21 августа 1820 года выступившая из Чили армия под командованием генерала Хосе де Сан-Мартина совершила высадку на побережье Перу. В течение следующих десяти месяцев самопровозглашенная «Перуанская освободительная армия», состоящая из солдат, принадлежавших к нескольким расовым и кастовым группам, медленно, но верно продвигалась вперед, захватывая опорные пункты лоялистов вдоль побережья. В июне 1821 года армия вошла в столицу Лиму, а 15 июля 1821 года Сан-Мартин объявил о независимости Перу от Испании. Чуть меньше месяца спустя, 12 августа, он издал указ о постепенном освобождении порабощенного населения Перу.

То, что в 1821 году в Перу соединились такие обстоятельства, как дееспособная армия, могущественный военачальник и указ об освобождении рабов (и все это в близком соседстве с декларацией независимости), не было случайностью. Исследователи независимости Испанской Америки давно признали, что военный конфликт занимал в этом процессе крайне важное место. Традиционные нарративы, связанные с освободительными движениями, особенно подчеркивали ведущую роль харизматических каудильо (примерный перевод «сильные люди»), в числе которых был и Сан-Мартин. Этот политический шаблон использовали, чтобы объяснить, почему независимые южноамериканские государства оказались предположительно менее стабильными и менее демократичными, чем постреволюционные государства Северной Америки и Европы. Ученые также связывали медленную отмену рабства в испаноязычных Америках с предположительно исключительными обстоятельствами ранней государственности в Латинской Америке, особенно с либеральными взглядами некоторых каудильо и необходимостью ведения череды затяжных войн.

Однако эти особенности испано-американских движений за независимость не были такими уж исключительными. В Европе после 1800 года революции круто повернули в сторону воссоздания системы единоличного правления и соответствующих институтов. Власти Гаити после обретения независимости сочли необходимым ограничить осуществление политических прав граждан и поддерживать репрессивный режим труда в интересах сохранения коллективной свободы островного государства. Это был не столько контрреволюционный поворот – в конце концов, эту политику диктовали лидеры с безупречным революционным прошлым, – сколько приоритет одного вида свободы над другими. Северную Америку, находившуюся под однопартийным правлением демократов-республиканцев, вряд ли можно было назвать намного более прогрессивной. Там медленное расширение избирательного права для белых мужчин сочеталось с радикальным сокращением доступа к официальной политике практически для всех остальных социальных групп, особенно афроамериканцев, и сопровождалось ростом и укреплением режима американского рабства. Испанская Америка была не аномалией, а типичным примером второй революционной волны.

Три фактора, которые сошлись в Перу летом 1821 года – харизматический генерал, социально разнообразная армия и освобождение рабов, – каждый по-своему отражали характерный габитус и привычки революционеров второй волны. Условием существования Перуанской освободительной армии было типичное для начала XIX века принятие социальной мобильности и свободное межклассовое взаимодействие, особенно среди мужчин. Армия функционировала, потому что вступившие в нее мужчины были готовы объединять усилия и действовать сообща с представителями других рас, каст и классов. Это принятие социальной мобильности вряд ли имело какое-то отношение к идеологическим особенностям движений за автономию или независимость – если уж на то пошло, армии лоялистов отличались намного большим расовым и кастовым разнообразием.

Генералы, сыгравшие важную роль в формировании армий и их мобилизации для достижения независимости, включая Сан-Мартина и Симона Боливара, и такие люди, как лидер движения за независимость Аргентины Мануэль Бельграно, были детьми революции. Они, как и Наполеон, понимали, что основу их власти составляет не унаследованное положение в обществе, а их личные качества и индивидуальные достижения, скрепленные поддержкой масс. Постепенное освобождение рабов было следствием тех трудностей, которые испытывало это поколение, размышляя о постоянстве социальной иерархии. Законодатели и лидеры эпохи независимости глубоко тяготились концепцией наследственного статуса. Но многие из них также опасались последствий быстрого повышения социальной мобильности. Найденное ими решение – свободу получали только дети рабов, родившиеся после определенной даты, – вполне отвечало духу их поколения. Эта стратегия и законодательство, благодаря которому она была осуществлена, неявно (а иногда вполне явно) отражали собственный опыт революционеров, обучавшихся революционной политике в течение предыдущей четверти века.

Помимо участия в испано-американских движениях за независимость, вооруженные силы играли немалую роль в таких непростых и далеко не однозначных политических процессах, как восстания и мятежи. На протяжении примерно полутора лет после принудительного отречения испанских королей весной 1808 года политическая власть в Испанской Америке находилась в состоянии анабиоза. Почти все вице-короли и подчиненные им королевские чиновники оставались на своих местах и продолжали действовать от имени короны. На поверхности ситуация выглядела мирно. Но это был настороженный мир, полный опасений и неуверенности в дальнейших событиях. Этот непрочный мир разрушился в начале 1810 года, примерно в то время, когда проходили выборы в кортесы Кадиса. С разницей в несколько недель в апреле и мае кабильдо Буэнос-Айреса и Каракаса (уязвимый для вторжения портовый город в генерал-капитанстве Венесуэла) оттеснили от власти местных королевских чиновников и создали новые правительства. При этом оба города поторопились заявить, что не пытаются таким образом провозгласить свою независимость[698].

В течение следующего года десятки городов в разных областях Южной Америки последовали примеру Каракаса и Буэнос-Айреса. От Кали и Санта-Фе-де-Богота в Новой Гранаде (нынешняя Колумбия) до Сантьяго далеко на юге в Чили локальные восстания свергали королевских чиновников от имени суверена. Но пока в одних городах назначенных королем чиновников свергали, в других городах и поселениях лоялисты укрепляли свои позиции. Вице-королевство Перу под искусным руководством вице-короля Абаскаля некоторое время оставалось целиком в руках лоялистов, однако многие другие города и регионы лоялистов находились в близком соседстве с центрами восстания. Монтевидео, расположенный на другом берегу реки Плата прямо напротив Буэнос-Айреса, превратился в вооруженный лагерь лоялистов и непосредственно угрожал мятежному городу через устье реки. В Новой Гранаде прибрежный город Санта-Марта сохранял верность существующим королевским властям. Между регионами лоялистов существовали значительные отличия: некоторые с головой ушли в реваншизм, в то время как другие сохраняли королевских чиновников скорее по привычке или из соображений удобства.

Независимость Южной Америки (1808–1825)

В условиях подобного мозаичного распределения лоялистских и мятежных городов, поселков и регионов обе стороны стремились быстро наращивать армии, способные как нападать, так и обороняться. Вскоре почти весь континент был охвачен междоусобицами. Во многих случаях это были микроконфликты между соседними городами, оказавшимися по разные стороны политического водораздела. В других случаях речь шла о полномасштабных военных экспедициях – в числе самых ярких была кампания Буэнос-Айреса по завоеванию Верхнего Перу. Военные действия, в свою очередь, вели к еще большей политической радикализации обеих сторон. К 1811 году Венесуэла и Новая Гранада отказались от претензий на автономию и официально объявили себя независимыми республиками. Многочисленные более мелкие регионы и отдельные города пытались использовать беспорядки в империи как предлог, чтобы избавиться от гнета региональных столиц и королевских наместников.

В следующие четыре года, 1812–1816, первоначальный всплеск восстаний, борьбы за независимость и военного противостояния сменился решительным возвращением власти империи на всем континенте. Республики в Венесуэле и Новой Гранаде рушились, возрождались и снова рушились. В 1814 году, после краха европейских завоевательных походов Наполеона, Фердинанд VII был восстановлен на испанском престоле. Он и его советники немедленно попытались обратить вспять политические изменения последних шести лет. В начале 1815 года большой экспедиционный корпус выступил из Испании, чтобы отвоевать Южную Америку. В ходе «стремительной и бескомпромиссной кампании» королевские войска под командованием генерала Пабло Морильо восстановили контроль над Новой Гранадой и Венесуэлой. Отдельная военная кампания в Чили позволила подавить местное движение за автономию. Из основных мятежных регионов выстоял только Рио-де-ла-Плата, но его война в Андах с лоялистскими силами из Перу шла не очень хорошо.

В течение пяти лет, начиная с 1816 года, повстанцы возвращали себе инициативу, сначала медленно, затем все быстрее. На севере армии под командованием Симона Боливара, сражавшиеся во имя снова возродившегося республиканского режима, постепенно вернули Венесуэлу и Новую Гранаду. На юго-востоке Буэнос-Айрес в 1816 году наконец провозгласил независимость от Испании. Его армии также начали добиваться успехов в борьбе с лоялистами, сначала по соседству, а потом все дальше. В Чили армия возрожденной республики очистила провинцию от сил лоялистов, а затем совершила наступление на Перу на севере. В 1821 году Сан-Мартин завоевал Перу, последний крупный оплот испанской имперской власти в Южной Америке, и объявил его независимым государством.

Как почти везде в атлантическом мире в эпоху революций, вооруженные силы играли существенную роль в защите, расширении и консолидации революционной политики. Создание армий повсеместно приводило к определенному уровню народной мобилизации, повышению социальной мобильности и свободному взаимодействию в их рядах. Это, несомненно, происходило в североамериканской Континентальной армии 1770-х и 1780-х годов и еще активнее – во французской революционной армии 1790-х годов. Наполеоновская эпоха многократно усилила эти аспекты участия революционной армии в формировании общественных движений. Такие же изменения военная мобилизация вызвала во время испано-американских революционных войн: вооруженные силы формировались путем массовой мобилизации населения, что способствовало долговременной милитаризации общества, а сами армии превращались в пространство дальнейшего социального смешения. Поскольку армии состояли почти исключительно из мужчин, это способствовало укреплению возникшей ранее в революционный период связи между мужской социализацией и гражданской ответственностью.

Ополчения и регулярные армии были привычной частью жизни в Испанской Америке колониальной эпохи. В XVII и начале XVIII века большую часть военной силы в Испанской Америке составляли местные ополченцы. Хотя законы со временем менялись, в целом ожидалось, что физически крепкие главы хозяйств в каждом городе или поселке будут готовы защищать его с оружием в руках. Мужчины, отвечающие этим требованиям, были организованы в сложную систему отрядов ополчения, структурно оформленных так же, как гражданские корпорации. Эти корпорации наряду с гильдиями и религиозными обществами (братствами) играли важную роль в официальных церемониях и в поддержании повседневного порядка городской жизни в Испанской Америке. Немалая практическая польза отрядов ополчения в организации городской жизни, однако, не означала, что они будут так же полезны в военном отношении. В качестве военной силы ополчение отличалось «провербиальной неэффективностью» – было хорошо известно, что оно не способно противостоять дисциплинированным войскам. Возможно, отчасти по этой причине в XVIII веке испанское правительство постепенно увеличивало численность гарнизонов, размещенных в Испанской Америке. Однако регулярные войска, отличавшиеся намного большей боеспособностью, все же оставались относительно малочисленными: в 1780–1790-е годы во всей Испанской Америке их было около 30 000 человек[699].

С 1808 года во многих регионах Испанской Америки начался процесс военной мобилизации. В силу общей политической раздробленности после 1808 года на континенте не появилось ничего похожего на централизованные системы вербовки новобранцев, созданные режимом Наполеона. Каждый автономный город и регион организовывали свой собственный военный набор. Эта децентрализация, если рассматривать ее с точки зрения региона в целом, не делала военный набор менее эффективным. Некоторые даже утверждали, что крайняя локализация военного набора, наоборот, могла значительно усилить его эффективность – мужчинам было намного сложнее избежать службы, когда потенциальных рекрутов набирали буквально их соседи. Глубина мобилизации хорошо видна как в абсолютных, так и в относительных цифрах. Согласно подсчетам одного ученого, в Рио-де-ла-Плата в конце 1810-х годов в вооруженные силы (ополчение или регулярную армию) была зачислена почти половина взрослого мужского населения. Для сравнения: Франция во время levée en masse 1793–1794 годов смогла поставить под ружье максимум одного из девяти человек. В Новой Гранаде размеры вооруженных сил сторонников автономии за пять лет (1817–1822) выросли впятеро, с 5000 до >25 000 человек. Массовый набор позволил создать армии беспрецедентных для региона размеров. Возможно, они несколько блекнут в сравнении с наполеоновскими армиями, численность которых была намного больше в абсолютном выражении. Но источником наполеоновских армий служило намного более многочисленное население. Масштаб испано-американских армий, численность которых достигала порядка десятков тысяч, в пропорциональном выражении был таким же внушительным, как и у европейских армий[700].

Испано-американский военный призыв 1810-х годов, как и европейские призывы Наполеоновской эпохи, оказал глубокое и всестороннее воздействие на общество в целом. По словам одного ученого, он привел к постепенной «милитаризации гражданского общества». Для южноамериканцев опыт мобилизации был во многих отношениях новым. За исключением нескольких ключевых портов материка, обращенных к Карибскому морю, Южная Америка в колониальный период не подвергалась регулярным угрозам со стороны вражеских армий. Крупномасштабная военная вербовка так или иначе отразилась на всем общественном порядке. В Буэнос-Айресе, где очень многие представители городского рабочего класса были вынуждены поступить на военную службу, коллективный военный опыт дал этой группе новые преимущества во внутригородской политической борьбе. Дело было не столько в том, что они могли действовать как внутренние вооруженные силы (хотя такое тоже случалось), сколько в том, что опыт военной службы повысил их моральный авторитет и дал им риторическую платформу для достижения своих целей. С другой стороны, крупномасштабная мобилизация принесла с собой те же социальные и экономические проблемы, что и в Европе: трудности снабжения, дезертирство из армии и насилие со стороны солдат, временно свободных от службы, а также необходимость поддерживать домохозяйства в отсутствие мужчин, занятых на войне[701].

Начавшаяся после 1808 года массовая мобилизация одинаково затронула лоялистские города и регионы, причем проходила в них практически так же, как у их противников. Наиболее очевидным это сходство было в Новой Гранаде, где многим лоялистским городам пришлось формировать армии с нуля, чтобы ответить на вызов, брошенный им в 1809–1810 годах недавно вооружившимися автономистами. В 1809 году, когда в Новой Гранаде начались первые военные столкновения, королевские чиновники из Пасто (нынешняя Колумбия, недалеко от границы с Эквадором) успешно договорились о мобилизации местных индейских общин, чтобы помешать запланированному нападению автономистов с юга. Два года спустя, в 1811 году, кабильдо в городе Попаян, на который напали силы близлежащей Конфедерации городов долины Каука, разработал план вербовки рабов. Кабильдо обещал рабам свободу в обмен на военную службу – это многое говорило о том, до какой степени лоялисты были готовы пойти против сложившегося общественного порядка ради мобилизации людских ресурсов[702].

Как показывают примеры индейцев и рабов, завербованных в солдаты в Новой Гранаде, одной из отличительных и примечательных черт южноамериканской военной мобилизации было ее значительное расовое и этническое разнообразие. Подобное разнообразие в военном контексте не было новым в Испанской Америке. В регионе существовала давняя традиция службы цветных людей и индейцев в вооруженных силах Испанской империи. Более того, с точки зрения других европейских империй то, что испанская корона в колониальный период привлекала на службу небелых солдат, выглядело достаточно незаурядно. В странах Карибского бассейна и колониальной Мексике, например, большую часть колониального периода ополчение состояло в основном из свободных цветных людей. К цветным солдатам относились иначе, чем к белым, – это в равной мере касалось оплаты, возможностей занимать командные должности и условий службы. В некоторых регионах цветным солдатам поручали самую тяжелую или опасную работу. Однако даже там, где к цветным относились иначе, чем к белым, они получали связанные с военной службой значительные преимущества, включая право носить оружие и (в некоторых случаях) те юридические привилегии, которые предоставлялись военнослужащим[703].

И лоялисты, и автономисты (и позднее республиканцы) одинаково опирались на давнюю традицию военной службы свободных цветных людей. Свободные цветные люди составляли важную часть почти всех армий эпохи независимости и служили на всех театрах военных действий. Действительно, они были столь вездесущи, что их присутствие почти не вызывало замечаний или возражений. Намного более спорным представлялось активное привлечение в армию порабощенных людей. Кабильдо Попаяна сделал только первый шаг в этом направлении. Хотя точные цифры найти нелегко, ясно, что в 1810-х и начале 1820-х годов военную службу несли «тысячи» рабов. Генералы и другие должностные лица обещали рабам свободу в обмен на добровольное вступление в армию. Поскольку эти обещания часто нарушались, а военная служба была в Испанской Америке не единственным способом обрести свободу, желание добровольно записаться в армию, по-видимому, посещало не многих рабов. Поэтому армии нередко набирали рабов, фактически покупая их у хозяев. Это создало в республиканских армиях парадоксальный феномен: рабов заставляли служить во имя самопровозглашенного освободительного движения[704].

Классовое и кастовое разнообразие южноамериканских армий создавало возможности для возникновения новых видов социального равенства между мужчинами. В этом смысле армии эпохи независимости в Южной Америке могли быть даже более мощным двигателем социального равенства, чем армии революционного Гаити. Трудно определить с какой-либо степенью точности, насколько служба в испано-американских армиях раздвигала или смягчала расовые, этнические и классовые границы. Конечно, в них были случаи товарищества и социального смешения. Однако расовые и классовые различия среди тех, кто служил в армиях, не исчезали ни во время войны, ни после – ветераны южноамериканских вооруженных сил вовсе не обязательно были глашатаями равенства. Более того, любое уравнивающее и уравнительное воздействие армейской службы распространялось только на граждан или подданных мужского пола[705].

С несколько большей определенностью можно утверждать, что социальное разнообразие южноамериканских армий обусловило их уникальную символическую роль, особенно при республиканских режимах, возникших после 1810 года. Армия могла символически представлять суверенный «народ». Одна из досадных проблем молодых независимых республик Испанской Америки заключалась в необходимости отыскать в условиях постоянной гражданской войны тот фиктивный «народ», который республиканское правительство называло истинным источником суверенитета и власти. Революционные армии, как утверждает Клеман Тибо, исключительно хорошо подходили на роль условного «воплощения Народа», выступающего в виде единого и однородного источника суверенной власти. В этом смысле они напоминали армию Гаитянского королевства Анри Кристофа, которая также заменяла собой народ в целом[706].

Коротко говоря, военная мобилизация стала важнейшим двигателем крупномасштабной политической организации, сопровождавшей развитие имперского кризиса в Испанской Америке. Мобилизация глубоко затронула все общества континента, вовлекая в политическую борьбу самые разные слои населения и представителей всех классов и каст.

В 1810-е годы в республиканских армиях Южной Америки зародилось новое поколение лидеров. Наиболее выдающимися представителями этой группы были Симон Боливар, Хосе де Сан-Мартин и Мануэль Бельграно. Боливар действовал на севере, в Новой Гранаде и Венесуэле, Сан-Мартин и Бельграно – в Буэнос-Айресе и Южных Андах. Все трое совмещали роли политических и военных лидеров и имели свой собственный уникальный стиль руководства. В то время, когда Испанская Америка переживала стремительные политические и военные изменения, эти республиканские генералы-патриоты играли в происходящем исключительно важную роль – каждый из них стал краеугольным камнем в основании прочного политического режима.

Особая роль генералов-патриотов в Южной Америке с 1810-х годов и далее имела явные аналоги в прошлом революционной эпохи. Как утверждает Дэвид А. Белл, атлантическая революционная эпоха ускорила процесс формирования в странах Атлантики новой модели харизматического политического лидера. Разумеется, примеры выдающихся людей, способных вести других за собой, существовали и до этого, но распространение в XVIII веке языка сентиментальных чувств в сочетании с быстрым развитием печати создали условия для появления совершенно нового образа лидера. В его основе лежала мифологизация предположительно исключительных человеческих достоинств, воинских и не только. Первый такой случай был отмечен в связи с личностью Паскуале Паоли, героя борьбы за независимость Корсики в 1760-е годы. В течение следующих 40 лет, утверждает Белл, Джордж Вашингтон, Наполеон Бонапарт и Туссен-Лувертюр опирались на эту модель харизматического авторитета с целью создания, организации и дальнейшего руководства революционными политическими движениями. Этой традиции также следовали Боливар и, в меньшей степени, Сан-Мартин и Бельграно[707].

Центральную роль в этой новой форме власти играла идея, что источником авторитета лидера является не высокое происхождение или дарованное Богом право, а его исключительные личные качества, признанные и подтвержденные последователями. Неслучайно эти лидеры не происходили из правящих домов. Наполеон, Вашингтон и Боливар были в буквальном смысле «в поместье рождены», но не имели никакого отношения к политическим династиям, а Лувертюр и вовсе родился в рабстве. Осознавая важную роль личных качеств и общественного признания в этой новой форме власти, мы можем понять, почему многие из этих лидеров свернули к единоличному правлению. В конце концов, человеку, привыкшему к восхищению его личными достоинствами и дарованиями, было совсем не сложно прийти к выводу, что бразды правления лучше собрать в собственных руках.

Однако, хотя южноамериканские генералы-патриоты продолжали традиции героических лидеров прошлого, они делали это совсем иначе, чем Вашингтон и Лувертюр. Особенно поучительно выглядит их отличие от Джорджа Вашингтона. Несомненно, Вашингтон, Боливар и Сан-Мартин читали одни и те же труды просветителей и разделяли похожие идеалы воинской доблести и чести. Но социальные условия, в которых формировались они сами и их представления об отношениях между лидерами и последователями, фундаментально отличались. Вашингтон являл собой чистый пример человека первой половины XVIII века. Воспитанная в юности безмятежная уверенность в себе и собственном высоком социальном положении никогда по-настоящему не покидала его. Генералы-патриоты Южной Америки, напротив, никогда не знали подобной социальной стабильности. Боливар, родившийся в 1783 году, вырос в Венесуэле в тот период, когда Карибское море превратилось в масштабный театр военных действий и революций. Сан-Мартин (р. 1778) в 1790–1800-е годы сражался в европейских войнах Испании. Он даже в большей степени, чем Боливар, был непосредственным свидетелем колоссальных творческих разрушений – не только физических, но и социальных, – вызванных Атлантическими революционными войнами[708].

Как и Наполеон, их ближайший аналог среди других харизматических политических лидеров той эпохи, южноамериканские генералы-патриоты были ярчайшими представителями второго революционного поколения. Они всегда бдительно следили не только за политическими, но и за социальными изменениями. И их политические цели тесно переплетались с идеями преобразования и перестройки социального уклада либо через продвижение равенства, либо, в более мрачном ключе, через активное восстановление и укрепление социальных иерархий, грозивших уйти в зыбучие пески меняющейся культуры.

В 1808–1820 годах на фоне неторопливого, словно в замедленной съемке, коллапса испанского владычества по всей Южной Америке прокатилась волна законов о поэтапной отмене рабства. Распространение аболиционизма было тесно связано с военными конфликтами и стало прочно ассоциироваться с именами некоторых выдающихся генералов.

Начальный этап освобождения рабов был инициирован либеральными законодателями и обсуждался в основном с точки зрения гуманитарных принципов и просвещенных идеалов: как выразился в 1813 году один сторонник постепенного освобождения в Колумбии, разве рабство могло продолжать существовать в то время, «когда повсюду провозглашаются вечные права человека?». Первые постановления об отмене рабства были приняты в странах Южного конуса (нынешних Чили и Аргентине), где проживало сравнительно немного рабов. Чили перешло к действиям в 1811 году, приняв акт об освобождении рабов при рождении. Буэнос-Айрес в 1813 году провозгласил поэтапное освобождение, предусматривавшее период «ученичества» до полного предоставления свободы (хотя в действительности отмена рабства в этих областях растянулась на десятилетия из-за сопротивления недовольных и гражданской войны). В вице-королевстве Новая Гранада разрозненные политические власти в начале 1810-х годов ввели в действие ряд проектов, законов и конституционных положений о постепенном освобождении, в основе которых лежала идея предоставления детям, рожденным от рабынь, возможности в конечном итоге стать свободными[709].

Если взглянуть более широко, 30 лет, с 1790 по 1820 год, были золотой порой постепенной отмены рабства в атлантическом мире. Внимание ученых долгое время было сосредоточено преимущественно на нескольких случаях, когда рабство отменяли немедленно. Но это были скорее исключения из общего правила. Более типичными были принятые в Северной Америке последовательные акты о постепенном освобождении, предшествовавшие и, возможно, послужившие образцом или источником вдохновения для решений испано-американских политических деятелей. В 1780 году в недавно созданном штате Пенсильвания постановили, что дети, рожденные рабынями после 1 марта, будут освобождены в возрасте 28 лет. В 1784 году Коннектикут и Род-Айленд последовали этому примеру, немного изменив условия. Нью-Йорк и Нью-Джерси приняли аналогичные законы в 1799 и 1804 годах соответственно. Во всех этих штатах было довольно мало несвободного населения, что позволяло им без особых затруднений следовать логике гуманистических, принципиальных доводов в пользу отмены рабства[710].

Сторонники постепенного освобождения постоянно подчеркивали важную роль образования и самосовершенствования как одного из ключей к успеху движения. Аболиционисты «первого движения» в ранних США «стремились доказать способность цветных людей к свободному существованию… сделав их достойными и независимыми гражданами». Аналогичным образом публицисты в Колумбии оправдывали закон о постепенном освобождении 1821 года, перекрывший собой ранее принятые законы, представляя его как инструмент «постепенного и подготовленного перехода рабов в свободное состояние»[711].

Таким образом, когда Сан-Мартин в сентябре 1820 года напал на Перу, в регионе уже существовал богатый набор прецедентов и обоснований для освобождения рабов. Поход Сан-Мартина, подчеркнуто представляемый как пришествие освободительной армии, был, по сути, вторжением. Кампания готовилась в Чили и шла под чилийским флагом. В 1813–1818 годах силам под командованием Сан-Мартина не без труда удалось одолеть роялистов в Чили, но их положению по-прежнему угрожали роялистские силы вице-королевства Перу. Именно поэтому Бернардо О’Хиггинс, либеральный революционный лидер Чили, страстно преданный идее «возлюбленного равенства», отправил Сан-Мартина отобрать Перу у роялистов[712].

Сан-Мартину, прибывшему в Перу в качестве вооруженного «освободителя», было крайне необходимо заручиться поддержкой критической массы населения. Но это была непростая задача. В социальном отношении Перу гораздо больше напоминало северные Анды и Карибский регион, чем Чили или Буэнос-Айрес. Большую часть населения составляли индейцы, также имелось небольшое в процентном соотношении количество рабов, сконцентрированных преимущественно в Лиме и близлежащих регионах. В некоторых областях эти группы населения активно помогали роялистским армиям[713]. Но так же, как в Северных Андах и Карибском регионе, баланс сил поддерживали креолы и метисы (теоретически, люди смешанного индейского и испанского происхождения). Многие из них экономически зависели от труда рабов или индейцев. Таким образом, создание успешного массового движения требовало искусного лавирования между этими крупными и важными группами населения, имевшими совершенно разные политические, социальные и экономические интересы.

Декрет об освобождении от 12 августа 1821 года входил в число указов, изданных Сан-Мартином в течение нескольких недель после провозглашения независимости и направленных не только на выполнение либеральных обещаний, но и на привлечение разных слоев перуанского населения к делу независимости. Среди них были декрет об отмене форм «личного рабства» для индейцев, включая отягощавшую их ненавистную барщину, или трудовую повинность, и декрет, защищающий тех, кто родился в Испании, но желал сохранить верность независимой новой нации. Декрет об освобождении, как и другие документы об освобождающих реформах, отличался простотой и декларативностью формулировки: он провозглашал, что «все дети рабов, которые родились или родятся… после 28 июля… будут свободны и будут пользоваться такими же правами, что и остальные граждане Перу»[714].

Попытка Сан-Мартина обеспечить себе политическую поддержку посредством освобождения рабов немедленно обернулась неприятностями. Еще до официального издания указа креольские элиты намекнули, что они категорически против подобного посягательства на свою рабочую силу. В серии адресованных генералу петиций видные креолы из окрестностей Лимы возражали против любых возможных поползновений к освобождению рабов. «Без множества рук и вьючных животных нет сельского хозяйства», – начиналась одна из таких петиций, призывающая Сан-Мартина сохранить сложившееся положение вещей. Другие просили вернуть на плантации беглых рабов, поскольку кроме них «некому больше» возделывать землю. Эти петиции подразумевали (а другие, в больших количествах поступавшие к Сан-Мартину, явно угрожали), что иначе могущественные креолы откажутся поддерживать Перуанскую освободительную армию[715].

К ноябрю, менее чем через два месяца после выпуска своей прокламации, Сан-Мартин значительно отступил от первоначальной программы освобождения. Он издал новый декрет, вносивший поправки в акт об освобождении и добавлявший к изначально весьма обширному проекту множество ограничений. Ноябрьские постановления подчеркивали, как важно для «общественного порядка» должным образом обучить libertos (вольноотпущенников) «религиозным принципам государства» и «обязательствам перед отечеством». Libertos предписывалось трудиться на своих поработителей до ранней молодости в качестве «справедливой платы» за расходы на их воспитание. Однако самым большим ударом стало то, что «пользоваться правами» гражданства они теперь могли только после того, как, получив свободу, «займутся каким-либо полезным ремеслом или промыслом». Обещание августовского декрета о «таких же правах, что и у остальных граждан Перу», фактически оказалось пустым звуком[716].

В то же время ноябрьские постановления Сан-Мартина пытались превратить отмену рабства в своего рода воспитательный процесс для рабовладельцев. Один из шести основных разделов декрета был посвящен созданию системы, в соответствии с которой «regidor[советник]» от каждого муниципалитета был обязан вести «список тех хозяев, которые выполняют[эти постановления] с наибольшим рвением и гуманностью». Этот список следовало «публиковать в прессе ежегодно» в качестве «особой рекомендации», дающей этим людям право на поощрение от правительства как «достойным и добродетельным гражданам»[717]. Согласие рабовладельцев с декретом о постепенной отмене рабства должно было стать показателем их гражданской добродетели. В этом извращенном видении Сан-Мартин не пытался завоевать поддержку самих рабов – рабы становились для него средством добиться поддержки их хозяев.

К поправкам, ограничивающим изначальный декрет об освобождении, Сан-Мартин добавил новую тщательно подуманную программу освобождения рабов через военную службу, призванную обеспечить ему максимальную массовую поддержку. С ноября 1821 года Сан-Мартин издал серию приказов, дающих рабам призывного возраста возможность вступить в Перуанскую освободительную армию и получить в награду свободу. Тем не менее, как и в своих предыдущих указах, он проявлял осторожность – действие приказов распространялось только на рабов, не имевших прямого отношения к креолам, в поддержке которых он остро нуждался. Декрет от 17 ноября освобождал рабов, принадлежавших испанцам, которые покинули Перу. Другой декрет, датированный 23 ноября, освободил рабов, дезертировавших из испанской королевской армии. Эти меры, связывавшие освобождение рабов с политическими интересами поработителей, подчеркивали инструментальный характер программы освобождения Сан-Мартина[718].

Политическая стратегия Сан-Мартина оказалась успешной и привлекла креолов под его знамена. В течение следующих четырех лет ему и его преемнику Боливару удалось завоевать поддержку большей части креольского населения прибрежного Перу. К 1825 году, когда в Перу закончилась война за независимость, креольское население, в начале войны занимавшее преимущественно выжидательную позицию, уверенно присоединилось к лагерю патриотов. В то же время действия Сан-Мартина чрезвычайно замедлили процесс отмены рабства. Немедленно внесенные в 1821 году поправки заметно затормозили прогресс поэтапного освобождения. В следующие годы появились новые правила, ограничивающие свободу бывших рабов, включая требование о регистрации и необходимость всегда иметь при себе документы об освобождении. Эти и другие обстоятельства создавали препятствия для отмены рабства в Перу и в Рио-де-ла-Плата. В Перу рабство было окончательно ликвидировано только к концу 1850-х годов – и даже тогда еще требовалась выплата компенсаций поработителям[719].

Из всех революций, с грохотом прокатившихся по атлантическим империям в XVIII и XIX веках, ни одна не была делом рук второго поколения в большей степени, чем движения за независимость Южной Америки. К тому времени, когда после 1808 года в Испанской Америке начали звучать призывы к самостоятельности, представители старшего поколения, такие как Мария Риваденейра и ее зятья, братья Угартес, уже умерли или давно прошли пик своего политического могущества. С самого начала внутреннего имперского конфликта в Южной Америке большая часть его главных действующих лиц (с обеих сторон) принадлежала ко второму революционному поколению. Независимо от того, где они взрослели – в Перу после восстания Тупака Амару, в Новой Гранаде в то время, когда по ту сторону Карибского моря разразилась Гаитянская революция, или в Рио-де-ла-Плата под прицелом иностранных флотов, – потрясения первой революционной фазы сыграли свою роль в их становлении.

Испано-американские движения за независимость во многих отношениях наиболее полно выразили революционный габитус второго поколения. Политическим лидерам Южной Америки существенно помогло то, что их поколение намного легче относилось к мобильности статуса и социальному смешению – именно поэтому им было гораздо проще организовывать и объединять людей из разных классов и каст, чем их революционным предшественникам. К 1812 году, менее чем через четыре года после свержения испанской монархии, по континенту маршировали крупные армии, состоящие из представителей разных социальных слоев, и десятки тысяч испано-американских мужчин голосовали на выборах, пользуясь широким избирательным правом. Эти упорядоченные начинания намного превзошли как по скорости, так и по масштабам первые попытки создания революционных движений в Северной Америке и Европе в 1770–1790-е годы. Однако эта впечатляющая политическая мобилизация досталась высокой ценой. Возникшие движения оказались быстро присвоены харизматическими, автократическими политическими лидерами, искусно использовавшими социальную мобильность, чтобы окружить себя лично преданными им людьми. Консолидируя свою власть, эти лидеры стремились усилить позиции своих коалиций в долгосрочной перспективе, закрывая пути к политической активности и свободе для женщин и цветных людей.