Нигде в атлантическом мире перестройка общества не была такой быстрой и радикальной, как на Гаити в течение десяти лет после революции 1791 года. Мари и Жозеф Бюнель стали непосредственными свидетелями этих перемен. Мужчины и женщины, которых они держали в рабстве, были освобождены указом правительства. Бюнели пережили многие тяготы войны: сожжение плантаций, а затем Кап-Франсе, британское вторжение и множество более мелких разрушительных эпизодов гражданской войны, охватившей колонию. На этом пути супруги сблизились с лидерами революции. Туссен-Лувертюр ввел Мари Бюнель в круг близких доверенных лиц. Жозеф Бюнель получал назначения на ключевые ответственные должности, в том числе был судьей и казначеем Анри Кристофа, в то время коменданта Кап-Франсе.

В 1802–1804 годах гаитяне пережили последний виток ожесточенной борьбы. На протяжении двадцати месяцев Сан-Доминго оставался под властью французских экспедиционных сил, Лувертюр был свергнут и изгнан с острова, на котором затем вспыхнуло новое восстание, поднятое чернокожими предводителями. Бюнели пережили тюрьму и ссылку. В 1803 году Мари и Жозеф покинули Сан-Доминго и в конце концов нашли временное пристанище в Филадельфии. Но французское вторжение окончилось неудачей. Армии бывших рабов объединились под руководством Жан-Жака Дессалина, одного из давних военачальников повстанцев, и изгнали французов с острова. 1 января 1804 года Дессалин провозгласил создание независимого Государства Гаити.

После того как остров обрел независимость, Бюнели смогли занять место в формирующейся элите гаитянского государства. Создание нового правящего класса, лояльного новому режиму и способного поддерживать порядок после отмены рабства, было одной из главных задач гаитянской революционной политики после 1802 года. Характерные особенности и поведение этой элиты хорошо изучены несколькими поколениями исследователей гаитянской революции. Новая знать состояла главным образом из уроженцев острова – освобожденных чернокожих, а также цветных людей, бывших свободными до революции. Все они вели себя с изысканной церемонностью, а созданные ими политические органы отличались тщательно продуманной структурой [469].

Бюнели оставили после себя редкие письменные свидетельства, показывающие, как возник этот класс и как он начал утверждать свою власть в первые годы XIX века. Многие новые правители Гаити провели предыдущие десятилетия в рабстве, и одной из важнейших задач, стоявших перед ними, было утверждение себя в качестве социальной элиты. Решающее значение для этой коллективной и индивидуальной перемены роли имели повседневные практики, от дарения подарков до распоряжения собственностью. Процесс формирования этой социальной элиты происходил как в пределах нового государства, так и за его границами: перемещение людей и новостей в атлантическом мире, в том числе между Гаити и США, играло важную роль в формировании имиджа новой правящей группы. И хотя Гаити было официально «черным» государством, его правители оставляли в рядах элиты немало места для белых коллаборационистов, таких как Жозеф Бюнель.

События, предшествовавшие концу французского правления в Сан-Доминго, начались достаточно тихо – с череды писем, оставшихся без ответа. К осени 1799 года, когда Наполеон и его союзники свергли Директорию и захватили власть во Франции, Туссен-Лувертюр полностью подчинил себе Сан-Доминго. Он изгнал из островной колонии британцев, лишил политического влияния присланных из Франции чиновников и укрепил свою власть во всех областях острова. К этому времени Лувертюр уже неплохо ориентировался в меняющихся течениях французских политических режимов, поэтому без промедления попытался завоевать доверие нового правителя Франции. Он написал Наполеону несколько писем и отправлял послов в Париж в надежде убедить консула в своей значимости и готовности сотрудничать с Францией. Наполеон, однако, никак не откликнулся на эти инициативы. Все письма Лувертюра оставались без ответа, а его послов по большей части игнорировали[470].

По правде говоря, Наполеон намеревался восстановить контроль над бывшей французской колонией. Осенью 1801 года, посоветовавшись со своими министрами и неофициальным лобби бывших плантаторов, имевших влияние в правительстве, Наполеон решил отправить экспедиционный корпус, чтобы вернуть Сан-Доминго под прямое управление Франции. Экспедицией командовал опытный военный, зять Наполеона Виктор-Эммануэль Леклерк. В своих секретных распоряжениях Леклерку Наполеон указал, что генерал должен не только лишить Лувертюра его с трудом завоеванного положения, но и восстановить плантационный режим. Возможно, он хотел, чтобы Леклерк подготовил почву для восстановления рабства в Сан-Доминго, так же как он сам сделает это в остальных частях Французской империи в 1802 году.

В назначенный срок, в феврале 1802 года, перед Кап-Франсе появился флот из 50 французских военных кораблей и более 40 000 солдат и матросов. Анри Кристоф, следуя приказам, отданным ему, по его словам, самим Лувертюром, вывел из Кап-Франсе свои войска. Он также забрал с собой казну и поджег город. Второй раз за десять лет Ле-Кап был опустошен пожаром. До того как французы высадились и потушили пламя, оно успело уничтожить большую часть города. Дом Мари Бюнель под номером 893 (как его обозначили переписчики) каким-то образом не сильно пострадал, хотя едкий запах гари, судя по всему, безнадежно пропитал шторы и мебельную обивку. Большинство других домов в ее квартале были уничтожены[471].

Леклерк высадил войска и взял под контроль прибрежные районы колонии. По мере наступления французских сил положение Мари Бюнель становилось все более ненадежным. Поначалу Лувертюру удавалось с некоторым успехом сдерживать экспедиционные силы. Но к весне его сопротивление начало слабеть – свою роль здесь сыграло как боевое и техническое превосходство французской армии, так и дезертирство его командиров, в том числе Кристофа. В начале мая Лувертюр принял предложение Леклерка о почетной капитуляции, сложил с себя обязанности командующего и удалился в загородное поместье. Но в июне Леклерк, следуя указаниям Наполеона, велевшего ликвидировать черных предводителей острова, арестовал Лувертюра и депортировал его во Францию[472].

За высылкой Лувертюра последовали суровые репрессии. Бюнели, чья преданность мятежникам была хорошо известна всему обществу, почти сразу ощутили на себе тяжесть карающей руки империи: через несколько недель после того, как французы овладели тем, что осталось от Кап-Франсе, Жозеф был арестован (возможно, вместе с Мари). Жозефа отправили на корабле во Францию, в восточный город Безансон. (Лувертюра держали во Франции в тюрьме Фор-де-Жу, недалеко от Безансона, в гораздо более суровых условиях.) Мари посадили в печально известную своими нездоровыми условиями тюрьму Кап-Франсе. Правительство конфисковало все имущество супругов. К весне Мари Бюнель была вынуждена просить взаймы небольшие суммы денег, чтобы хоть как-то поддерживать свое существование. Следующие месяцы были отмечены арестами и убийствами чернокожих офицеров, что вызвало страх и ненависть по отношению к французской армии. В октябре Леклерк умер от желтой лихорадки, после чего командование французскими войсками перешло к Донатьену-Мари-Жозефу де Рошамбо, сыну знаменитого французского генерала, участника Американской войны за независимость. Младший Рошамбо вел военные действия с большой жестокостью и не раз отдавал приказы о массовых убийствах чернокожих пленных, включая женщин и детей[473].

В разгар этой особенно жестокой фазы репрессий Мари Бюнель удалось освободиться из тюрьмы. Как именно она этого добилась, не совсем ясно. Возможно, ее тесные связи с видными представителями белого общества Кап-Франсе склонили французских офицеров на ее сторону. К прошению об освобождении, которое она направила Рошамбо, были приложены подписи почти 30 выдающихся жителей Кап-Франсе, в том числе адвокатов и нотариусов. Но возможно, свою роль сыграло ее собственное поведение во время вторжения. В своем прошении она подчеркивала, что «посвятила все свое существование и отдала все свои средства на помощь и служение всем, кто… пострадал» от войны. Это подразумевало, что она помогала белым жителям города не меньше или даже больше, чем черным. Возможно, это свидетельство ее дружбы с белыми домингианцами (если все это действительно было так) помогло убедить Рошамбо в том, что ее можно освободить[474].

Хотя в конце 1802 года Мари Бюнель выпустили из тюрьмы, это не означало, что теперь она совершенно свободна. Вскоре после освобождения к ней домой явился таинственный посетитель и посоветовал «как можно скорее покинуть эту страну». Узнав о ситуации, друг написал ей: «Я содрогаюсь… слыша о ваших несчастьях». Мы не знаем, кем был этот таинственный посетитель. Но вероятнее всего, он представлял экспедиционные силы либо местных жителей, союзников французских оккупантов. По-видимому, он приходил с угрозами: белые домингианцы и их союзники были готовы самостоятельно разобраться с теми, кто поддерживал режим Лувертюра, даже если их, как Мари Бюнель, официально ни в чем не обвиняли[475].

Даже теперь, когда по ее родному городу рыскали народные мстители, решение покинуть Сан-Доминго, вероятно, далось Мари Бюнель нелегко. Скорее всего, до того, как взойти на борт корабля в 1802 году, она никогда не покидала остров. Путешествие наверняка вызывало у нее страх: морские плавания в долгом XVIII веке, особенно во время войны, были рискованным делом. Британские военные корабли и хищные каперы перехватили немало судов, покидавших остров. Вероятно, Бюнель также думала о политике. Как это будет выглядеть, если человек ее положения покинет Сан-Доминго в момент кризиса? Нетрудно представить, что отъезд, даже вынужденный, под влиянием трудных обстоятельств, мог быть истолкован как отказ от общего дела. Учитывая, что она сама была лично близка к революционному руководству, а ее муж занимал ответственные посты при новом режиме, это могло бросить на нее тень, заклеймить ее как перебежчицу[476].

И все же она уехала. Ее маршрут, как и у многих других, бежавших с Сан-Доминго в 1790-е годы и позже, нелегко проследить. Она отплыла из Кап-Франсе с неким капитаном Тремелем, филадельфийцем. Тремель часто плавал из Северной Америки в Вест-Индию и обратно: нам известно, что в 1800 году он ненадолго останавливался в Кап-Франсе, в 1802 году – в Гаване, и в 1803 году на острове Сент-Томас. Судя по некоторым намекам, рейс, доставивший Мари в США, был не вполне обычным. Позднее Тремель оказался втянут в судебное разбирательство с Бюнелями. В одном из документов, связанных с этим делом, свидетель подтверждает, что Бюнели обманом убедили Тремеля прибыть в Кап-Франсе с пустым трюмом, пообещав отправить его обратно с солидным грузом. Но он не получил от них никакого груза для обратного плавания, что привело к значительным финансовым потерям. Правдоподобное объяснение этого странного поведения может заключаться в том, что Бюнелям нужен был безопасный способ побега для Мари. Они использовали свои коммерческие связи и репутацию, чтобы заставить Тремеля прибыть в Ле-Кап, зная, что могут положиться на него в вопросе безопасного выезда Мари с острова[477].

Ее путь в США, вероятно, был достаточно извилистым. Фрагментарный документ, подписанный «Кингстон, Ямайка, 1802», позволяет предположить, что она могла сделать остановку на этом острове. Возможно, она, как и многие другие беженцы, также останавливалась в Гаване. В США она прибыла примерно в марте 1803 года – значит, у нее было вполне достаточно времени, чтобы провести на Кубе месяц или больше. Как многие другие беженцы из Сан-Доминго, она поселилась в Филадельфии, имевшей тесные торговые связи с французскими Карибами и в целом отличавшейся космополитической атмосферой (насколько такая атмосфера вообще могла существовать в США)[478].

В течение года после отъезда Мари Бюнель из Сан-Доминго ситуация в колонии снова резко изменилась. Уже в конце 1802 года черные солдаты и граждане со всей колонии подняли восстание против французов. Среди восставших были Кристоф и Дессалин, еще один военачальник из числа бывших рабов, прославившийся в 1790-е годы. К началу 1803 года Дессалин объединил почти все силы повстанцев под своим командованием. В течение весны и лета 1803 года его армии росли и не раз одерживали победы над французскими экспедиционными силами. Ранний гаитянский историк Томас Мадиу утверждал, что французские войска были настолько ослаблены болезнями и потерями, что даже случайные успехи на поле боя только ухудшали их положение. Окончание краткого перемирия между Францией и Великобританией в мае 1803 года создало для французских войск дополнительные трудности, поскольку британские крейсеры снова начали преследовать и атаковать экспедиционные силы и французские суда[479].

К осени 1803 года от экспедиционных сил осталась лишь горстка солдат, удерживавших несколько портов в разных уголках острова. Дессалин и другие командиры отвоевали их один за другим. В октябре Дессалин вернул себе Порт-о-Пренс на узком перешейке в центре колонии, еще через несколько дней отдельная армия отвоевала Ле-Ке на юге. После этого Дессалин наконец сосредоточился на Кап-Франсе, родном городе Мари Бюнель и последнем оплоте французских войск в Сан-Доминго. Кампания оказалась короткой. 17 и 18 ноября войска повстанцев захватили крепости, окружавшие город, и взяли под контроль высоты над городом. 19 ноября Рошамбо отправил посланника для переговоров об условиях капитуляции; на следующий день большая часть французских войск оставила город. Десять дней спустя силы повстанцев во главе с Дессалином заняли Кап-Франсе[480].

29 ноября, в тот же день, когда повстанцы вошли в Кап-Франсе, Дессалин и два других генерала, Кристоф и Огюстен Клерво, выпустили «прокламацию независимости». Прокламация, возможно написанная самим Дессалином, дошла до США и наверняка попала на глаза Мари Бюнель. Чуть больше месяца спустя Дессалин выпустил более подробную Acte d’indépendance (Декларацию независимости). Декларация от 1 января, явно задуманная как документ международного права, провозгласила создание «Государства Гаити». Она утверждала оппозиционное отношение нового государства к Франции и его обязательства перед «коренными гражданами» острова. В отдельной, одновременно выпущенной декларации Дессалин провозглашался генерал-губернатором новой страны. Девять месяцев спустя, 8 октября 1804 года, Дессалин короновал себя как императора[481].

Пока в Сан-Доминго происходило становление нового государства, Мари Бюнель старалась как можно быстрее обосноваться в Филадельфии. Деньги, обеспечивавшие ее новую жизнь, были непосредственно связаны с Гаити и революцией. Скорее всего, Мари воспользовалась значительной суммой (около 4000 долларов), которую заработала на коммерции в Сан-Доминго и перевела на свое имя в США. В 1801 или 1802 году Мари отправила в США поверенного, адвоката Желлибера из Кап-Франсе, чтобы собрать причитающиеся ей деньги. Ему удалось добиться выплаты нескольких тысяч долларов. Но когда в 1802 году произошло французское вторжение, консульство заявило права на эти деньги, утверждая, что они принадлежат колониальному правительству и должны оставаться в распоряжении экспедиционной армии. Вскоре после приезда в Филадельфию Бюнель попыталась добиться возврата денег. Неизвестно, произошло это сразу или позднее, но так или иначе ей, видимо, удалось получить над ними контроль[482].

К 1804 году Бюнель прочно обосновалась в Филадельфии – у нее был дом в городе на Ломбард-стрит и сельская «ферма» в округе Бакс. Дом был недурно, хотя и не слишком роскошно обставлен, со всей необходимой мебелью и кухонными принадлежностями. Помня о том, что манера одеваться может многое рассказать о статусе человека, в США Бюнель обновила свой гардероб: сохранившиеся квитанции показывают, что она покупала изысканные наряды и ткани, в том числе ярды тюля, туфли, булавки для плащей и многое другое. Судя по всему, ей не удалось произвести особого впечатления на модных дам Филадельфии[483]. Но она, безусловно, понимала, что аура респектабельности поможет ей вписаться в общество и оградить себя от опасностей, преследовавших людей африканского происхождения.

Кроме того, человеку, желающему подтвердить статус уважаемого гражданина, необходимо было стать работодателем. Судя по всему, Бюнель отдавала предпочтение темнокожим работникам. В 1807–1808 годах, через несколько лет после ее приезда в США, на нее работало несколько афроамериканцев. В 1807 году ее управляющий нанял молодого «темнокожего от мистера Джейкоба Эштона, моего соседа», чтобы тот «присматривал за домом». Его жалованье, согласно заключенному контракту, составляло восемь долларов в месяц. Примерно через год Бюнель заплатила чуть больше доллара Джонатану Шолфилду за «услуги Джона Ричардсона» – вероятно, подмастерья или подневольного работника из его хозяйства[484]. Может быть, Мари Бюнель выбирала темнокожих работников из соображений удобства. Или таким образом она проявляла некую разновидность солидарности. С другой стороны, за этим мог стоять и простой расчет: возможно, ее, как цветную женщину, белые работники чаще пытались обманывать или проявлять к ней неуважение.

Устраивая свои дела в Филадельфии, Мари Бюнель не забывала следить за событиями в Сан-Доминго, от которых во многом зависело ее положение. Новости, доходившие до нее в США в течение первого года или двух, вряд ли можно было назвать обнадеживающими. В сентябре 1804 года племянник Жозефа Бюнеля, хорошо образованный Луи-Амброз Гранжан, написал ей из Кап-Франсе. Гранжан сохранил свою виллу в Сан-Доминго и служил для своей тетки кем-то вроде поверенного. Он передал ей дошедшие до него слухи об аудиенции у Дессалина, во время которой речь зашла о Мари Бюнель. Император сказал, что «испытывает к ней дружеские чувства, привязанность[и] уважение», а также «горячо желает» снова увидеть ее в Сан-Доминго. Но он добавил, что «величайшим его желанием» было бы «убедиться, что она стоит на стороне гаитян». Слова Дессалина намекают, что генерал-губернатор, видимо, считал, что Мари Бюнель недостаточно предана Гаити. Возможно, Дессалин сомневался, что бывшая зажиточная рабовладелица вроде Мари Бюнель действительно готова поддерживать «общее дело» простых гаитян. Или, может быть, делая упор на слове «гаитян», Дессалин хотел получить больше доказательств, что Мари стоит на стороне независимой нации. Он и его близкие союзники не без оснований сомневались в лояльности каждого, кто имел какие-либо связи с французами[485].

Какова бы ни была причина скептического отношения Дессалина к Мари, до тех пор, пока он правил на Гаити, Бюнели оставались на обочине политической жизни. Переписка Мари Бюнель с Гаити в 1804–1805 годах носила в основном чисто личный характер: например, она получала письма от вдовы торговца Тардье и еще одной подруги в Кап-Франсе, которые радовались ее благополучному прибытию в США и передавали приветы своим родным и друзьям. Но в этих посланиях не было никаких сведений политического или общественного характера. Жозеф Бюнель возвращался на Гаити по крайней мере один раз, в конце 1804 года. Он с облегчением обнаружил, что мадам Дессалин приняла его довольно дружелюбно. Очевидно, на тот момент он не мог безоговорочно рассчитывать на теплый прием со стороны Дессалина и его двора[486]. Но, насколько нам известно, никто из супругов Бюнель не получал от Дессалина никаких прямых поручений.

Итак, Мари Бюнель, жительница Филадельфии и округа Бакс, в 1804 году принялась активно избавляться от ярлыка беженцев или эмигрантов, закрепившегося за ней и ее мужем. Живя вдали от Гаити, она старалась вести себя как представительница гаитянской элиты. Принадлежавшую ей собственность на Гаити и в США она использовала, чтобы продемонстрировать и подтвердить свою приверженность Гаити и новому правительству. Чтобы обозначить свое положение в обществе, она обратилась к практикам благотворительности и дарения подарков, которые долгое время были неотъемлемой частью жизни свободной цветной элиты Сан-Доминго. Задействовав свои международные дружеские и деловые связи, она пыталась сделать эту свою ипостась видимой и даже осязаемой для тех, кто остался на Гаити.

Обладание собственностью служило надежным способом продемонстрировать свое место и положение в мире XVIII века. Мари Бюнель приложила немало усилий, чтобы сохранить свой дом в Кап-Франсе и свои плантации в сельской местности Гаити даже после того, как покинула Сан-Доминго. На то были вполне очевидные экономические причины: такое ценное имущество, как дом и плантации, могли приносить доход. Кроме того, они красноречиво свидетельствовали об укорененности и принадлежности. По всему Атлантическому побережью, в том числе в США и Франции, обладание собственностью служило общим критерием для осуществления политических прав. В пострабовладельческом обществе обладание собственностью приобретало еще более важное значение как маркер свободы и респектабельности[487].

Должно быть, принадлежавший Мари Бюнель дом в квартале Пти-Гине казался опустевшим после того, как она покинула Ле-Кап в 1802 году. Он был построен для семьи со слугами и рабами, но сейчас в нем жили всего три человека: Элен Мутон, Орфиз Бюнель и Эдуард Курсо. Две женщины из одной семьи и мужчина, не связанный с ними родством, жили вместе – это было необычно. Судя по всему, они присматривали за домом, возможно, отпугивали грабителей и тех, кто был не прочь незаконно занять пустующее строение. Как только стало ясно, что дому ничто не угрожает, Мари снова решила превратить его в производительную собственность. В 1804 году Гранжан написал Жозефу Бюнелю, что прикладывает немало усилий, пытаясь «сдать в аренду весь дом целиком». Тем временем Бюнели, очевидно, разрешили родственникам пожить в доме бесплатно. Важно было не оставлять его пустым. Поскольку Элен Мутон больше не хотела «занимать» дом, Гранжан позволил заселиться в него «кузену Маротту»[488].

Кроме того, Бюнели старались сохранить контроль над своими плантациями и снова превратить их в источник дохода. Мари Бюнель, по-видимому, имела в личной собственности две плантации, большую и маленькую. Нам известно не так много подробностей, но, скорее всего, при старом режиме Бюнели держали в неволе значительное количество рабов[489]. К началу XIX века земледельцы получили свободу, но земля осталась в собственности Бюнелей. Затем обе плантации были конфискованы французскими экспедиционными силами. В конце концов земля, по-видимому, была возвращена Бюнелям, хотя это случилось не сразу после того, как Дессалин пришел к власти в 1804 году, а позднее.

Вернуть плантации в продуктивное состояние было намного сложнее. По всему Гаити не хватало сельскохозяйственных рабочих. Восстания и войны заставили многих вольноотпущенников покинуть плантации и пойти в армию. Другие были убиты. Третьи просто хотели возделывать свою собственную землю. Об этой нехватке рабочих рук наглядно свидетельствуют цифры экспорта, которые резко упали в 1790-е годы и крайне медленно восстанавливались, несмотря на напряженные усилия первых гаитянских лидеров, стремившихся возродить плантационную экономику. Плантации Мари Бюнель не стали исключением. Более крупная из них была сдана в аренду другому плантатору, Ж. Б. Папазелю. Это, по-видимому, обеспечивало Бюнель некоторыми доходами, но ограничивало прибыль, которую она могла получить. Что касается меньшей плантации, на ней не осталось никого, кто мог бы ее обрабатывать, кроме «старого Сципиона» – вероятно, вольноотпущенника[490].

Чтобы снова создать вокруг себя подобие существовавшего на Гаити иерархического жизненного уклада, Мари Бюнель не только крепко держалась за свою собственность, но и делала нечто прямо противоположное – раздавала свое имущество. Такую возможность давала в первую очередь благотворительность. Среди бумаг Мари сохранилась большая стопка маленьких записок, размером примерно два на три дюйма, с пометкой: «Bon pour quatre pains d’un escalin. Femme Bunel». Это были талоны на хлеб, которые предъявитель мог обменять на четыре буханки хлеба стоимостью эскалин (мелкую монету) каждая. Система талонов, вероятно, работала наподобие коммерческих долговых расписок: Бюнель раздавала талоны, бедняки отдавали их пекарям в обмен на хлеб, а пекари затем обменивали их у Бюнель на деньги. Цель этой благотворительной раздачи состояла не просто в оказании помощи нуждающимся. Она связывала получателей помощи крепкими узами признательности. А видимая публике благотворительность, такая как эти хлебные талоны, позволяла человеку подтвердить свою принадлежность к благородному сословию[491].

Мари Бюнель непрерывно занималась благотворительностью на протяжении нескольких десятилетий. В 1790-х годах в Кап-Франсе она уже была широко известна как «защитница бедных», и после 1802 года продолжала раздавать хлеб в Филадельфии. Судя по всему, с переездом из Сан-Доминго в США она не изменила своим привычкам. По-видимому, получателями ее благотворительной помощи в обоих случаях были главным образом (или исключительно) рабы и бедные свободные цветные люди. Она по-прежнему выписывала свои благотворительные талоны на французском языке, упоминая в них имевшую широкое хождение французскую денежную единицу, эскалин. Не исключено даже, что некоторые талоны, использованные в Филадельфии, она привезла с собой из Сан-Доминго. Часть из них написаны на бумаге, изготовленной на французской бумажной мануфактуре семьи Пиньон, продукцию которой нельзя было найти в свободной продаже в США после 1800 года[492].

В Филадельфии пожертвования Бюнель приобрели новый смысл. Тот факт, что все сохранившиеся талоны написаны на французском языке, включая те, которые, вероятно, были выписаны в США, убедительно свидетельствует о том, что они предназначались для использования внутри франкоговорящего сообщества. В Филадельфии проживала одна из крупнейших в США популяций свободных черных людей, поэтому Бюнель сознательно адресовала свою благотворительность домингианской диаспоре. Возможно, она просто чувствовала к этому сообществу наибольшую привязанность. Но не менее или даже более правдоподобным представляется и то, что она хорошо понимала: новости о ее благодеяниях по отношению к домингианским изгнанникам наверняка достигнут Гаити по торговым или иным каналам, и это позволит ей представить себя как защитницу не просто бедных, а именно гаитянских бедных[493].

Благотворительные талоны на французской бумаге, которые Мари Бюнель раздавала в Филадельфии в начале XIX века. Из архива Исторического общества Пенсильвании

Обмен подарками с другими представителями гаитянской элиты давал Бюнель возможность более определенно обозначить свое место в новой иерархии революционного государства. Дарение подарков было вполне обычным явлением в торговых кругах XVIII века – оно помогало вести дела. Дары Мари Бюнель имели несколько иной характер. Ей нравилось отправлять и получать предметы роскоши или модные вещицы, поддерживавшие ее образ благородной дамы. В 1810 году ее племянница Орфиз, для которой она оплачивала уроки, среди других предметов послала своей тете «redicule» (ридикюль, или небольшой кошелек), прося принять его как «дорогой подарок». За несколько лет до этого, в 1807 году, Бюнель случайно отправила коробку сладостей не тому получателю, филадельфийскому торговцу по имени Бонд. Обнаружив свою «ошибку», Бюнель рассыпалась в извинениях – и взамен отправила Бонду другой подарок[494].

Подарки Мари Бюнель доходили даже до революционной верхушки Гаити. Письмо 1810 года к Бюнель от Мари-Луизы Кристоф (урожденной Куадавид), жены тогдашнего президента Гаити, рисует картину оживленной экономики обмена между двумя женщинами. В начале своего письма мадам Кристоф мягко жалуется, что не получила товары, которые Бюнель обещала отправить ей из Филадельфии. (Она доверила Мари заказать для нее интимные аксессуары – чулки, попросив прислать ей те, что будут «самого большого размера».) Мадам Кристоф также перечисляла подарки, которые отправляла Мари с капитаном корабля: банки с манговым джемом и конфеты из манго, джемы из гуавы и лимона и другие деликатесы. «Прошу вас, не откажитесь принять их», – писала она. Это был вежливый язык дарения, а не язык власти, которого можно было ожидать от жены верховного военного и политического лидера[495].

Обмены подарками, в которых участвовала Мари Бюнель, происходили преимущественно в кругах свободных цветных женщин. В Сан-Доминго при старом режиме такие обмены позволяли налаживать общественные связи и поддерживать доверительные отношения, помогавшие выживать во враждебной среде рабовладельческого общества. С отменой рабства и исходом белых людей из Гаити цветные женщины, которые до революции были свободны, как Мари Бюнель, переместились ближе к вершине местной иерархии. Их обмены подарками приобрели новый смысл. То, что раньше помогало наладить необходимые связи между членами подчиненного сообщества, стало средством консолидации новой элиты. Цветной элиты, разумеется, но ничуть не менее уверенной в своих привилегиях и точно так же стремящейся главенствовать над теми, кто стоял ниже на социальной лестнице.

Неустанные попытки Мари Бюнель обеспечить себе место на Гаити начали приносить плоды, когда к власти пришел Анри Кристоф, сначала как командующий северными провинциями при Дессалине, а затем, после убийства Дессалина в 1806 году, как глава государства. После ареста и высылки Лувертюра Кристоф был ближайшим союзником Бюнелей. Возможно, это было связано с тем, что Кристоф, командовавший в Кап-Франсе при Лувертюре, уже был хорошо знаком с Бюнелями и доверял им. Еще в 1804 году, вскоре после освобождения Жозефа Бюнеля из французской тюрьмы, Кристоф снова начал обращаться к нему по вопросам поставок. В ноябре этого же года гаитянский генерал попросил Бюнеля закупить товары для армии, в том числе разнообразные аксессуары для офицерской формы. В завершение своего письма он называет Бюнеля «Mon Cher Diplomatique» («мой дорогой дипломат»), что говорит о том, что Бюнель постоянно выступал в роли посредника между Гаити и большим миром[496].

Как только Кристоф пришел к власти, дела Бюнелей резко пошли в гору. В первом десятилетии XIX века их судьбы оказались по-настоящему тесно переплетены с судьбой Кристофа. После убийства Дессалина Кристоф и Александр Петион, предводитель армий юга Гаити, стали главными претендентами на звание верховного правителя нового государства. Петион попытался оттеснить Кристофа, предложив ему номинальный титул главы государства, но сохранив большую часть власти в своих руках. Затем он представил наспех составленный новый проект конституции. Кристоф отклонил это пустое предложение и конституцию и решительно порвал с Петионом. Вскоре после этого, 17 февраля 1807 года, он обнародовал собственную конституцию. Всего за две недели до того Жозеф Бюнель, явно внимательно следивший за новостями с Карибских островов, уже готовился вернуться на Гаити: он написал завещание, по которому все его имущество должно было перейти к его жене. Можно с уверенностью предположить, что он либо ожидал, что его скоро вызовут обратно, либо Кристоф в самом деле призвал его к себе. К лету этого года Бюнель вернулся на Гаити, где оставался в милости у Кристофа до 1812 года[497].

Хотя Жозеф Бюнель в конце 1790-х годов служил вместе с Кристофом в Кап-Франсе, именно с Мари Бюнель у Кристофа возникла более прочная связь. Когда Жозеф Бюнель наконец вернулся на остров в 1807 году, финансовый интендант Кристофа Жак Симон написал Мари Бюнель письмо. Симон называл Жозефа «старым другом и приятелем» и восхищался его «принципами и неизменной любовью к свободе». Он изо всех сил старался заверить ее, что сделает «все возможное, чтобы быть полезным и хорошо поладить с месье вашим мужем». Письмо оставляет явное впечатление, что Кристофу и его правительству было важно заверить именно Мари Бюнель, что ее мужа ожидает хороший прием – главной фигурой в этом деле была она, а не он[498].

У Кристофа, со своей стороны, были веские причины стремиться восстановить отношения с Бюнелями. Система управления, созданная Кристофом в конце 1806 года, опиралась на централизованную и автократическую власть даже больше, чем предшествующий режим Лувертюра. Еще в 1805 году, когда Кристоф снова стал во главе Кап-Франсе, он бдительно следил за всеми, кто так или иначе ему подчинялся. Он распоряжался перемещениями и раздачей армейских заказов отдельным ремесленникам, поименно указывал, кого следует арестовать, а кого освободить, и требовал, чтобы его офицеры лично являлись к нему для дачи объяснений, когда не выполняли его приказы. Он развернул и расширил систему полупринудительного сельскохозяйственного труда. К 1811 году он создал сложную военизированную бюрократию, в задачи которой входило контролировать фермеров и гарантировать производство именно той продукции, которую требовало государство. Он пошел еще дальше и вернул вольноотпущенников на плантации, где до освобождения они занимались подневольным трудом[499].

Диктаторская власть Кристофа зависела от поддержки извне – именно такую поддержку ему могли оказать Бюнели. Одним из важнейших элементов усиления нового государства Кристофа была внешняя торговля. Учитывая, что Гаити не обеспечивало себя продовольствием, а его богатство происходило из экспорта товаров, любой человек, надеявшийся занять главенствующее положение на острове, должен был получить доступ к иностранным рынкам. Один из таких каналов выхода на иностранные рынки для Кристофа открывали Бюнели. Почти весь 1808 год Жозеф Бюнель провел в Кап-Франсе, где управлял семейной торговлей. В письмах к Мари он перечислял, какие товары продаются в городе лучше всего. Однако личная выгода всегда шла бок о бок с общественной миссией. В начале ноября он сообщает письмом о захвате корабля, перевозившего принадлежавший ему крупный груз, в составе которого также были некоторые товары, принадлежавшие Кристофу. В другом письме он объясняет, что не может явиться ко двору Кристофа и его «Дамы», поскольку вынужден «днем и ночью находиться в своей лавке», принимая «великое множество различного продовольствия для жителей города»[500].

Кроме того, правительству Кристофа было необходимо оружие и боеприпасы. В этом отношении Бюнели также играли незаменимую роль. В 1809–1810 годах с их помощью в США был куплен и оснащен военный корабль, предназначенный для Кристофа. Кристоф в этот момент находился в крайне затруднительном положении – превосходящие военно-морские силы Петиона угрожали ему блокадой севера. Чтобы противостоять этой угрозе, Кристоф приказал Бюнелям оснастить для него в Балтиморе 28-пушечный корвет. Американские газеты, узнавшие об этом благодаря паутине слухов, раскинувшейся от Карибского моря до Северной Америки, считали это мужским делом и приписывали его Жозефу Бюнелю. Но есть веские доказательства, что супруги участвовали в этом проекте вместе. Роберт Кук, капитан судна из Балтимора, летом 1810 года отправил Мари Бюнель несколько сообщений о том, как продвигается строительство военного корабля. В одном из них он упоминает о письме Жозефа Бюнеля, которое она передала ему под видом своего письма. Это письмо, содержавшее некоторые распоряжения от Кристофа, как минимум прошло через руки Мари – однако не исключено, что она сама выполнила эти распоряжения[501].

Вероятно, Мари Бюнель, со вкусом одетая предводительница элегантных дам Кап-Франсе, чувствовала себя странно, в 1810 году очутившись в центре международной оружейной сделки. И все же она оказалась здесь неслучайно. Взаимовыгодный военный и торговый союз, возникший между Бюнелями и Кристофом после 1806 года, был обязан своим существованием именно Мари Бюнель, мастерски владевшей культурными приемами XVIII века и адаптировавшей их для революционных нужд. После 1802 года она непринужденно вжилась в роль представительницы гаитянской элиты, нисколько не сомневающейся в своем положении (несмотря на то, что она жила за тысячи миль от острова) – и в том числе благодаря этому к Кристофу устремились потоки необходимых товаров и оружия, когда он взял Гаити под свой контроль. В свою очередь, Кристоф начал с их помощью строить стабильное, хотя и нелиберальное государство, куда в конце концов вернулись Жозеф и Мари[502].