщинам возможность выступить со своим политическим заявлением, одновременно дала способ дискредитировать его.

Внутренние разногласия американского патриотического движения в сочетании с убийственным презрением с другого берега Атлантики создали в колониях подавленное и мрачное настроение. Эту атмосферу отчасти отражает письмо Абигейл Адамс к ее подруге Мерси Отис Уоррен в феврале 1775 года. «Мое сердце трепещет в тревоге», – писала она. Колонии погружены в «почти осязаемую тьму», которая «угрожает поглотить всех нас и привести к общей гибели». Она боялась, что у североамериканцев не остается другого выхода, и им придется «взяться за меч»[112]. Коротко говоря, когда в последние дни апреля 1775 года в Филадельфии начал работу Второй Континентальный конгресс, ситуация выглядела для патриотов отнюдь не многообещающей.

Но на помощь патриотам снова пришло британское имперское правительство. На этот раз провидение явило себя в лице генерала Томаса Гейджа, назначенного губернатором Массачусетса в 1774 году. Поскольку после вступления в силу Принудительных актов в провинции начало медленно разгораться восстание, реальная власть Гейджа, по сути, заканчивалась за пределами Бостона. По всей колонии значительные группы населения отказывались сотрудничать с существующими властями, закрывали суды и выбирали представителей в патриотический провинциальный конгресс. Гейдж, все это время ожидавший из Лондона четких указаний относительно своих дальнейших действий, фактически никак не пытался помешать коллапсу королевской власти.

В начале апреля 1775 года он получил от кабинета министров уведомление о том, что ему следует более активно заняться подавлением восстания. Через несколько дней он привел в действие план захвата тайника с оружием и пушками, которые провинциальный конгресс спрятал в городе Конкорд недалеко от Бостона. Вечером 18 апреля колонна британских солдат вышла из Бостона. Люди из окрестных городов, заранее предупрежденные посыльными, собрались, чтобы дать военным отпор. На городском поле Лексингтона по дороге в Конкорд около 70 колониальных ополченцев встали на пути британских солдат. Раздались выстрелы, и через несколько минут восемь американских ополченцев были мертвы. Новости об этих «варварских убийствах», как их окрестили патриоты, быстро распространились в Новой Англии и по всем колониям[113].

Похожие сцены разыгрывались весной и в других колониях. В Вирджинии королевский губернатор Джон Мюррей, граф Данмор, обострил конфликт с патриотическими лидерами. В апреле, всего через несколько дней после столкновения в Лексингтоне, лорд Данмор послал войска, чтобы захватить пороховые склады провинциального конгресса. В Нью-Йорке инициативу взяла в свои руки патриотически настроенная толпа: люди напали на местный арсенал, забрали найденное там оружие и порох и роздали их населению. В Филадельфии организовали отряды ополчения и начали проводить строевые учения; генеральная ассамблея Пенсильвании неохотно выделила средства на покупку военного снаряжения. В кратком торжествующем письме, отправленном Абигейл Адамс в последний день апреля, Джон Адамс сообщил, что открытые боевые действия быстро склонили общественное мнение всех колоний на сторону патриотов. «Лорд Норт позаботился о нашем успехе», – писал он, имея в виду британского премьер-министра, который назначил Гейджа губернатором и которого Адамс считал главным творцом бойни в Лексингтоне[114].

Собравшийся 10 мая Второй Континентальный конгресс быстро принял решение о создании объединенных вооруженных сил колоний. Континентальный конгресс рекомендовал провинциальным конгрессам набирать ополченцев, якобы для оборонительных целей. Сам Континентальный конгресс сформировал комитет, которому было поручено обеспечить военные поставки. 15 июня конгресс назначил главнокомандующим континентальными силами Джорджа Вашингтона, делегата от Вирджинии и бывшего полковника ополчения этой колонии. Вашингтон поехал на север и в начале июля 1775 года на окраине Бостона принял командование армией, находящейся в зачаточном состоянии. Хотя по европейским меркам ее вряд ли можно было считать серьезной боевой силой, само существование армии – важный шаг к независимости от Британии[115].

Сразу после начала боевых действий свою сторону конфликта начали открыто выбирать темнокожие американцы. Большинство из них жили в южных колониях, от Вирджинии до Южной Каролины и Джорджии, – и большинство из них встали на сторону империи. Не стоит забывать, что все это время патриотическое движение упорно отказывалось принимать в свои ряды темнокожих американцев. Лидеры патриотов приложили немало усилий, чтобы убедить себя и наблюдателей по ту сторону Атлантики, что они не собираются нарушать существующие кастовые порядки. Общины рабов на плантациях и фермах, годами следившие за развитием имперского кризиса, должны были хорошо это понимать. В начале 1770-х годов вопрос, как много рабам известно о трансатлантическом конфликте, постоянно беспокоил плантаторов, и уже в 1773–1774-м появились убедительные признаки, что некоторые рабы очень хорошо осведомлены о происходящем. Некоторые даже рассчитывали, что конфликт даст им шанс обрести свободу. Джеймс Мэдисон, плантатор из Вирджинии и будущий президент, в переписке косвенно упоминал, что среди рабов в Вирджинии, возможно, существует заговор и они собираются приветствовать британские войска[116].

Начало войны в 1775 году открыло для рабов, стремившихся получить свободу, новые возможности. Британское правительство, осознавая расово ограничительный характер американского патриотического движения, увидело в этом шанс привлечь массу новых сторонников. Приведенные в боевую готовность британские колониальные правительства обратились к рабам как к потенциальным союзникам в своей борьбе против патриотов-плантаторов. В Вирджинии королевский губернатор лорд Данмор рассматривал возможность вербовки рабов в обмен на освобождение. В ноябре 1775 года он издал прокламацию, предлагавшую свободу рабам и ограниченно свободным слугам, которые согласятся служить британской короне. Тысячи рабов, откликнувшись на призыв, бежали к британским позициям. Некоторые из них вошли в сформированный Данмором знаменитый и внушающий страх Эфиопский полк, который участвовал в ряде сражений в Вирджинии и других местах в 1775–1776 годах. В целом в армию империи вступило, по всей вероятности, в четыре раза больше чернокожих американцев, чем было зачислено в патриотическое ополчение[117].

Однако Данмор и другие британские командиры, хотя и были довольны военной помощью бывших рабов, во многом разделяли предрассудки американских патриотов. Служба на благо империи не могла, по их мнению, отменить существующий кастовый порядок. Британские командиры не обеспечили бывшим рабам той защиты и помощи, которых многие из них ожидали и которые были им обещаны. Они не раз бросали на произвол судьбы чернокожих мужчин и женщин, которые бежали, чтобы вступить в ряды британской армии[118].

С новым созывом Континентального конгресса в Филадельфии в сентябре 1775 года кризис непрерывно нарастал. В августе король Георг издал прокламацию, официально объявив, что колонии находятся в состоянии мятежа. Вскоре после этого он и кабинет министров решительно отвергли последнюю отчаянную попытку конгресса призвать к миру – так называемую «Петицию оливковой ветви». Спустя недолгое время парламент принял Запретительный акт, объявляющий о торговой блокаде восставших американских колоний. В кабинете министров шло предварительное обсуждение вопроса об отправке в Северную Америку еще 20 000 солдат для подавления мятежа. Конгресс и провинциальные ассамблеи с переменным успехом пытались переиграть британское правительство. В октябре и ноябре конгресс рекомендовал нескольким колониям создать собственные правительства. Комитеты конгресса начали все более уверенно исполнять обязанности руководящих органов и приступили к поискам потенциальных союзников за рубежом[119].

К декабрю 1775 года большинству лидеров американских патриотов было ясно, что окончательный разрыв с Британией не за горами. Почти во всех отношениях колонии уже вели себя как независимые государства. В первые недели января 1776 года из печати вышла книга Томаса Пейна «Здравый смысл». В ней автор настойчиво и аргументированно доказывал, почему необходимо официально объявить об отделении колоний от Британии. Пейн яростно осуждал монархию в целом и британскую монархию в частности. Он также пытался внушить своим читателям, что конец британского правления в колониях неизбежен. «Есть нечто абсурдное, – размышлял он, – в предположении, что континент будет вечно управляться островом. Власть Великобритании над этим континентом, – утверждал он, – рано или поздно должна закончиться»[120].

Для американских колонистов провозглашение независимости было в лучшем случае шагом в неизвестность. В худшем оно могло оказаться прыжком в бездну, который закончился бы катастрофой для всех участников. Состоятельные лидеры патриотов в конгрессе, которые могли многое потерять, если бы движение потерпело неудачу, много размышляли об этом. В ходе частных встреч и публичных собраний они искали способ объединить колонии, невзирая на их экономические и социальные различия. Неизбежность, которую чувствовал Пейн, ощущение предрешенного исхода подталкивали их вперед. В начале июня делегат от Вирджинии Ричард Генри Ли, старший брат Артура Ли, представил конгрессу резолюцию о независимости. Делегаты отложили ее рассмотрение, но сформировали комитет, чтобы составить план декларации. Результат – Декларация независимости – была принята конгрессом 2 июля 1776 года. Два дня спустя, 4 июля, в Филадельфии была публично провозглашена независимость Америки.