Не всем удалось приспособиться ко второй волне культурных и политических революционных преобразований, охвативших атлантический мир в начале XIX века, так же хорошо, как Наполеону и хасидским учителям. Особенно резким этот переход был во Франции, которая на рубеже XIX века всего за пять лет превратилась из республики в империю. В эти годы многие ведущие политические деятели Французской Республики, пережив Террор, сошли с политической сцены. Некоторые сделали это добровольно, разочарованные крахом своих республиканских мечтаний. Другие были отвергнуты созданными Наполеоном новыми режимами по причине явных республиканских симпатий. Но кроме этого было немало тех, в чьей жизни не случилось никаких великих переломов или судьбоносных решений. Они просто не могли играть в ту игру, которой было занято второе революционное поколение. Для них, воспитанных в исчезнувшем мире старорежимной Франции, новый политический мир оставался совершенно непонятным[593].

Одним из революционеров первого поколения, переживших на заре XIX века полный жизненный крах, был Луи-Огюстен Боск. В 1800 году ему было чуть больше 40 лет – еще далеко не старик. Но его воспитал французский старый режим, и его менталитет соответствовал иерархическому укладу середины XVIII века. После 1800 года те привычки ума, которые неплохо служили ему в 1780–1790-е годы, оказались почти бесполезными. Музыка переменилась, и новые фигуры танца давались ему с большим трудом. Сохранив свойственную ему с юных лет целеустремленность, Боск не оставлял попыток сделать профессиональную карьеру. Но после 1800 года его усилия выглядели нелепо и приносили крайне редкие плоды. Единственным местом, где ему, по-видимому, удалось хоть как-то утвердить себя, был Музей естественной истории – в его стенах он жил и работал в окружении других стареющих революционеров, связанных тесными дружескими узами, наподобие тех, что еще до революции определяли его политическую и научную жизнь.

Со свержением правительства Робеспьера в последние дни июля 1794 года большинство близких друзей Боска, которых он знал до революции, оказались для него так или иначе потеряны. Супруги Ролан и Жак-Пьер Бриссо погибли, Франсуа Лантенас перешел на сторону Робеспьера, а Анри Банкаль бежал из страны, спасая свою жизнь. Сам Боск стал политически неблагонадежным и был уволен из почтового ведомства, где проработал много лет. Несколько месяцев после окончания Террора он пребывал словно в каком-то тумане. В 1795 году он отказался вернуться в почтовое ведомство, не желая служить бок о бок с закоренелыми якобинцами. «Я нахожусь в удручающем[состоянии] нерешительности относительно того, что мне следует делать», – писал он своему знакомому[594].

Его погибшие друзья, супруги Ролан, назначили его опекуном их маленькой дочери Эвдоры, а также хранителем своих бумаг. Эвдоре, родившейся в 1781 году, на момент смерти родителей в ноябре 1793 года едва исполнилось 12 лет. Хотя Боск был на 20 лет старше ее, он влюбился в девушку. Это произошло не сразу. Он проводил с ней много времени, особенно когда хлопотал о том, чтобы она смогла унаследовать имущество своих родителей. В 1796 году, когда ей исполнилось 15 лет, ее «красота, к тому времени поистине поразительная», заставила его «безумно влюбиться» в нее. Он воспылал к ней непреодолимой «страстью». Эвдора, как он утверждал, отвечала ему взаимностью и хотела выйти за него замуж. Но, по его словам, именно он сопротивлялся предложениям Эвдоры: поскольку она была «богаче», он беспокоился, что этот брак посчитают неподобающим. Боск раз за разом откладывал исполнение ее желаний, и эти колебания, по его словам, истощили привязанность Эвдоры. Ее сердце «охладело» к нему, и в конце концов она начала относится к нему положительно враждебно[595].

У Боска были хорошие друзья в Директории, в том числе занимавший высокий пост директор Луи-Мари Ларевельер-Лепо, которому Боск лично помог спастись от гильотины. Эти люди были готовы позаботиться о нем. В начале 1796 года он попросил Ларевельера-Лепо дать ему должность французского консула в США. Разумеется, в первую очередь он искал новой правительственной протекции. Но, по его собственным словам, отъезд в Америку также должен был помочь ему пережить разрыв с Эвдорой. Он говорил, что «тоскует о ней», и считал, что только «акт непреклонности» может помочь ему забыть ее. Несколько месяцев спустя, в июле, он отправился из Бордо в Чарльстон.

В США Боск провел два года. Французское правительство назначило его первым вице-консулом в Уилмингтоне, а затем консулом в Нью-Йорке, но, поскольку в отношениях между Францией и США тогда преобладала вялотекущая враждебность, он так и не смог официально вступить в должность[596]. Вместо этого он возделывал ботанический сад, переписывался со своими французскими и европейскими коллегами и собирал образцы.

Находясь в США, Боск уделял много внимания коллекционированию и классификации видов. Он заинтересовался таксономией, наукой о классификации живых существ, еще в предреволюционные годы, когда ее самым горячим образом обсуждали во всех естественно-научных кругах. Юность Боска прошла на фоне бурных споров по поводу системы классификации Линнея. Шведский ботаник Карл фон Линней разработал систему классификации растений и животных по их половым органам (цветы и так далее). Во Франции против этой системы активно выступал главный натуралист королевства, граф де Бюффон. Он отвергал иерархическую схему Линнея, делившего живой мир на виды, роды и семейства, и настойчиво продвигал собственную систему, сосредоточенную почти исключительно на видах, которые он считал единственной «действительной» базовой единицей жизни[597].

До революции Боск и его друзья были глубоко погружены в эту полемику: Луи-Огюстен стал одним из членов-учредителей Линнеевского общества Парижа, организованного в 1788 году для продвижения системы Линнея вопреки стараниям приверженцев Бюффона. Это была по-настоящему трудная борьба. Линнеевцы в Париже – «немногочисленные, и в основном чужаки» – значительно уступали Бюффону и его последователям, имевшим финансовую поддержку государства и действовавшим с одобрения короля. Революция радикально изменила баланс сил среди ученых и помогла Линнеевскому обществу и его союзникам добиться значительных успехов как в научной, так и в политической сфере. К тому времени, когда Боск уехал в США, линнеевская система классификации переживала подъем[598].

Однако интерес Боска к таксономии был обусловлен не только тем, что о ней много дискутировали в те времена, когда он начал заниматься естественной историей. Таксономия, независимо от того, на какую систему она опиралась, была искусством стазиса. Таксономисты стремились зафиксировать огромный, сложный и неоднородный природный мир, сведя его в единое, стабильное целое. Сторонники Бюффона и Линнея спорили в первую очередь о том, какой метод наилучшим образом отображает полную и упорядоченную картину природного мира – при этом сама идея существования подобного неизменного порядка не вызывала сомнений ни у тех, ни у других. Можно предположить, что эта упорядоченность представлялась вполне логичной и молодому Боску, прозябавшему при старом режиме на бесперспективных должностях. Система Линнея с ее классификацией больших и малых существ вполне убедительно переносила в царство природы социальную иерархию старого режима[599].

Боск с головой ушел в изучение и классификацию флоры и фауны США. Он провел тщательное исследование «каролинских трав», составив подробные физические описания каждого обнаруженного вида травы, а также ее географического ареала и обитавших в ней и на ней живых существ. Он взял на себя заботы о саде, выращенном Андре Мишо, еще одним французским натуралистом и его другом, недавно уехавшим из Чарльстона. Кроме того, Боск совершал полевые вылазки в поисках местной фауны. Менее чем за год он идентифицировал четырех новых лягушек, трех черепах, три вида рыб и ящерицу. В августе 1797 года он доложил Александру Броньяру (отцу которого через несколько лет будет поручено разработать проект кладбища Пер-Лашез), что отправил во Францию крупную коллекцию законсервированных в стеклянных сосудах птиц и земноводных[600].

В США Боск впервые смог завязать длительное знакомство с людьми африканского происхождения. В 1780–1790-е годы Боск и другие члены кружка Роланов, особенно Бриссо, поддерживали связи с ведущей французской антирабовладельческой организацией Société des Amis des Noirs, неустанно призывавшей революционеров отменить или, по крайней мере, ограничить работорговлю и рабство во Французской империи. Есть все основания полагать, что Боск разделял эти взгляды. Но, как у многих активистов того периода, неприятие рабовладельческой системы сочеталось у Боска с неприязненным отношением к цветным людям. Во время путешествия через Атлантику он пренебрежительно писал о «черном человеке» из команды корабля. Вскоре после прибытия в США он сделал в своем дневнике краткую запись о встреченных им рабынях. Он пишет о них свысока, и его слова пронизаны расистскими стереотипами. «Мои глаза еще не привыкли ценить красоту их черных лиц, – писал он. – Хотя они, должно быть, добрые девушки или женщины, поскольку у многих из них есть дети»[601].

Тем не менее кое-что позволяет предположить, что Боск, в отличие от многих белых североамериканцев, был готов признать в порабощенных людях равных. В Чарльстоне Боск нанимал чернокожих мужчин в помощники для своих натуралистических экспедиций. Существует история о том, как один из чернокожих помощников Боска однажды поймал гадюку и был укушен ею. Принеся змею потрясенному Боску, помощник легко отмахнулся от пережитой опасности. «Это ничего, – будто бы сказал он. – Если это животное тебе подходит, я доволен». Он использовал для обращения к Боску фамильярное tu (ты). Хотя белые люди регулярно говорили tu рабам, то, что чернокожий использовал это обращение по отношению к белому человеку, было крайне необычно и, вероятно, служило знаком доверительных и тесных отношений[602].

Испытывая нехватку средств и, наконец, осознав, что ему не удастся занять консульский пост, осенью 1798 года Боск вернулся во Францию. Он прибыл в деликатный момент. Положение Директории пошатнулось. Разрываясь между якобинцами и вновь набирающими силу консерваторами, она неимоверными усилиями пыталась держаться центра. К тому времени, когда Боск вернулся во Францию, в правительстве уже прошли две чистки: первая в сентябре 1797 года, с целью подавления правых тенденций, и еще одна в мае 1798 года, направленная против левых. Хотя эти шаги были предприняты в том числе ради укрепления позиций Директории против законодательного органа, в течение следующего года Директория продолжала слабеть и стала еще более раздробленной. В июне 1799 года законодательный орган устроил чистку Директории, заставив покровителя Боска Ларевельера-Лепо уйти в отставку. В ноябре 1799 года из неудачного военного похода в Египет вернулся Наполеон Бонапарт и нанес Директории последний сокрушительный удар, свергнув ее и учредив новое правительство, Консулат, в котором он сам занял центральное место[603].

Вскоре после падения Директории Боск наконец женился. В 1799 году он отправился с «секретной миссией» на юг Франции. Находясь там, он нанес визит семье своего отца и «обнаружил прелестную кузину, которую пытались выдать замуж против ее воли и которая, как мне подумалось, вполне подойдет, чтобы заставить меня забыть девицу Ролан». Хотя кузина была небогата, он «получил ее согласие, а также согласие ее матери, и увез ее с собой». В своих мемуарах Боск даже не упоминает ее имени (ее звали Сюзанна), а среди его бумаг не сохранилось ни одного документа, написанного ее рукой[604].

Впадение в немилость его ближайших союзников и появление Консулата снова резко изменили траекторию жизни Боска. Не имея возможности получить новую административную должность, за счет которых он привык жить с юности, Боск начал искать «средства существования… в литературном труде». В течение следующих лет он стал соавтором нескольких энциклопедий, трудов по естественной истории и других научных публикаций. Крах республиканизма в 1799 году поверг Боска в некое подобие психологического кризиса. За десять лет существования Республики Боск отдал немало сил попыткам «напрямую помогать ближним своим». Он искренне посвятил себя республиканскому проекту и считал, что своими действиями в политике помогает улучшить социальные условия общества. После поражения республиканизма в 1799 году ему пришлось, как выразился один из ранних биографов, искать «утешения» в чем-то ином[605].

Период Консулата отметил начало резкого поворота в сторону прикладных исследований в профессиональной деятельности Боска. Боск всегда проявлял большой интерес к тому, что называли «полезными знаниями». Примерно в 1799–1800 годах он переключил внимание на такие практические вопросы, как улучшение сельскохозяйственных культур и повышение урожайности, изучение почвы и выявление «полезной» флоры и фауны. С политической точки зрения это был вполне целесообразный поворот. Наполеон и его новое правительство жаждали национальной славы и власти, а опыт предыдущего десятилетия подсказывал им, что энергичные и компетентные сторонние специалисты могут во многом способствовать успеху их начинаний. Взамен они требовали, чтобы те, кого они привлекали к своему делу, полностью посвящали себя государственной миссии и воздерживались в своей работе от любых проявлений политического свободомыслия[606].

Если Боск обратился к прикладным исследованиям затем, чтобы вернуть себе расположение государства, ему это вполне удалось. В 1803 году Жан-Антуан Шапталь, тогда занимавший влиятельный пост министра внутренних дел, нанял его на должность «инспектора садов и питомников в Версале». Новая работа Боска, ради которой он с семьей переехал в Версаль, заключалась в тщательном уходе за деревьями и садами, некогда разбитыми вокруг Версальского замка Людовиком XIV и его преемниками. Когда Наполеон после 1800 года захватил политический центр, Версаль снова стал средоточием власти, а к садовнику вернулась обязанность, как это было при старом режиме, демонстрировать славу двора и обеспечивать придворные церемонии роскошными декорациями. Боск, несомненно, не раз присутствовал на торжествах нового наполеоновского двора. Десятки лет спустя он по-прежнему вспоминал, что его сын родился в 1804 году «за девять дней до коронации императора»[607].

Должность садовника в Версале изменила для Боска очень многое. Назначение на этот пост, как он писал позднее, «повлияло на мое будущее едва ли не сильнее», чем все остальные события в его жизни. Ему пришлось в самые короткие сроки существенно пополнить свой багаж знаний о растениях. В этом он опирался на фундамент, который заложил в прежние годы во время любительских занятий естествознанием, свои «прогулки в Jardin des Plantes» и общение со «студентами, изучавшими иностранные растения». Вместе с тем он «жадно читал все труды по сельскому хозяйству, которые только мог достать», и обращался за наставлениями к ученым «с добрым именем», включая своего старого учителя, ботаника Андре Туэна. Боск быстро схватывал новое. К 1807 году он достаточно освоил лесоводство, чтобы удостоиться членства в Société d’Agriculture de Paris. Через несколько лет после этого, в 1811 году, он стал настолько известным, что ему предложили возглавить специализированный журнал Annales d’Agriculture[608].

Помимо демонстрации величия и блеска Французского государства, важной задачей Боска на новой должности было совершенствование сельского хозяйства. Одним из главных его проектов стало изучение коллекции виноградных лоз «из всех винодельческих регионов Франции», собранной Шапталем в Люксембургском саду в центре Парижа. Боск писал, что Шапталю удалось перевезти туда более 1400 сортов. Сам Шапталь играл ведущую роль в развитии французского виноградарства и энологии. Целью работы Боска в эти годы было, как он писал об этом позднее, «совершенствование вин Франции и, следовательно, увеличение богатства нашей территории». Мы вряд ли сможем найти более откровенное заявление о целях и задачах науки в наполеоновской Франции[609].

Все глубже погружаясь в практические задачи, Боск стал меньше следить за передовыми научными тенденциями. После 1800 года споры о таксономии, так жарко пылавшие в предыдущие десятилетия, отошли на второй план. Новое поколение ученых заинтересовалось тем, как меняется с течением времени естественный порядок (на примере отдельных видов). Идея о том, что разные виды живых существ подвержены изменениям, была не нова: даже старый граф де Бюффон считал, что виды со временем «вырождаются». Но только в 1790-е годы и особенно в первом десятилетии XIX века ученые-натуралисты обратились в своих дебатах к понятию «трансформизма». В начале XIX века ученые уже исходили из того, что природа не неподвижна, но гибка и изменчива, что подразумевало решительный отход от идеалов Линнея. В какой-то мере эта смена взглядов, несомненно, была обусловлена внутренней логикой научного исследования. Но ее также можно связать с более обширным общественным опытом декомпозиции и рекомпозиции социума, сопровождавшим первый революционный период[610].

Хотя Боск был близко знаком с главными действующими лицами дискуссии о трансформизме, сам он почти не принимал участия в этом обсуждении. Ведущую роль в дебатах играли Жан-Батист Ламарк и Жорж Кювье. Кювье, хотя и был моложе Боска, добился значительно большего успеха. Проницательный политический деятель, в 1790-е годы он сразу по прибытии в Париж сумел получить крупную правительственную протекцию в виде места профессора в Музее естественной истории. Боск хорошо знал его, был одним из его близких соратников и даже принимал участие в работе над некоторыми его книгами[611].

Крушение Французской империи в 1814–1815 годах тяжело отразилось на Боске. Его бывшие покровители, включая Шапталя, впали в немилость, и он остался без средств к существованию, почти в нищете. В первые годы Реставрации он оказался в настолько стесненных обстоятельствах, что был вынужден держаться за квартиру в Версале, которую снял, получив новое назначение как раз перед окончательным крахом режима Наполеона, поскольку знал, что продажа мебели в этот момент «ничего не принесет». В 1816 году в письме к давнему коллеге Пико де Лаперузу он флегматично замечал: «Я многое хотел бы вам сказать, но время для душевных излияний прошло»[612].

Через некоторое время Боск вернулся к работе в Ботаническом саду и продолжал публиковать одну за другой ничем не примечательные научные работы. Однако в первый год Реставрации он сделал попытку спасти свое состояние, ввязавшись в рискованное колониальное предприятие.

В 1814 году к нему, как к знатоку ботаники, обратилась группа авантюристов и финансистов, разрабатывавших план новой французской колонии в Западной Африке. Колонию собирались основать на территории современного Сенегала, давнего французского владения, захваченного британцами во время Наполеоновских войн. Боск согласился занять должность «распорядителя сельского хозяйства» в организации под названием Колониально-филантропическое общество Сенегамбии. Выработанный этим обществом план действий нес на себе глубокий отпечаток хорошо задокументированных неудач французской колонизации в Новом Свете и общих тенденций начала XIX века. Члены общества намеревались развивать свой проект по образцу английских североамериканских колоний – как группа лиц, объединившихся в самоуправляемую уставную компанию, которые купят землю и создадут собственное правительство. Это, утверждали они, подстегнет «личный интерес» членов компании, что станет «самым действенным мотивом» для достижения целей общества. Правительство не будет принимать в этом прямого участия[613].

Важную роль в проектах общества играли африканцы. Прежде всего, они должны были войти в число предполагаемых бенефициаров плана. Одной из заявленных целей колонии, как указал Боск в 1817 году в своем отчете для могущественного Conseil d’État (Государственного совета), было «содействие процессу цивилизации негров» путем «распространения… света религии, а также… наук и полезных искусств». (Хотя это, судя по всему, имело явно второстепенное значение, а главная цель заключалась в том, чтобы заработать денег для инвесторов и подыскать место, куда можно отправить с глаз долой «тысячи обделенных судьбой французов».) Кроме того, в некотором противоречии с вышесказанным, жители Западной Африки были представлены как владельцы земель будущей колонии. Общество признавало, что земли полуострова принадлежат «черным вождям деревень, у которых эта частная собственность… должна быть приобретена». Они намеревались сделать это «законным путем» – хотя Боск явно сильно недооценивал сумму, которую за это пришлось бы заплатить[614]. Учитывая, что африканцы владели ключевым ресурсом, в котором нуждались колонисты, они также могли надеяться извлечь выгоду из этого предприятия.

Но в основном главы общества, включая Боска, видели в чернокожих жителях Сенегамбии потенциальную рабочую силу. Боск и остальные предполагали, что из-за жаркого климата региона европейцы не смогут самостоятельно обрабатывать землю. Поэтому они предложили нанять работников-африканцев. Но они придумали новый метод. Вместо того чтобы порабощать свободных людей, они предложили покупать уже находящихся в рабстве африканцев и освобождать их в обмен на службу, срок которой будет соответствовать их покупной цене. По сути, это было очень похоже на схемы поэтапного освобождения рабов, популярные тогда в Новом Свете. Боск даже использовал ту же просветительскую риторику, к которой нередко обращались сторонники постепенного освобождения в Америке, – он утверждал, что колонисты будут «наставлять» африканцев в «христианской морали» и полезных искусствах[615].

Участие Боска в Колониально-филантропическом обществе Сенегамбии позволяет предположить, что его взгляды на людей африканского происхождения мало изменились с 1780-х годов. Эти люди, по его мнению, были в первую очередь рабочими и собственниками, чей труд и земли помогли бы обогатить Францию. Но Боск сохранил и толику былого отношения к равенству: в своем докладе 1817 года, адресованном Государственному совету, он всеми силами старался подчеркнуть, что «нынешние жители Сенегамбии, или свободные чернокожие… сохранят все свои права». Более того, он утверждал, что законы общества «укрепят их право собственности, обеспечат их существование в социуме наравне с белыми[à l’égal des Blancs]» и «надежно объединят интересы свободных жителей»[616]. Патернализм старого Société des Amis des Noirs по-прежнему давал о себе знать.

Как и многие другие начинания Боска, сенегальский проект преследовали неприятности, а в конце ждала настоящая катастрофа. В середине 1816 года французское правительство отправило небольшую экспедицию, чтобы завладеть отчужденной колонией. На кораблях находились солдаты и офицеры, а также несколько представителей общества и 20 ремесленников и рабочих, чьи навыки были необходимы для основания колонии. Как минимум один из представителей общества изучал ботанику вместе с Боском. Путешествие окончилось чудовищной трагедией: неопытный капитан одного из судов, фрегата «Медуза», посадил свой корабль на мель вдали от берега. Большинство выживших были брошены на произвол судьбы на большом плоту посреди Атлантического океана – из 150 пассажиров в итоге спаслись только 15. Кораблекрушение получило скандальную огласку в Париже, и либеральные политики использовали его как козырь в борьбе против реставрационного правительства. Живописец Теодор Жерико увековечил это событие в знаменитой картине «Плот „Медузы“»[617].

Хотя Боск упорно отказывался брать на себя какие-либо финансовые обязательства в проекте, крушение сенегальского предприятия имело для него тяжелые последствия. В результате череды мрачных событий и в силу особенностей официального устройства общества на него легла часть немалых долгов организации. После того как проект провалился, Боск оказался втянут в долгое и грязное судебное разбирательство, стоившее ему (по его собственным оценкам) нескольких тысяч франков, с которыми он вряд ли мог позволить себе беззаботно расстаться[618].

Если Боск и обладал каким-то особенно выдающимся качеством, то это была его очаровательная приверженность дружеским и товарищеским связям – типичная черта XVIII века. В самом деле, будучи до глубины души человеком науки XVIII века, он строил всю свою карьеру на близких и прочных связях с небольшой группой коллег. Тенденция уже была хорошо заметна в 1780–1790-е годы, и в XIX веке он оставался все так же верен этой дружбе. Его коллега Андре Дюмериль в 1828 году дал ему следующую восхищенную характеристику: Боск был «настолько предан своим друзьям, что жертвовал ради них всем и был готов пойти ради них на все»[619].

Боск целенаправленно искал места, где мог бы заводить такого рода дружеские отношения. Примерно в 1806 году, получив должность в Музее естественной истории, Боск переехал вместе с семьей на территорию музея. В большом, обнесенном стеной музейном комплексе на левом берегу Сены, недалеко от острова Сен-Луи, в начале XIX века проживало около 50 ученых с семьями. В музее и Jardin du Roi, из которого он вырос, царила самая демократическая атмосфера: профессора объединились в частично самоуправляющуюся корпорацию, и, несмотря на значительную разницу в доходах и статусе, этот дух единства, по-видимому, распространялся и на их подчиненных и сотрудников[620].

На территории музея ученые, их семьи и их помощники после 1800 года создали крепко спаянное сообщество в лучших традициях XVIII века. Поскольку профессоров назначали на должности пожизненно, музейное сообщество отличалось необычайной устойчивостью. Многие семьи имели глубокие и тесные связи друг с другом. Например, одним из соседей Боска был его бывший учитель, а теперь и начальник, профессор ботаники Андре Туэн. Он жил вместе со своей сестрой и ее мужем Ж. Б. Леклерком, бывшим депутатом Национального собрания. Леклерк был близким другом Ларевельера-Лепо, союзника Боска в Директории. То, что многие музейные обитатели были республиканцами и либералами, еще больше скрепляло их сплоченное сообщество[621].

Пожалуй, самым долговечным напоминанием о дружеских связях Боска в научной среде стало количество названных в его честь растений и животных. Имя Боска носят по крайней мере пять видов растений, при этом в трех случаях Bosc фигурирует в научном (линнеевском) наименовании и в двух выступает в роли обычного названия. В числе этих растений Paspalum stoloniferum Bosc (многолетняя трава из Нового Света), Pinus adunca Bosc (сосна лучистая) и Boscia senegalensis (и другие представители рода Boscia, семейства каперсовых, произрастающие в Африке)[622].

В честь Боска также были названы две груши: Beurré Bosc и Calebasse Bosc. Первая остается одним из самых распространенных сортов груш, выращиваемых сегодня в США. Первый сорт груш был назван в честь Боска еще при его жизни. Судя по всему, он был открыт неизвестным работником питомника в Бельгии, в саду некоего «г-на Свейтса» близ Брюсселя. Затем об открытии сообщили Жан-Батисту ван Монсу, одному из ведущих помологов страны. Прошлое ван Монса было очень похоже на прошлое Боска: в 1790-е годы он тоже был революционером, членом Бельгийского национального конвента. Но к 1810-м годам он приспособился к новой политической реальности. Ван Монс дал новому сорту «прославленное имя» Луи-Огюстена Боска, заметив: «Мы не могли бы выбрать для этого… более уважаемого ученого, чем г-н Боск»[623].

Вовсе не случайно самыми известными представителями растительного мира, носящими имя Боска, стали груши. Это были плодоносящие, а значит, «приносящие пользу» деревья – именно это больше всего заботило Боска после 1800 года. По своим качествам груша уступала только яблоку, королю полезных фруктов. Некоторые сорта груш давали прекрасные съедобные плоды, что было ценно само по себе. Другие, как и яблоки, служили основным ингредиентом для изготовления сидра (точнее, перри, если мы говорим о грушевом сидре) и дистиллированного алкоголя. Грушевые деревья могли расти в самых разных климатических условиях. Это были необычайно важные фрукты. То, что друзья Боска присвоили его имя этим ценным растениям, говорило о самых теплых чувствах к нему.

Боск скончался в 1828 году после тяжелой болезни. На вскрытии, состоявшемся через 28 часов после смерти, коронер обнаружил, что желудок Боска поражен раковой опухолью, а печень вздута и заполнена инородными массами. Финальная жестокая ирония его жизни заключалась в том, что лишь в последние трудные годы Боск наконец получил то признание, к которому так долго стремился. В 1825 году, проведя более десяти лет в нетерпеливом ожидании, он наконец смог получить кафедру в Музее естественной истории, сменив на ней Туэна. На этой долгожданной должности Боску удалось прослужить всего год, прежде чем здоровье начало его подводить[624].

Несмотря на все способности Боска, последние три десятилетия его жизни были полны разочарований. Снова и снова у него в руках оказывались ключи от дверей, которые, казалось, должны были привести его в блестящее будущее, и каждый раз эти двери захлопывались, или же за ними открывался тупик. Его неспособность удержать успех отчасти была связана с его нежеланием – или неспособностью – танцевать новый танец поздней революционной эпохи. С годами он все решительнее отворачивался от XIX века и его изменчивых интеллектуальных и политических течений. Он замыкался в знакомом, надежном кругу друзей-ученых и отдавал все свое время и силы достойным, но далеко не передовым исследованиям. Мир вокруг него изменился. Он, как и многие другие представители его поколения, пережившие переход из одного мира в другой, не хотел или не мог адаптироваться к его новым требованиям.