В Испанской Америке, как и в других регионах революционного мира, после 1800 года представители второго революционного поколения постепенно начали брать дело в свои руки. Примерно в 1799 году Габриэль Александрино Угарте, племянник мадре Марии Риваденейры, вернулся в Куско. Он родился в 1783 году, в разгар гонений испанского правительства против его семьи, и еще ребенком отправился в изгнание вместе с отцом. Он вернулся на родину, чтобы поступить в семинарию Сан-Антонио-Абад, главное высшее учебное заведение Куско. Здесь он оказался на знакомой почве – пожилой ректор семинарии Хосеф Перес в 1770–1780-е годы руководил монастырем Санта-Каталина[659].

Семинария, в которую поступил молодой Угарте, была известна как «штаб мятежа» – там собирались начинающие юристы, охваченные пылким желанием произвести в империи радикальные реформы. В 1804 году, окончив учебу, молодой Угарте подал прошение о приеме в коллегию адвокатов аудиенсии (верховного суда) Куско. 11 июня его прошение было принято, и он стал служащим учреждения, вокруг которого не стихали политические дебаты. Всего через несколько лет, в 1810 году, подающий надежды молодой юрист Мануэль Лоренсо де Видаурре обрушился на аудиенсии с разгромной критикой. Он осудил их в числе прочего за «произвол и скандально известную несправедливость» и потребовал целиком и полностью реформировать их[660].

В течение десяти лет после того, как Угарте вступил в коллегию адвокатов аудиенсии, по Испанской Америке прокатилась новая волна политических восстаний. В отдельных частях Испанской Америки уже закипало недовольство, но катализатором открытого мятежа стало обезглавливание испанской монархии в 1808 году, когда Наполеон заставил испанского короля отречься от престола. Лишившись главы, империя вступила в период интенсивной политической нестабильности. На острие атаки оказались представители молодого поколения, такие как Александрино Угарте. Родившееся в 1770–1780-е годы и достигшее совершеннолетия в 1790-х, это поколение было изначально хорошо знакомо с понятием социальной мобильности и больше готово к сотрудничеству, политическому и не только, с представителями других социальных классов.

Испанская Америка, охватывающая большую часть двух континентов, отличалась крайним разнообразием, и политические реакции ее регионов на кризис в Испанской империи различались соответственно. Тем не менее в поведении нового поколения местных политических лидеров было много общего. Одной из таких объединяющих черт был удивительно быстрый разворот к широкомасштабной избирательной политике, которая если и не стирала полностью, то явно отодвигала на задний план кастовые и классовые различия. Электорат, участвовавший в выборах новых кабильдо (городских советов) в 1812–1813 годах, отличался особенной широтой – это был один из самых демократически инклюзивных электоратов за все революционные десятилетия. Другой общей чертой был постепенный поворот к сильным централизованным формам правления. В течение 20 лет после 1805 года на континенте одна за другой провозглашались новые декларации независимости или автономии, за которыми следовали новые конституции. К началу 1820-х годов большинство южноамериканских создателей конституций склонялись к идее сильного централизованного правительства. Обоснование этого выбора звучало знакомо для любого революционера второго поколения: оно заключалось в необходимости быстро и решительно адаптироваться к меняющимся условиям.

В 1805 году континентальная Испанская Америка представляла собой огромную территорию, поделенную на четыре вице-королевства: Новая Испания (нынешняя Мексика), Новая Гранада (нынешняя Центральная Америка и северная часть Южной Америки), Перу (включавшее нынешние Перу и Чили) и Рио-де-ла-Плата (включавшее нынешние Аргентину, Уругвай и Боливию). В этих крупных блоках пересекались сферы юрисдикции разных административных единиц, таких как аудиенсии и, например, генерал-капитанства. Общая численность населения Испанской Америки превышала 13 миллионов человек – в два с лишним раза больше, чем в США, и столько же, сколько в некоторых европейских странах того времени. Этнический и расовый состав населения отличался гораздо большим разнообразием по сравнению с другими атлантическими регионами. Приблизительно 40% всего населения составляли коренные жители, около трети – метисы, то есть люди смешанного расового происхождения. Около 20% населения составляли «испанцы» – мигранты из Испании либо их предположительно чистокровные потомки. Менее 5% от общей численности населения (порядка 650 000 душ) были классифицированы как чернокожие. В эту группу входили как рабы, так и некоторые свободные цветные люди[661].

География вице-королевств, как и их население, представляла собой довольно контрастную картину. В Испанской Америке можно было наблюдать широчайший диапазон климатических и геологических условий – от тропических лесов Амазонки и Юкатана до засушливых высокогорий Перу и Центральной Мексики или равнин Колумбии и Рио-де-ла-Плата. Не менее разнообразной была и человеческая география. В Испанской Америке находились крупнейшие города полушария, включая Мехико, Лиму и Куско, а также множество более мелких, но важных и богатых городов. Огромные площади были заняты сельскохозяйственными угодьями и пастбищами. Население Испанской Америки в целом было преимущественно сельским. Но даже самые отдаленные сельские регионы составляли часть торговых и политических административных сетей, проходивших через города. В определенных регионах доминировали определенные демографические группы. «Испанцы» были сосредоточены в городах. Коренные жители преобладали в сельской местности большинства регионов, особенно в Новой Испании и Перу. В Новой Гранаде наблюдалась самая высокая доля чернокожих и людей смешанного расового происхождения. В некоторых районах Новой Гранады чернокожие даже составляли большинство населения[662].

К 1805 году политическая и финансовая ситуация в Испанской империи по обе стороны Атлантики уже была непростой. На первый взгляд Испанская империя чувствовала себя намного лучше большинства других европейских держав. В период революционных и Наполеоновских войн ей удалось избежать худшего. Испания участвовала в противостоянии на стороне Первой антифранцузской коалиции, но заключила мир с Францией в 1795 году, до того как были предприняты какие-либо серьезные попытки завоевания испанских земель. Затем, начиная с 1796 года, монархия Бурбонов стала неохотной союзницей революционной Франции. Не затронутые непосредственными боевыми действиями Испания и Испанская Америка все же косвенно страдали от их последствий. Как союзница Франции, Испания была вынуждена увеличить военные расходы и, кроме того, дополнительно заботиться о защите своих колониальных владений. Это создавало значительную финансовую нагрузку. Правительство увеличило поборы с испанских колоний. Когда этого оказалось недостаточно, правительство обратилось с просьбой о добровольных взносах на военные нужды к корпорациям и частным лицам[663].

Растущее недовольство общества подогревали проникающие в Испанскую Америку книги, газеты, памфлеты и слухи из других атлантических регионов, уже вступивших на путь революции. У нас есть множество подтверждений, что новости из Франции, Гаити, США и других революционных очагов просачивалась в испанские владения. Проходящие через порты порабощенные люди, особенно матросы, рассказывали об освобождении Гаити и Гваделупы и о восстаниях в других местах. В крупных городах возникали книжные клубы и дискуссионные общества (их называли tertulias), где мужчины (в них состояли в основном мужчины) могли обсуждать последние новости и, возможно, читать втайне привезенные памфлеты и книги. Впрочем, не следует переоценивать степень влияния этой фабрики слухов на политическую жизнь Испанской Америки. В конце концов, в начале XIX века люди без всяких шпионских ухищрений знали, что по всему атлантическому миру полыхают революции, и понимали, что революция вполне может прийти и к ним на порог[664].

Также начали появляться признаки, что как минимум в некоторых районах Испанской Америки имперское правительство держится не прочнее, чем перезревший плод на ветке. Поскольку до 1808 года материковую Испанскую Америку почти не затрагивали прямые военные действия, выявить эту слабость не представлялось случая. Но в 1806 году британское вторжение обнажило уязвимость правительства. Командующий крупным контингентом британских войск, недавно захвативший Кейптаун в Южной Африке, получил приказ занять Буэнос-Айрес, один из самых важных торговых портов Южной Америки. Вице-король бежал еще до прибытия британских войск, оставив разбираться с происходящим местную креольскую элиту. Многие из этих креолов поначалу приветствовали британцев, однако их быстро постигло разочарование, и они стали искать возможность вернуть испанское правительство. Примерно через месяц войска, в основном состоящие из креольских ополченцев, под командованием офицера французского происхождения перешли в наступление и отбили город. Теоретически этот боевой подвиг восстановил полномочия имперского правительства, однако на деле власть сохранили креолы. Вице-король так и не вернулся в город, где его теперь глубоко презирали[665].

События в Европе 1807–1808 годов превратили приглушенный рокот мятежа в Испанской Америке в полноценную революционную ситуацию. В октябре 1807 года испанское правительство, номинально считавшееся союзником Наполеона (в действительности это был довольно равнодушный союзник), подписало договор, позволявший сорока тысячам имперских солдат пройти через Испанию, чтобы вторгнуться в Португалию, союзницу Британии. После вторжения и быстрого покорения Португалии – хотя королевская семья успела бежать в Бразилию на борту британских военных кораблей – Наполеон вторгся и в Испанию. В разгар вторжения, 19 марта, наследный принц устроил переворот против своего отца, царствующего монарха Карла IV, свергнув его и его правительство в весеннем королевском дворце в Аранхуэсе. Через четыре дня французские имперские войска под командованием Иоахима Мюрата, не встретив сопротивления, вошли в Мадрид[666].

Новый король Фердинанд VII правил чуть больше месяца. 5 мая 1808 года во французском порту Байонна недалеко от границы с Испанией Фердинанд отрекся от престола. Повинуясь распоряжению Наполеона, он приказал своим подданным признать нового суверена – Жозефа Бонапарта, брата Наполеона. С этим шагом сухожилия власти, на протяжении почти трех столетий сращивавшие Иберийскую Испанию с обширными королевствами Испанской Америки, лопнули[667].

Решение Наполеона убрать Бурбонов с испанского престола вызвало мощную ответную реакцию как среди простых людей, так и среди испанской знати. Почти сразу по всей Испании начались восстания, и власть захватили местные хунты (правящие советы). Организаторы хунт рассматривали себя как хранителей или «временных держателей» суверенитета на то время, пока король не мог его осуществлять. Это означало, что они имели довольно скромные представления о своих полномочиях, и в действительности в стране образовался вакуум власти. Вскоре хунты объединились, хотя не слишком уверенно, под началом Центральной хунты, которую на первых порах возглавлял высокопоставленный государственный деятель граф Флоридабланка. Центральная хунта сначала заседала в Мадриде, затем переместилась в Севилью в Андалусии (на юге) и, наконец, в портовый город Кадис, под защиту британского флота[668].

Обезглавливание испанской монархии имело огромные последствия для Америки. С точки зрения закона испанские американские земли были независимыми королевствами, каждым из которых управлял вице-король, назначенный королем. (Это отличало их от колоний других европейских держав, которые были созданы как субъекты права, подчиненные европейскому государству.) Принудительное отречение испанских королей выбило почву из-под ног у вице-королей в Америке. С аналогичным дефицитом власти столкнулись и многие другие влиятельные учреждения: аудиенсии и церковь также черпали свои полномочия у короля. В 1808–1809 годах в разных областях Испанской Америки появилось немало местных хунт, претендовавших на властные полномочия. Они возникали в основном в ответ на существующие конфликты, но большинство из них были быстро подавлены вице-регентами и другими представителями властей[669].

В январе 1810 года Центральная хунта в Испании самораспустилась в пользу нового Регентского совета. Однако перед этим хунта заявила, что Регентский совет должен созвать в Кадисе парламент, или кортесы, которые станут правящим органом империи. Они будут состоять из избранных представителей Испании и Испанской Америки. Кортесы занимали двойственную позицию по отношению к империи. С одной стороны, это был первый руководящий орган, в который вошли представители испанцев с обеих сторон Атлантики. (Однако представительство было неравным: испанцев Иберийского полуострова было подчеркнуто больше.) Вместе с тем, выступая от имени фиктивной, единой испанской «нации», кортесы претендовали на ту же суверенную власть, которой ранее обладал король, и отрицали любую возможность отделения и самостоятельности американских владений[670].

Новости о формировании Регентского совета и кортесов в 1810 году спровоцировали одновременные и продолжительные восстания по всей Испанской Америке. Роспуск Центральной хунты подтвердил, что королевский суверенитет, связывавший империю воедино, временно прекратил свое действие. Оставшись без власти короля, влиятельные группы в вице-королевствах Испанской Америки посчитали, что они вольны создавать собственные правительства. Первый такой инцидент произошел в Каракасе на побережье Карибского моря (возможно, свою роль здесь сыграла близость независимых государств Северной Америки и Гаити). Группа видных местных жителей, задействовав для своих целей кабильдо (городской совет), сформировала хунту, которая свергла губернатора. Аналогичное восстание произошло месяц спустя в Буэнос-Айресе. Здесь восставшие вскоре пошли еще дальше и утвердили свою власть над всем вице-королевством Рио-де-ла-Плата[671].

Пока в Америке ширились политические беспорядки, кортесы в Кадисе были заняты поистине эпохальным делом – разработкой первой конституции Испанской империи. Хотя изначально идею о конституции как способе укрепления монархической власти и сохранения целостности империи одинаково поддержали и консерваторы, и либералы, именно либералы в кортесах контролировали этот процесс и определяли его результат. Вместо того чтобы воссоздать старый режим, закон стремился создать в Испанской империи нечто совершенно новое – конституционную монархию. Он превратил короля в номинального главу государства, сосредоточив большую часть власти в руках кортесов, сократил полномочия вице-королей, сделав их чем-то вроде глав исполнительной власти, и учредил в обоих полушариях могущественные выборные собрания и представительные органы на каждом уровне государственного устройства, от города до провинции[672].

Конституция сделала кабильдо выборным органом и придала ему значительный политический вес в новой системе. К концу эпохи старого режима кабильдо, начинавшие как влиятельные городские корпорации, превратились в жалкое подобие самих себя в прошлом. В раннее Новое время корона сделала членство в кабильдо наследственным и лишила орган большинства полномочий. Реформы 1770-х годов, усилившие местное влияние королевских интендантов (таких как дон Бенито де ла Мата Линарес из Куско), перевели кабильдо еще на несколько ступеней вниз в политической иерархии. Конституция отменила его наследственный характер и превратила его в один из важнейших выборных органов многоуровневого конституционного порядка[673].

Согласно конституции, членов кабильдо должны были избирать «граждане» каждого округа. Этот термин в том виде, как он был представлен в конституции, на первый взгляд был довольно новым для испанского имперского мира. В Испанской империи раннего Нового времени ключевую форму политической принадлежности определяло понятие vecindad, означавшее полноту прав члена сообщества, основанную на длительном проживании и наличии прочных связей. Категория «гражданства» в Конституции 1812 года развивала и расширяла это понятие. (О том, насколько именно она изменила старое определение, ученые продолжают спорить.) Ясно, что кортесы сделали категорию «граждан» явно более широкой, чем она была раньше: они «признали креолов, индейцев и метисов… испанцами, а также гражданами государства». Среди основных групп населения Испанской Америки только лица африканского происхождения были явно исключены конституцией из статуса граждан. Тем не менее, если они были лично свободны и родились на территории страны, конституция также определяла их как часть сообщества «испанцев»[674].

Кортесы распространили конституцию по всей Испании и испанским заморским владениям. Официальное распространение происходило медленно и весьма неравномерно. Конституция, датированная 19 марта 1812 года, прибывала в разные регионы и города с задержками. Колония Панама официально получила ее 10 августа. В Новую Гранаду, имевшую оживленные порты на побережье Карибского моря и тесно связанную с атлантическими торговыми сетями, она прибыла только в сентябре или начале октября. Для того чтобы документ достиг Перуанского нагорья, удаленного от морских путей, требовалось еще больше времени. Но жители Перу вовсе не пребывали в неведении относительно драматических событий, разворачивавшихся в Европе. К началу лета 1812 года они уже знали, что конституция составлена, и ждали ее прибытия[675].

Официальная церемония провозглашения конституции составляла неотъемлемую часть ее вступления в силу. Кортесы постановили, что, когда конституция прибудет в город, мэр (или другое высшее должностное лицо) и городской совет должны организовать официальное публичное чтение документа. Это следовало сделать в «самом публичном месте» города. Требовалось огласить весь текст целиком – все 384 статьи, то есть 50 с лишним страниц – и сопроводить чтение знаками общественного ликования: звоном колоколов, «иллюминацией» и артиллерийским салютом. На следующий день должностные лица должны были посетить местные тюрьмы и освободить некоторых заключенных. В ближайший официальный нерабочий день – скорее всего, в воскресенье – горожане должны были собраться, послушать праздничную мессу с «кратким наставлением» священника, а затем принести клятву верности конституции. Различные государственные корпорации и армия также должны были явно и однозначно принести такую клятву. Также следовало вести скрупулезную запись всех этих событий в доказательство того, что клятвы действительно были принесены[676].

С ритуальной точки зрения конституционная церемония 1812 года представляла собой новое изобретение, в котором, однако, чувствовались гораздо более древние отголоски. Публичные церемонии долгое время оставались важной частью жизни Испанской империи. Конкистадоры зачитывали длинные тексты на латыни, объявляя о правах своих монархов на ту или иную территорию. Прибытие новых вице-королей из века в век отмечалось многодневными празднествами, во время которых в городах проводили шествия, устраивали общественные танцы и произносили длинные речи. Провозглашение конституции, согласно первоначальному замыслу, не должно было сильно отходить от этих традиций. Предполагалось, что люди, как и при встрече нового вице-короля, будут играть предписанную им роль. Они соберутся, чтобы засвидетельствовать, отпраздновать – но будут сохранять молчание[677].

Документ, которого так ждали в Перу и особенно в Лиме и Куско, добирался до места назначения очень медленно. Первая причина задержки, вполне типичная для эпохи, еще незнакомой с телекоммуникациями, заключалась в том, что длинные расстояния преодолевались крайне медленно, а Перу было одним из самых удаленных от Испании владений короны. К тому времени, когда документ достиг Лимы, настал сентябрь 1812 года. Только в последний день этого месяца вице-король Хосе Фернандо де Абаскаль наконец обнародовал конституцию в этом городе. Затем ее копию начали ожидать в Куско. Содержание документа давно дошло до Испанской Америки по торговым путям, связывавшим Куско с Тихоокеанским и Атлантическим побережьем (с последним через устье реки Плейт и Буэнос-Айрес). Но для того чтобы официально провозгласить конституцию, требовалась ее заверенная копия. 10 декабря 1812 года, более чем через два месяца после обнародования в Лиме, она наконец прибыла в Куско[678].

Здесь сценарий церемонии начал отклоняться от запланированного. Согласно пожеланию кортесов и, по-видимому, самого Абаскаля, конституцию следовало обнародовать как можно скорее. Однако ходили «слухи», что консервативно настроенная аудиенсия и ее союзники в кабильдо чинили препятствия публичному оглашению документа. Слухи подкреплялись отсутствием каких-либо публичных приготовлений к пышному празднеству, которое должно было последовать за объявлением конституции. (Учитывая масштаб церемонии, приготовления были бы видны всем.) Через четыре дня после того, как о прибытии документа в Куско стало известно, группа адвокатов во главе с Рафаэлем Рамиресом Арельяно написала и опубликовала петицию с требованием обнародовать и ввести в силу конституцию. «Еще десятого числа все было готово, чтобы торжественно начать счастливый год[т. е. первый год конституции] и исполнить волю кортесов», – писали они. Но ничего не было сделано[679].

Подавая прошение в кабильдо, Арельяно и его коллеги-адвокаты отказывались играть по правилам старого режима. Традиции, сложившиеся за время встреч вице-королей, оставляли им в лучшем случае роль молчаливых статистов, занимающих отведенное им место в торжественной процессии и почтительно прикладывающихся к руке нового правителя (в буквальном смысле). Они должны были стать частью пышного шествия и засвидетельствовать легитимацию новой власти. Но они отвели себе в этом спектакле более активную роль. Когда конституция прибыла и не была обнародована, они выступили в качестве ее защитников. Сам по себе обычай подачи прошений существовал в Испанской Америке очень давно. Но это прошение не следовало традициям. При старом режиме просители обращались к суверену или его представителям, чтобы получить помощь для отдельного человека или группы лиц. Просители искали милости лично для себя. Адвокатам было нужно другое. Они представляли себя, прямо и косвенно, как выступающих «от имени народа»[680]. Их петиция преследовала общую, публичную цель, а не личную выгоду.

По словам Матео Пумакавы, знатного индейца, занимавшего должность номинального председателя Королевской аудиенсии, именно петиция Арельяно и его активизм самым пагубным образом повлияли на конституционную церемонию. Пумакава написал вышестоящему начальству, что «никто не присутствовал и не участвовал в праздновании, как было предписано конституцией с целью ее окончательного вступления в силу». Председатель в красках живописал мрачную картину неудавшейся церемонии, «бремя» которой пришлось нести ему самому и верховным членам кабильдо. Легко можно представить себе торжественный стук лошадиных копыт, разносящийся эхом по полупустым улицам под палящим летним солнцем. Правительство, убежденное, будто все это случилось из-за «агитации» Арельяно, приказало арестовать его 1 февраля 1813 года. Затем он и еще один подписавший петицию адвокат, Мануэль Борха, были брошены в тюрьму недалеко от Пласа-де-Армас в самом центре города[681].

После того как Кадисская конституция прибыла и была в конечном итоге обнародована, испано-американцы пошли на избирательные участки. Как и во многих других странах евро-американского мира, выборы как таковые едва ли были для них чем-то новым и неизвестным. Однако выборы, состоявшиеся в 1812 и 1813 годах, принципиально отличались от тех, что происходили в Испанской Америке ранее. Эти выборы привлекли поразительное количество избирателей из самых разных слоев населения, в том числе бедных белых мужчин, коренных жителей и людей африканского происхождения. Некоторая заслуга в этом колоссальном сдвиге принадлежит создателям конституции, которые дали необычайно широкое определение понятию гражданства. Но тот факт, что этот принцип был немедленно принят на вооружение широким кругом политических деятелей на местах, свидетельствует о том, что почва для расширения избирательного права уже была хорошо подготовлена. Культурные подвижки, постепенно накапливавшиеся в течение предыдущих 20 лет, помогли превратить выборы в конституционные кабильдос в беспрецедентный общеконтинентальный пример демократической процедуры.

В предусмотренной конституцией системе выборов в новые кабильдо и на другие должности не было никаких радикальных новшеств. Сначала местные должностные лица должны были провести перепись населения, чтобы определить общее число избирателей и необходимое число представителей, а затем создать избирательные округа. Сами выборы представляли собой тщательно продуманную церемонию, связывающую воедино городские и общеимперские формы власти. От местных властей требовалось организовать и провести выборы в строгом, официальном ключе, по образцу королевских и религиозных празднеств. При этом выборы были непрямыми: избиратели выбирали выборщиков, которые в свою очередь выбирали тех, кто войдет в кабильдо или займет другие должности. Хотя конституция давала не слишком точную формулировку, под словом vecinos (жители), по-видимому, подразумевались обеспеченные главы домохозяйств[682].

Реальность на местах в Испанской Америке оказалась совершенно иной. В Мехико, одном из мест, где выборы в конституционный кабильдо были изучены наиболее тщательно, уникальный характер новой системы голосования проявился наиболее отчетливо. Масштаб выборов в Мехико впечатлял сам по себе: в городе насчитывалось более 19 000 квалифицированных (т. е. удовлетворяющих цензам) избирателей, при этом в выборах приняли участие от 40 до 70% из них. Эти цифры выгодно отличаются от соответствующей статистики во Франции и Северной Америке в первом десятилетии XIX века. В электорат, как следовало из несколько расплывчатой формулировки конституции, входили все vecinos, как испанцы, так и индейцы. Судя по некоторым данным, голосовали также представители смешанных рас и даже мужчины, считавшиеся черными. Не менее примечательно выглядела организация успешной «избирательной кампании», сформировавшей этот расово и классово смешанный электорат. Вскоре после окончания голосования выяснилось, что избирателям еще до того, как они двинулись на избирательные участки, были розданы сотни papeletas, или избирательных списков. В то время некоторые (особенно побежденные кандидаты) посчитали, что эта практика отдает коррупцией. Но она показывает, как хорошо поколение начала XIX века осознавало роль простых людей в политике. Столь же высокой и социально разнообразной, по-видимому, была явка на первых выборах в кабильдо в городах сельской Мексики, хотя в сельских районах представители традиционной элиты по большей части сохранили свое господство, добившись собственного избрания[683].

Похожие истории с некоторыми местными вариациями происходили на выборах в кабильдо в других испанских вице-королевствах. Портовый город Гуаякиль в нынешнем Эквадоре был столицей развивающегося, экономически оживленного региона. В течение XVIII века город и его окрестности несколько раз перемещались из юрисдикции вице-королевства Перу к вице-королевству Новая Гранада и обратно. В ключевых аспектах состоявшиеся в 1813 году выборы в кабильдо в Гуаякиле были похожи на выборы в Мехико. Чиновники, отвечавшие за организацию выборов в Гуаякиле, отличались широтой взглядов и допускали к участию в выборах представителей коренных народов и многих людей африканского происхождения. Принадлежность к определенному социальному классу и образованность также не считались обязательным условием – организаторы приложили усилия, чтобы дать возможность проголосовать неграмотным мужчинам. В городе Куэнке в Андах, также расположенном на территории нынешнего Эквадора, по крайней мере один конституционный чиновник утверждал, что женщины в силу своей экономической и социальной значимости также должны иметь доступ к «правам полноправного гражданства», включая право голоса. Это предложение, по-видимому, не встретило положительного отклика, но оно свидетельствует о том, до какой степени политические деятели на местах в Испанской Америке были готовы к переосмыслению политической и социальной иерархии[684].

Между тем в Куско выборы нового конституционного кабильдо и других чиновников были назначены на 7 февраля, всего через несколько дней после ареста Арельяно. В Куско, в отличие от других мест, уполномоченные лица смотрели на электорат намного более ограниченно. Избирать членов нового кабильдо имели право лишь потомки испанцев как по материнской, так и по отцовской линии. Индейцы были включены в число vecinos, но в Куско считали, что участвовать в выборах имеют право только представители наследственной знати (касики). Люди африканского происхождения, судя по всему, были твердо отстранены от избирательного процесса[685].

Но даже при таком ограниченном избирательном праве жители Куско сыграли на выборах ведущую роль – при этом совсем не ту, которую отводила им традиция или предписывали официальные правила. Когда наступил день выборов, прибывшие чиновники обнаружили большую толпу, собравшуюся перед монастырем Ла-Мерсед в двух шагах от Пласа-де-Армас. Протестующие заблокировали вход в церковь, не давая избирателям войти и начать процедуру голосования. Под крики «Viva la Constitución» они потребовали немедленно освободить из тюрьмы Арельяно и Борху. После напряженных переговоров присутствовавший на выборах председатель аудиенсии Пумакава разрешил освободить заключенных, и толпа отправилась в тюрьму, освободила обоих мужчин и, торжествуя, отнесла их обратно к месту выборов. Затем голосование продолжилось, и в результате Борха был избран в новый кабильдо. Даже после того, как толпа позволила провести выборы, собравшиеся люди оставались активными участниками происходящего. Выборщикам, направлявшимся в Ла-Мерсед, чтобы проголосовать, приходилось проходить сквозь толпу[686]. Нетрудно представить, какое давление они при этом ощущали и как их пытались запугивать, заставляя отдать голоса за тех, кого предпочитала толпа.

Как и в случае с торжественным провозглашением конституции, февральские выборы показали, что политика в Куско изменилась. Кортесы и сама конституция предполагали, что население будет выступать в качестве свидетеля церемоний власти. Присутствующий «народ» должен был оставаться пассивной ширмой, на фоне которой разыгрывалась драма власти. Вместо этого толпа проявила активность: вместо абстрактного народа на выборы явились вполне реальные простые люди, внятно заявившие о своих пожеланиях. Настойчивые требования освободить Арельяно и Борху, чтобы дать им право участвовать в выборах, и громкая поддержка либерального кружка, который возглавляли эти люди, явно повлияли на результаты выборов. Хотя выборы оставались крайне ограниченными (правом голоса обладали, вероятно, около 10% от общей численности населения), присутствие толпы и высказанные ею требования определили их результат. Консерваторы в городском правлении утверждали, что «беспорядки и волнения» широкой общественности исказили результаты выборов. Пятерых избранных депутатов заставили предъявить документальные доказательства, что они были избраны законным путем[687].

Как только Арельяно и его союзники получили возможность контролировать кабильдо, они без колебаний воспользовались новообретенной властью. Судя по всему, они претендовали на самые широкие полномочия, которые позволили бы обеспечивать защиту города и всего региона от военных угроз, а также собирать и распределять деньги и вершить правосудие. (Кое-что из этого входило в традиционные обязанности кабильдо, но не в такой степени, какой добивались Арельяно и его союзники.) Другие установленные конституцией органы и учреждения были возмущены попытками кабильдо расширить свои полномочия. Пумакава в письме вице-королю горько жаловался на самонадеянность конституционного кабильдо. Еще один чиновник аудиенсии, Мануэль Пардо, жаловался, что кабильдо пытается «смести все законные власти», включая саму аудиенсию. Аудиенсия, со своей стороны, направила официальный отчет, в котором заявляла, что кабильдо стремится «развязать войну» с другими «властями» в регионе[688].

Однако члены конституционного кабильдо столь агрессивно отстаивали свои полномочия вовсе не от безделья или глупого энтузиазма. Аудиенсия и ее союзники пытались убедить вышестоящие власти, будто кабильдо руководили «злые намерения» или жажда власти. Но ситуация была сложнее, чем они осознавали или были готовы признать. В действительности кабильдо, в своих собственных глазах и в глазах многих в городе, имел уникальное право на власть: это был единственный представительно избранный руководящий орган в Куско. Члены кабильдо считали – и не без оснований, – что как первые должностные лица, избранные в соответствии с конституцией, они превосходят авторитетом даже более высокопоставленных должностных лиц, обязанных своими назначениями только королю[689].

Триумф конституционного кабильдо в Куско ознаменовал наступление зрелого этапа в массовой политике города. В предыдущие десятилетия в Куско и на высокогорьях наблюдались некоторые подвижки в сторону политических реформ. Но существующие в регионе глубокие кастовые противоречия сводили на нет все попытки организации устойчивого массового электората. Даже Тупак Амару, которому удалось на короткое время объединить креолов и индейцев, был предан креольской верхушкой. Однако выборы конституционного кабильдо стали результатом сотрудничества либеральных элит и многоэтнических, многокастовых низших слоев Куско. Молодое поколение наконец совершило так долго откладывавшуюся революцию в Испанской Америке.

За вступлением в силу Кадисской конституции в Куско последовало почти десять лет политической борьбы и открытых военных столкновений. В декабре 1813 года Наполеон освободил Фердинанда VII и отправил его обратно в Испанию. Он стремился восстановить абсолютную монархию как в самой Испании, так и в Испанской Америке. В Испании в результате «белого террора» из правительства были вычищены те, кто симпатизировал французам, а также либералы, даже если они сохраняли верность короне. Испанская Америка оказалась более стойкой. Рассредоточенные по всему континенту люди и учреждения, получившие власть после 1808 года, в том числе креолы, армейские офицеры и городские чиновники, вовсе не горели желанием уступать свои с трудом завоеванные позиции. Правящие хунты в Буэнос-Айресе, Колумбии и Венесуэле отказались принять восстановление старого порядка. В 1814 году попытки короны вернуть себе контроль над Куско спровоцировали крупное восстание, одним из предводителей которого стал Матео Пумакава, до этого долгое время лояльно относившийся к peninsulares. Вице-король Перу Хосе Фернандо де Абаскаль без промедления послал армию, чтобы подавить восстание, и жестоко казнил его лидеров. Как и восстание Тупака Амару, этот мятеж в старой столице инков стал предвестником грядущих новых беспорядков. В 1816 году в Тукумане собрался конгресс представителей более дюжины провинций, располагавшихся на территории нынешних Аргентины, Уругвая и Боливии, и было провозглашено создание независимых Соединенных провинций Южной Америки[690].

По мере того как независимость в Испанской Америке приобретала все более отчетливые очертания, важной темой политических дебатов стал вопрос о дальнейшей форме государственного устройства. Ставшие независимыми страны далеко не всегда выбирали республиканское правление. Часть Гаити пошла по монархическому пути. Франция, еще одна бывшая республика, после 1804 года стала империей. Теоретически для новых государств были открыты все эти, а также другие возможности. Большинство ведущих испано-американских политических деятелей разделились на два лагеря. Некоторые, как Висенте Рокафуэрте, колумбийский политик эпохи независимости, выступали за республиканское правление. Другие отстаивали конституционную монархию, во многом подобную той, которую кортесы пытались реализовать в 1812 году. Именно такие дебаты спровоцировала первая декларация независимости Перу в 1821 году[691]. Кроме того, внутри республиканского лагеря существовало глубокое несогласие между сторонниками централизма и сторонниками федерализма, спорившими о том, должны ли новые республики принять сильное центральное правительство или стать, по сути, федерациями регионов и штатов.

В период конституционных дебатов конца 1810-х и начала 1820-х годов в Южной Америке ощущалось немалое влияние Северной Америки. Одним из источников этого влияния были тексты конституций США и отдельных штатов. США стали первопроходцами в области кодификации конституционализма, и Конституция США и конституции отдельных штатов вызывали огромное восхищение у либералов и революционеров по обе стороны Атлантики в 1790-е годы и позднее. В начале XIX века эти документы получили широкое распространение в Испанской Америке. Полный перевод Конституции США на испанский язык появился в 1810 году. Также в этом десятилетии публиковались и предъявлялись на открытых дебатах многочисленные частичные переводы, выдержки и связанные обсуждения. Конституция США (и процветание Соединенных Штатов, которое авторы политических трудов нередко связывали именно с ней) преподносилась как доказательство преимуществ республиканской формы правления. В предисловии к своему переводу Конституции США, изданному в 1811 году, политик из Новой Гранады Мигель де Помбо назвал этот документ наглядным примером «пути, которого нам следует придерживаться» после обретения независимости[692].

Еще одним, и довольно неожиданным источником североамериканского влияния стал труд Томаса Пейна «Здравый смысл». Пейн умер незадолго до первого заседания кортесов в 1810 году, и последний этап его жизненного и творческого пути был нелегким. В 1776 году публика очень благосклонно приняла «Здравый смысл», в котором Пейн резко нападал на британскую конституционную монархию и наследственную монархию в целом и горячо призывал к независимости Северной Америки. В 1790–1797 годах Пейн опубликовал несколько работ, оставивших наиболее заметный след в истории, – это были «Права человека», которые так разгневали Эдмунда Берка, «Век разума» и «Аграрная справедливость». Что касается «Здравого смысла», в этот период он почти исчез из поля зрения общественности. Хотя в 1790 и 1791 годах его перевели на французский язык, во Франции он не произвел особого впечатления – до распространения жестких антимонархических настроений оставалось еще около двух лет[693].

После 1810 года «Здравый смысл» внезапно обрел новую популярность в Испанской Америке. Причины были очевидны: обличение далекого суверена и пороков наследственной монархии имели прямое отношение к ситуации, в которой оказалась Испанская Америка после вторжения Наполеона в Испанию. Первый перевод памфлета на испанский язык вышел в 1811 году в Филадельфии под названием La independencia de la Costa Firme justificada por Thomas Paine. Переводчик, Мануэль Гарсия де Сена, юрист венесуэльского происхождения, проживал в Филадельфии. После 1820 года один за другим появились еще несколько переводов этого произведения на испанский язык[694].

«Здравый смысл» был особенно интересен испано-американским авторам, поскольку в нем нападки на монархию и защита республиканизма сочетались с доводами в пользу сильного централизованного правительства. Хотя Пейна нередко считали чем-то вроде протолибертарианца, он всю жизнь был сторонником сильного правительства – при условии его демократического избрания и ответственности перед избирателями. Конституция Пенсильвании 1776 года, которую Пейн горячо одобрял, предусматривала однопалатный законодательный орган и частые выборы. Считалось, что это позволит создать энергичное и сильное правительство, чутко реагирующее на требования населения. В 1780-е годы Пейн выступал за усиление центрального правительства. Конституция США 1787 года разочаровала его, в том числе и потому, что он опасался, что сложность структуры сделает власть слабой[695].

Стремление Пейна отказаться от уравновешенного, обладающего ограниченными полномочиями правительства нашло слишком мало заинтересованных слушателей в США, но обрело благодарную аудиторию в Южной Америке. Перуанский интеллектуал и юрист Мануэль Лоренсо де Видаурре был одним из тех, кто принял эстафету «божественного Пейна» после 1820 года. Видаурре родился в Лиме в 1773 году и в 1780-е годы пережил репрессии креолов в Перу. (С работами Пейна, включая «Здравый смысл», он познакомился еще в 1810 году, когда жил в Куско.) В 1810-е годы, когда в Европе и Америке бушевали разнообразные конфликты, Видаурре твердо стоял на защите прав американцев, одновременно выступая против независимости. Однако после того, как Видаурре согласился с идеей независимости, Пейн стал одним из его главных вдохновителей. В важной речи 1824 года Видаурре резко осудил британскую монархию: «Никогда не было монархии более алчной, более продажной, более несправедливой, более свирепой, более пагубной», – заявил он. В докладе на открытии Gran Asamblea Americana (Панамского конгресса), состоявшегося в 1826 году, он, вторя «Здравому смыслу», порицал «древнюю, хитросплетенную, полную изъянов архитектуру» конституционных монархий. Он выступал за простоту – и централизованную власть[696].

Конституции Южной Америки, особенно написанные в 1820-е годы, следовали модели Пейна, предпочитая силу равновесию. Первая перуанская Конституция, обнародованная в 1822 году Первым учредительным конгрессом, учреждала в стране три ветви власти – законодательную, исполнительную и судебную, что было типично для сбалансированных конституций. Однако внутри каждой из ветвей власти конституция отдавала приоритет силе. Законодательная власть была «единой» и неделимой и предоставлялась одной палате. Исполнительная власть аналогичным образом была сосредоточена в руках одного главы государства – президента. За исключением первой венесуэльской Конституции 1811 года, созданной по образцу Конституции США, практически все южноамериканские конституции были направлены на создание «сильного централистского государства»[697].

Тяготение к централизму в конституциях Южной Америки имело много причин. Как отмечали многие комментаторы, обстоятельства, сложившиеся в Испанской Америке при поздних Бурбонах, заметно повысили важность сильного центрального правительства. Разнообразие населения, раздробленность экономики и относительная слабость королевской власти при старом режиме – все это ставило перед новыми правительствами нелегкую задачу создания государств, способных поддерживать внутреннее единство и защищаться от внешних врагов. Своей популярностью централистская модель в некоторой степени также была обязана французским конституциям революционного и наполеоновского периода, которые продемонстрировали, какие обширные изменения централизованное государство может произвести даже в неуступчивом обществе. Определенную роль сыграло и географическое положение: Мексика, имевшая гораздо более тесные связи с США, по примеру соседа тоже выбрала для себя федеральную модель.

Как и политические лидеры Европы в этот период, конституционные мыслители Южной Америки стремились создать сильные правительства, способные формировать и направлять массовые движения. Глядя на США, они не находили ничего, что помогло бы им в этом отношении: конституционализм США был децентрализован и в целом создавал условия для существования относительно слабого правительства. Обращение к Пейну и, в частности, к «Здравому смыслу» – книге, десятилетиями не привлекавшей внимания до тех пор, пока их интерес не вернул ее из полузабвения, – служит показателем того, как настойчиво молодое поколение южноамериканских конституционных мыслителей стремилось к созданию сильных правительств, способных руководить мощными массовыми движениями, возникающими на их глазах из революционных волн начала XIX века.