Габриэль Проссер был воспитан Американской революцией. Он родился в рабстве на плантации в Вирджинии в 1776 году и не понаслышке знал, что такое революционные войны. За год до его рождения лорд Данмор издал свою знаменитую прокламацию, приглашавшую вирджинских рабов присоединиться к британским войскам в обмен на свободу. Когда Габриэлю было около пяти лет, британские войска сожгли расположенный неподалеку город Ричмонд, столицу Вирджинии. Габриэль рос в созданном революцией мире неясных ожиданий и полуосознанных возможностей. Он был сыном кузнеца, и его рано отдали учиться той же профессии. К 1790-м годам он стал искусным ремесленником и научился читать и писать[435].

В какой-то момент в 1799 году Габриэль начал планировать восстание. Он хотел не только сам избавиться от рабства – он гораздо шире понимал масштабы возможных перемен. Целью восстания, почти так же, как на Гаити, было, по-видимому, не что иное, как полное уничтожение рабства в Вирджинии. Он намеревался захватить столицу штата, потребовать «свободы» для рабов и перераспределить собственность хозяев, разделив «казну» штата между мятежниками. Движущей силой этого восстания служила глубокая вера в возможность радикального изменения сложившегося положения вещей. Незадолго до запланированного начала восстания заговор был раскрыт. Габриэль вместе с несколькими другими заговорщиками еще две недели оставался на свободе, но в конечном итоге был схвачен, подвергнут пыткам и казнен. Если бы восстание удалось, оно стало бы крупнейшим выступлением рабов в Северной Америке по крайней мере за полвека[436].

Габриэль действовал смелее большинства, но многие представители его поколения имели с ним много общего – даже если они сами отказывались это признавать. В раннем возрасте эти люди нередко сталкивались с социальными, политическими и военными потрясениями той эпохи. Во многих случаях их собственные или сложившиеся в их семье представления о мире, общественном порядке и их месте в нем переворачивались с ног на голову уже в детстве или юности. Каждый из них по-своему усваивал пережитый опыт стремительных перемен. Но все они привыкли считать социальный статус явлением непостоянным и неопределенным. Некоторые, как Габриэль, проявляли поразительную волю к радикальному изменению общественных устоев. Другие с удвоенным рвением искали способы сохранения существующего порядка, осознавая, что теперь это потребует намного больше усилий.

На рубеже XIX века это поколение достигло зрелости, и их взгляды и установки наложили отпечаток на политическую жизнь обеих Америк. В США гибкие настроения молодого поколения привели к демократизации политической деятельности, открыв доступ к политике для многих белых мужчин из растущих городов страны. Социальная текучесть сыграла особенно важную роль в превращении Вашингтона, новой столицы США, в политический центр молодой демократии. На другом конце континента, в Южной Америке, поколение, достигшее зрелости во время беспорядков 1780-х и 1790-х годов, приступило к слому кастовых моделей, долгое время определявших социальный уклад Испанской Америки. Люди низкого происхождения начали задумываться о возможности достичь высот. Что еще более примечательно, их поколение настолько свыклось с переменами, что эти идеи начали находить восприимчивую аудиторию даже среди состоятельных людей.

В США социальная гибкость второго поколения особенно наглядно проявилась в 1790-е годы во время строительства новой столицы страны. Джордж Вашингтон представлял себе Федерал-Сити (так изначально назывался город Вашингтон, округ Колумбия) наподобие крупной европейской столицы. XVIII век вызвал к жизни новые образцы планирования и организации городов такого уровня. В масштабе отдельных районов королевские чиновники в Европе XVIII века стремились выпрямить улицы, улучшить санитарные условия и городское освещение, убрать мусор и частные строения, мешающие общественному движению. В более широком смысле они старались превратить города в блистательные витрины, отражающие славу их правителей. Они прокладывали сквозь плотную средневековую и раннесовременную застройку величественные новые улицы, акцентируя их просторными площадями удивительно сложных геометрических форм. Так проявлялся барочный стиль «гранд маньер» в городском планировании[437].

Через совет уполномоченных, отвечающих за создание города, Вашингтон привлек для разработки проекта новой столицы США в этом грандиозном стиле Пьера-Шарля Ланфана. Ланфан, живописец по образованию (его отец исполнял заказы для Людовика XV), охотно взялся за дело. Он планировал возвести роскошный мегаполис в духе лучших европейских образцов. Двумя полюсами задуманного Ланфаном города служили здание Конгресса и особняк президента. Между ними тянулись широкие проспекты и открывались превосходные панорамные виды. Улицы пересекались в свободном порядке, создавая множество неожиданных угловатых форм. Этот «город мечты», в основе которого лежала «сложная схема городского планирования» (как писал о нем один современный историк), должен был стать великолепной столицей будущей могущественной республики[438].

Чтобы этот барочный план имел успех, Федерал-Сити должен был быть не только величественным, но и экономически оживленным городом. Европейские столицы блистали, потому что в них кипела жизнь – они были экономическими центрами и привлекали множество людей. Поощрение экономического роста составляло неотъемлемую часть плана, выдвинутого советом уполномоченных. Население собирались привлечь в город с помощью аукционной продажи пустующих участков застройщикам, которые должны были возвести жилье и магазины и продать или сдать их в аренду новоприбывшим. Первый аукцион в октябре 1791 года имел довольно скромный успех: удалось продать только участки рядом с будущим президентским «дворцом». В целом же грандиозный проект оказался полным провалом. На отведенном под город участке было мало природных ресурсов и достопримечательностей. У земельных спекулянтов в те годы были куда более выгодные перспективы – их не интересовали тесные и дорогие участки Федерал-Сити, когда дешевые земли в огромном изобилии лежали на западном «фронтире», а организовать застройку столицы оказалась нелегко, отчасти из-за острой нехватки рабочей силы [439].

Не имея возможности в короткие сроки возвести город, который они себе воображали – полный величественных общественных зданий, принадлежащих могущественным землевладельцам, – совет и правительство согласились несколько снизить планку и удовольствоваться небольшим демократическим городом (с маленькой буквы d). Как минимум в течение первых двух десятилетий XIX века город состоял из трех преимущественно автономных деревень, выросших вокруг главных общественных зданий: особняка президента, Капитолия и военной верфи Нейви-Ярд. В каждом поселении проживало небольшое, тесно сплоченное сообщество: общая численность населения центральной части округа в 1800 году составляла всего 3210 душ, включая свободных цветных людей и рабов, – таким образом, в каждой деревне насчитывалось в среднем чуть больше тысячи человек[440].

В деревнях, из которых состоял город Вашингтон на заре своего существования, было не так много возможностей для раздельного проживания разных социальных групп. В каждой деревне был представлен практически полный срез общества. Например, в поселениях на Капитолийском холме и рядом с особняком президента имелись собственные трактирщики, прачки, сапожники, бакалейщики и т. п. Поскольку город располагался на северной окраине рабовладельческой зоны США, неудивительно, что около трети населения этих деревень в первые десятилетия XIX века составляли свободные или несвободные чернокожие. Они, по-видимому, жили в каждой из упомянутых деревень и даже владели в них значительной собственностью. Белые поселенцы жили бок о бок с черными соседями, а деревенская микроэкономика еще больше сокращала социальную дистанцию. В первые годы века на лужайке перед особняком президента устраивали продуктовые ярмарки[441].

Как раз в те годы, когда строилась новая столица, молодое поколение создавало в США первую организованную политическую партию. Республиканцы, как они себя называли, в каком-то смысле выросли из Демократических республиканских обществ. Но, в отличие от этих обществ, Республиканская партия приветствовала в своих рядах всех белых мужчин, а ее организационные методы явным образом пересекали классовые границы. Партия начала определять себя как «интерес (группу заинтересованных лиц)» еще в 1790 году, а в 1795–1796-м сделала значительный рывок к коллективной организации. К 1800 году республиканцы стали самой мощной общенациональной политической силой – и почти четверть века сохраняли это положение.

Четко выраженные фракции начали появляться в Конгрессе менее чем через год после начала работы нового федерального правительства. Их появление никого не удивило. В законодательных органах издавна существовали конкурирующие «интересы». Политические мыслители раннего Нового времени давно привыкли к их присутствию, а Джеймс Мэдисон в десятом выпуске «Записок федералиста» даже утверждал, что обширная республика будет стабильнее именно потому, что она породит множество фракций. Однако «республиканский интерес» решительно отрицал любые намеки на формирование «партии». Такое отношение, на первый взгляд как будто идущее вразрез с некоторыми протоколами голосования конгрессменов, вполне соответствовало основополагающим принципам раннесовременной республиканской мысли. Идеалом республиканского правления считалась власть добродетельных, бескорыстных людей, трудящихся ради общего блага. Большинство принадлежавших к высшим слоям политических лидеров воспринимали свою деятельность именно в таком ключе и решительно отказывались вести открытую предвыборную агитацию или создавать официальную партию, поскольку это, по их мнению, не отвечало духу истинного республиканизма[442].

В 1790–1794 годах «республиканский интерес» не предпринимал на национальном уровне почти никаких попыток создания политической партии в более-менее современном смысле слова. Одним из признаков отсутствия партийной организации было то, что кандидаты продолжали баллотироваться на выборах в индивидуальном порядке, при этом механизмы выдвижения и фильтрация кандидатов практически отсутствовали. На Юге выборы часто были практически безальтернативными, в Новой Англии отсутствие какого-либо механизма фильтрации означало, что во время выборов формировались огромные списки кандидатов, претендующих на одну и ту же должность. Только в Нью-Йорке и Пенсильвании в эти годы начала появляться система собраний и комитетов для выдвижения кандидатур на выборные должности. Но даже эта система оставалась в зачаточном состоянии и предназначалась скорее для местных, а не для национальных выборов. Например, в Филадельфии в 1792 году были представлены два списка кандидатов, но в них попадались одинаковые имена, и оба списка были составлены спонтанно образованными комитетами или массовыми собраниями [443].

В 1796 году республиканцы сделали важные шаги к официальному созданию партии. Важным стимулом для этого стали глубокие партийные разногласия, выплывшие на поверхность во время публичных дебатов в Конгрессе, посвященных новому договору с Великобританией, который предлагал Джон Джей. Договор Джея, который считался благоприятным для британских интересов и, вероятно, укрепил бы связи США с Британией, вызвал жаркие споры. После ожесточенных дебатов сенат в июне 1795 года одобрил непопулярное соглашение с минимальным перевесом голосов. Когда Джордж Вашингтон летом 1796 года объявил о своем намерении уйти из политики, отслужив два срока на посту президента, это привело к организации первых по-настоящему конкурентных президентских выборов. Острота партийных разногласий, возникших за предыдущие несколько лет, исключительно высоко подняла ставки как для республиканцев, так и для федералистов.

В среднеатлантических штатах, Пенсильвании и Нью-Йорке, инициативу по организации партии взяла на себя группа молодых республиканцев. Один из организаторов, Джон Бекли, иммигрант в США, выросший в Вирджинии во время имперского кризиса, буквально взял Пенсильванию штурмом. Бекли был типичным представителем среднего класса, не богатым и не бедным. Он постепенно поднимался по карьерной и социальной лестнице, особенно во время революции, когда занимал ряд канцелярских должностей, включая должность секретаря палаты представителей в начале 1790-х годов. В 1796 году он стал первопроходцем в деле партийной организации. Он и его союзники написали от руки более 30 000 списков предпочтительных кандидатов от Республиканской партии, после чего сеть путешественников и корреспондентов распространила эти списки по всему штату. Джон Смит, один из соратников Бекли, рассказывал, как ездил в сельскую глубинку, чтобы распространять списки и агитировать избирателей за Джефферсона. Ничего подобного по масштабу никогда ранее не предпринималось в США. Но даже если Республиканская партия Пенсильвании во главе с Бекли взялась за дело чересчур энергично, она была не одинока: такие же списки кандидатов Республиканской партии были составлены и опубликованы в 1796 году в Нью-Йорке, Делавэре и других ключевых округах[444].

Самым примечательным в организации Республиканской партии 1796 года был ее необыкновенно широкий социальный охват. В Пенсильвании партия во главе с Бекли привлекла внимание десятков тысяч избирателей, косвенно вовлекая в свою политическую деятельность многих представителей низших слоев. К концу десятилетия более 50% свободных белых мужчин Пенсильвании принимали участие в голосовании, и далее эти цифры только росли. В Нью-Йорке Республиканская партия приобрела мощную, сохранявшуюся в течение многих лет поддержку ремесленников. Даже в Вирджинии к концу десятилетия республиканцы смогли добиться «массовой мобилизации» избирателей. Неслучайно ключевыми игроками формирующейся массовой политики были представители второго революционного поколения, которые выросли в военное и послевоенное время. К ним относился, разумеется, и сам Бекли, а также Стивен Аллен из Нью-Йорка – ремесленник, в начале XIX века ставший мэром города. Бекли и его сподвижники создали ряд постоянных партийных комитетов, поддерживавших связи друг с другом и с национальными лидерами. Республиканская партия, сформировавшаяся во второй половине 1790-х годов, была не просто массовой организацией, объединявшей избирателей из высших и рабочих классов. Она также имела устойчивую структуру и формировала институты, способные поддерживать мобилизацию в течение продолжительного времени[445].

В 1796 году организационных усилий республиканцев, несмотря на всю их кипучую энергию, оказалось недостаточно, чтобы обеспечить Томасу Джефферсону пост президента. Он отстал от Джона Адамса, своего давнего друга и порой соперника, на три голоса коллегии выборщиков. Но в течение следующих четырех лет партия продолжала организованную работу. В 1797–1798 годах республиканцы оказались в невыгодном положении. Французская Директория атаковала корабли США (этот конфликт стал известен как Квази-война). Военная лихорадка охватила Соединенные Штаты, и федералисты-англофилы укрепили свои позиции, потеснив республиканцев. Но в 1799 году положение переменилось. Когда Квази-война затихла, а воинственный пыл федералистов начал казаться все более неуместным, республиканцы постепенно вернули себе утраченные позиции. В 1800 году состоялись вторые конкурентные президентские выборы, на которых Джон Адамс снова столкнулся с Томасом Джефферсоном. На этот раз механизмы Республиканской партии не подвели: Джефферсон победил Адамса, а республиканцы одержали крупные победы в Конгрессе. Федералисты оказались в меньшинстве в обеих палатах (и больше уже никогда не выходили из этого статуса)[446].

Второе революционное поколение с его подчеркнутым принятием социальной мобильности задавало культурный тон в столице США. Большинство членов первого Конгресса, собравшегося в Вашингтоне в 1800 году, и дальнейших Конгрессов еще как минимум десятилетие после этого родились в 1760–1770-е годы и росли во время и после Войны за независимость (среди них был Джон Куинси Адамс, служивший сенатором с 1803 по 1808 год). Многие видные государственные деятели и их окружение были того же возраста, включая Уильяма Кранча (племянник Абигейл Адамс, р. 1769), который стал выдающимся федеральным судьей, и Сэмюэля Харрисона Смита (р. 1772), издателя первой столичной газеты, начавшей выходить в 1800 году[447]. Джон Адамс и Томас Джефферсон, разумеется, принадлежали к поколению, появившемуся на свет до 1750 года, и то же самое можно сказать обо всех президентах и вице-президентах в течение следующих 16 лет. Но в Вашингтоне старики у руля были исключением, а не правилом.

Молодое поколение смотрело на мир иначе, чем старшее. Сенатор США от Пенсильвании Джонатан Робертс, которого будущий президент Джон Куинси Адамс считал примером нового человека ранней республики, добившегося всего своими силами, описал в своих мемуарах момент, когда он осознал, что мир полностью изменился. Еще подростком, утверждал он, читая о Французской революции, он окончательно утратил всякую терпимость к «политике каст[sic] и классов». С тех пор он выступал против любых форм фиксированного социального статуса – в том числе института рабства. Сам Адамс, не будучи поклонником «неустойчивой демократии», признавал, что «слишком высокая степень неравенства среди граждан» несовместима с представительным правительством. Из этого следовало, что, хотя он никогда не был воодушевленным сторонником социальной мобильности, он также не был и ее инстинктивным противником[448].

Прибывающие в Вашингтон не просто мирились с социально смешанным характером города – они охотно принимали такое положение вещей. В первые годы существования республики Конгресс заседал только в зимние месяцы, поэтому члены Конгресса и их окружение, а также судьи и другие должностные лица, не состоящие на постоянной службе, жили в пансионах. Там же они занимались правительственными делами: например, судьи Верховного суда десятилетиями проводили частные совещания в пансионе на Капитолийском холме, где все они снимали жилье. Пансионы были открыты для всех платежеспособных постояльцев и обычно принимали широкий круг лиц. Поскольку жизнь в пансионе была коммунальной – пансионеры делили комнаты и, как правило, вместе обедали, – это оставляло в лучшем случае довольно скромные возможности для сохранения иерархии и социальной дистанции. Хорошо известно, что Томас Джефферсон (об этом рассказывает Маргарет Байярд Смит, жена Сэмюэля Харрисона Смита) к концу своего пребывания на посту вице-президента жил в пансионе Конрада вместе с тридцатью другими постояльцами в условиях «полнейшего равенства» и будто бы охотно занимал самое непопулярное место за общим столом. В другой раз Смит описала визит на чай двух сенаторов из отдаленных районов. Она была потрясена, обнаружив, что они не имеют понятия о музыкальной нотной записи. Но, заключила она примирительным тоном, «не подумайте, что эти добрые люди – дикари, вовсе нет, они весьма разумные и добропорядочные граждане, просто они живут в лесной глуши, вот и все»[449].

Свободное социальное взаимодействие было в целом характерно для Вашингтона в те годы. Открывшийся в 1804 году первый городской театр был небольшим и не особенно благотворным для здоровья местом. Помимо спектаклей, в нем предлагали ряд других популярных развлечений, в том числе «песни, магические трюки, танцы и двигающиеся автоматоны». Среди его посетителей, по-видимому, были чернокожие, а также представители самых разных слоев белого населения. Крупным событием, объединявшим всю мужскую часть общества, были «ежегодные скачки», во время которых на ипподроме и вокруг него собиралась «публика всех мастей». Это было настолько важное событие, что в 1803 году Сенат на несколько дней отложил свое заседание, чтобы дать сенаторам возможность побывать на скачках. Первые богослужения в Вашингтоне также оставляли крайне мало возможностей для социальной дискриминации. Строительство первой городской церкви завершилось в 1806 году, а до этого службы проходили в зале палаты представителей, в присутствии публики[450].

После 1800 года главы правительства предпринимали целенаправленные усилия, чтобы открыть некоторые пространства власти для простых людей города. Они делали это отчасти для того, чтобы рабочие Вашингтона могли представлять «народ» (пробел, который не удалось заполнить Джефферсону), однако публика присутствовала в этих пространствах не только в виде метафоры. В галереях сената приходилось вешать объявления с просьбой к зрителям не класть ноги на перила, поскольку грязь с их сапог сыпалась на головы сенаторам. Во время инаугурации Джеймса Мэдисона Капитолий открыли для публики, и «высокие и низкие беспорядочно смешивались в зале и в галереях». Эти решения представляли собой не просто попытку подстроиться к относительно расслабленным нравам тогдашнего Вашингтона. Это был преднамеренный отказ от официальности, эксклюзивности и аристократизма «республиканского двора», свойственных федеральному правительству в Филадельфии в 1790-е годы[451].

Процессы, разворачивавшиеся в Вашингтоне в первые годы XIX века, в это же время нашли отклик и в других городах США. В Нью-Йорке и Филадельфии существующие культурные и социальные инфраструктуры помогали элите по-прежнему вести обособленную жизнь, типичную для городов Атлантики середины XVIII века. Но и в этих городах на поверхности и в глубине наблюдалось некоторое движение. Популярные развлечения и средства массовой информации с обширной аудиторией, включая театр и газеты, на рубеже XIX века стали еще популярнее. Упорядоченный мир ремесленного труда с его (теоретически) тесными иерархическими связями приходил в упадок – на его месте возникли более изменчивые (и часто более неравноправные) трудовые отношения. Сами города меняли облик – густонаселенный «город пешеходов» колониальной эпохи уступал место широко раскинувшемуся городскому ландшафту, в котором общественные взаимоотношения становились все более анонимными. Во всех штатах поднималось второе революционное поколение – и, постепенно набирая силу, меняло культуру и политику страны[452].

Похожие культурные сдвиги происходили, хотя и с отставанием на несколько лет, в континентальных вице-королевствах Испании. Жители ряда крупных и важных регионов Испанской Америки, которым в 1790-е годы было по 20–30 лет, выросли в социальной обстановке политических и военных беспорядков. Политические кризисы начались с череды крупномасштабных восстаний в 1780-е годы. Тот факт, что их предводители традиционно заявляли о намерении навести порядок и даже провозглашали свою верность испанскому королю, не делал последствия восстаний менее разрушительными. Восстание Тупака Амару было самым жестоким и принесло самый большой ущерб: тысячи людей погибли во время боевых действий и в результате последовавших репрессий. Не менее масштабные последствия имело наступление испанского правительства на власть креолов и представителей коренной элиты после окончания восстания. Как утверждает Луис Дюран Флорес, правительство стремилось ограничить власть обеих групп и поставить их в подчиненное положение. И, возможно, впервые в колониальной истории региона эти группы обнаружили, что у них может найтись немало общего[453].

В 1781 году вице-королевство Новая Гранада (современная Колумбия и соседние страны) стало ареной еще одного крупного восстания – восстания комунерос. Оно началось в процветающем горном городе Сокорро в ответ на попытки королевских чиновников ввести в регионе новые налоги. В течение нескольких недель местные беспорядки переросли в вооруженное восстание, которое перекинулось на столицу вице-королевства, Боготу. Здесь, в отличие от Перу, королевские чиновники пошли на компромисс с повстанцами, фактически отменив налоговые реформы. Большинство повстанцев сложили оружие без значительных потерь. Но после восстания, как и в высокогорьях Перу, имперское правительство развернуло широкие репрессии, которые оставили в регионе глубокие шрамы и надолго задержались в памяти тех, кто их пережил[454].

Эти восстания, локализованные и относительно недолгие, тем не менее поразили ряд наиболее экономически важных и динамично развивающихся регионов Испанской Америки. Куско и его окрестности составляли ядро вице-королевства Перу и служили основным источником продовольствия и рабочих рук, обеспечивавших добычу серебра в Андах. Сокорро был фактической столицей быстро развивающегося сельскохозяйственного региона в Новой Гранаде. Другими словами, эти восстания происходили не на дальних границах или в периферийных районах. Восставшие были относительно зажиточными людьми, успешно интегрированными в экономическую и политическую систему империи. Хотя проследить за распространением новостей в этом случае довольно трудно, вполне вероятно, что известия об этих восстаниях дошли до большинства регионов Южной Америки[455].

Восстания оказали заметное влияние на жизненный путь тех, кто вырос в их тени. Молодые годы двух совершенно разных людей, родившихся в Перу во время восстания Тупака Амару, позволяют увидеть, как происходящие изменения отразились на этом поколении. Агустин Гамарра родился в 1785 году в Куско в семье низшего среднего класса. Амбициозный молодой человек, одинаково свободно владеющий испанским и кечуа, языком коренного большинства населения региона, он задался целью подняться на вершину стратифицированного общества. Он начал карьеру в церкви – в то время это был традиционный способ выбиться наверх. Но примерно в возрасте 24 лет резко сменил курс. Сообразительный молодой человек, вероятно, понял, что власть церкви идет на убыль и прочные связи с империей, недавно укрепившей свои позиции благодаря победе над креолами после восстания, предлагают более верный путь к успеху. Поэтому он вступил в королевскую армию и быстро сделал карьеру благодаря знанию «языка… и местности в Сьерре[высокогорье]». Габриэль Агилар, родившийся в 1773 году в центральном перуанском городе Уанако, также происходил из семьи низшего среднего класса. Восстание Тупака Амару непосредственно затронуло его – в нем участвовал его «близкий родственник». Молодость Агилара прошла в вынужденной борьбе за кусок хлеба – восстание Тупака Амару основательно разрушило экономику региона. В это время Агилар много странствовал по Южной Америке. У него также начались религиозные видения, главной темой которых была радикальная перемена его социального положения. Первое видение, как он сообщил позднее, посетило его вскоре после подавления Великого восстания: он перенесся в церковь, где сверхъестественные существа сообщили ему, что он принадлежит к числу избранных Богом и станет «одним из величайших[людей] на земле»[456].

С начала 1790-х годов Французские революционные войны спровоцировали новый виток экономической и политической нестабильности в континентальной Испанской Америке. Дальняя торговля в Атлантическом океане и Карибском море оказалась под угрозой, и последствия этого ощутили многие портовые города и прибрежные регионы обеих Америк. В течение первых двух лет войны, до того как французы всерьез принялись за торговые набеги, происходящее едва ли наносило испанской торговле заметный ущерб. Более того, в обоих вице-королевствах, Новой Гранаде и Рио-де-ла-Плата (на территории современных Колумбии и Аргентины соответственно) 1795–1796 годы были отмечены небывалым ростом торгового обмена между Испанией и ее колониями. Однако начавшийся в 1796 году резкий спад трансатлантической торговли нанес сокрушительный удар по всем регионам Южной Америки. Крупные торговые фирмы, до этого наслаждавшиеся небывало прибыльным годом, были вынуждены полностью прекратить торговлю. Товаров не хватало, или они значительно подорожали. Многие торговцы, внезапно лишившиеся возможности отправлять грузы морем, оказались под угрозой банкротства. Перебои в коммерческих поставках распространились по цепочке дальше, затронув следующие звенья торговых путей, соединявших побережье с внутренними районами[457].

Война, и в особенности торговая война, подрывала экономику и общественный порядок вице-королевств Испанской Америки. В Рио-де-ла-Плата, где в этот период, несмотря на динамичное развитие экономики, еще сохранялась социальная ригидность, представители молодого поколения начали задумываться о переустройстве общества и переосмысливать свое положение в нем. Мануэль Бельграно, будущий лидер освободительного движения Аргентины, родился в 1770 году в одной из купеческих семей города. В 1790-е годы он учился в Испании и стоял на пороге блестящей карьеры. В эти годы под влиянием идей Французской революции он не раз выступал с предложениями о реформах общества и экономики в родном вице-королевстве. У жителей обращенного к Карибскому морю побережья северной части Южной Америки перед глазами был другой пример непосредственного изменения существующего порядка в виде Гаитянской революции. В 1795, 1797, а затем в 1805 году в вице-королевстве Новая Гранада произошли восстания. Они отличались немалым социальным разнообразием – в них участвовали рабы, свободные цветные люди и коренное население, а также белые испанцы. И хотя все эти восстания были подавлены, они снова и снова запускали на Южноамериканском континенте взаимосвязанные циклы военно-экономических кризисов и социально-культурных преобразований[458].

К началу XIX века практики социальной мобильности и идеи социальной гибкости проникли даже в самые консервативные регионы Испанской Америки. Один предположительно преступный заговор в Куско, раскрытый в 1805 году, дает представление о том, как менялись взгляды молодого поколения на общественный порядок. Главными соучастниками заговора были Габриэль Агилар, провидец из Гуанако, обосновавшийся в Куско, и его друг и покровитель, человек по имени Мануэль Убальде. По мнению некоторых исследователей, этот случай стал ранним провозвестником будущих движений за независимость и одним из многочисленных проявлений «Андской утопии», возрождающей мифологизированное прошлое империи инков. Но самым примечательным в этом заговоре было то, что он наглядно показывал, как изменилось в начале XIX века восприятие статуса, так долго считавшегося в высокогорьях Перу неизменным жизненным фактом[459].

Очертания предполагаемого заговора остаются неясными. Даже в то время было не до конца понятно, намеревались ли заговорщики свергнуть монархию или ставили перед собой какую-то менее масштабную цель. Так или иначе, они не предпринимали для этого никаких практических шагов. Но в течение нескольких месяцев они взволнованно обсуждали коррупцию правительства, видения Агилара и искупительные возможности восстания. Агилар и Убальде были арестованы в июне после того, как их разоблачил человек, изначально вовлеченный в заговор, и допрошены вместе с другими, которых они назвали властям[460].

Агилар и Убальде имели совершенно разный социальный статус. Агилар начал жизнь на нижних ступенях социальной лестницы и после долгих скитаний нанялся работать рудокопом. Шахты могли приносить немалую прибыль своим владельцам, но для работников это был тяжелый и опасный труд. Убальде принадлежал к колониальной элите. Он был адвокатом и королевским чиновником (teniente asesor) и в 1805 году состоял на службе в королевской аудиенсии в Куско. Он имел солидную личную библиотеку и хорошо разбирался в теологии, политике и истории[461].

Несмотря на очевидную разницу в статусе, Агилар долгое время играл доминирующую роль в этом партнерстве. Они впервые встретились в Лиме в 1800 или 1801 году, когда Агилар обратился к Убальде за юридической помощью. После того как дело было закрыто, Агилар на несколько лет исчез из виду. Затем он снова дал о себе знать, на этот раз из тюрьмы в Чачапоясе (на севере Перу), попросив Убальде о помощи, в которой тот не отказал. Ранее Убальде уже упоминал, что его привлекает этот «необыкновенный человек». После того как Убальде переехал в Куско, Агилар без предупреждения явился к новому месту службы адвоката. Убальде встретил его как героя, полагая, что Агилар был послан «Божественным провидением», чтобы помочь ему. Он поселил гостя в собственном доме и отвел ему поле для его животных. Он «всеми способами старался завоевать расположение этого человека и удержать его в [Куско]»[462].

В течение следующих нескольких месяцев Агилар делился с Убальде своими видениями, а адвокат всеми силами старался поддержать провидца. Агилар рассказывал, что видел ангелов и других божественных посланников, которые говорили ему, что он будет коронован как король. В других видениях он говорил с дьяволом, распятым Христом и другими сверхъестественными существами, которые предсказывали ему великое будущее и подсказывали, как этого достичь. Убальде слушал и пытался найти подтверждение истинности этих видений у священников, в том числе у собственного духовника, падре Барранко[463].

Религиозный провидец из низов, очаровывающий или обманывающий состоятельного человека, – на первый взгляд избитая история. Но в протоколе судебного слушания есть веское свидетельство того, что именно факт сотрудничества этих двоих, несмотря на их классовые различия, казался испанским королевским властям наиболее угрожающим. Агилар долгое время рассказывал о своих видениях, в том числе о крамольных и святотатственных видениях его помазания на царство или коронации, всем, кому только мог. Когда ему было девять лет, он пересказывал первые видения своим «хозяевам и родителям». Ни королевские, ни церковные власти никогда раньше не обращали на это внимания[464]. Но как только Убальде, представитель элиты, начал воспринимать Агилара всерьез и пытаться собрать вокруг него других сторонников, отношение властей к нему и его видениям резко изменилось.

Видения Агилара, главная идея которых заключалась в том, что низкие люди (возглавленные и представленные им самим) будут возвышены, составляли политическую основу предполагаемого восстания. Некоторые видения, несомненно, имели фантастический характер – как те, в которых Агилара короновали или иным образом «возвеличивали». Но отдельные элементы этих фантазий позволяют сделать вывод о растущей социальной гибкости в Андах. Более половины видений Агилара были связаны с браком. Сначала он говорил, что ему суждено жениться на «бедной» женщине, индианке по происхождению. Но, по-видимому, со временем социальное положение его предполагаемой суженой изменилось. 26 апреля 1805 года в одном из последних видений перед раскрытием заговора Агилар наделил свою будущую невесту явными признаками высших классов: эта женщина «умеет играть на пианино, читать и писать», а ее отец «служит нотариусом». Его низкое происхождение (по крайней мере, в его собственном сознании) вовсе не было препятствием для выгодного брака – или, возможно, он пришел к выводу, что между «бедной» индианкой и образованной девушкой нет никакой реальной разницы. В любом случае, эта часть видений Агилара отражала обостренное ощущение изменчивости социального положения[465].

Видения Агилара населяли в основном испанцы и представители коренных народов – в них мало говорилось о чернокожих, которых в нагорьях Перу было меньше, чем в других областях Испанской Америки. Но продвигаемые им идеи социальной мобильности могли также касаться черных людей, даже в Перу. Такую возможность предполагает комическая рождественская пьеса (entremés), вероятно написанная монахиней-кармелиткой в Арекипе около 1797 года. Одним из четырех главных персонажей пьесы была «Negra» (женщина африканского происхождения). Как и другие герои, она представлена в изначально карикатурном ключе: она туго соображает, неграмотна и говорит с сильным акцентом. Но по ходу пьесы зрители выясняют, что она научилась читать (точнее, заплатила индейскому персонажу-трикстеру по имени Гуамангино, чтобы тот дал ей это умение). Пьеса заканчивается кратким рассуждением каждого из четырех персонажей о Рождестве. «Негритянка» говорит последней и задается вопросом, не могут ли новорожденный Спаситель и его мать быть похожи на нее саму. «Может, Мария такая же чернокожая, как я?» – интересуется она. А может, у младенца Христа (его она называет «мой ангельский мальчонка») «такое же плоское лицо, как у меня»?[466] Финальным аккордом пьесы, несмотря на обилие стереотипов и проявлений расизма, становится поразительный образ черного Спасителя.

Мы не знаем, сколько человек видели эту entremés 1797 года, но мы можем быть уверены, что видения Агилара нашли в Куско восприимчивую и довольно обширную аудиторию. В протоколе суда говорится, что к заговору было причастно около двух десятков человек. Сообщалось, что некоторые из них недвусмысленно подтвердили достоверность видений Агилара. Например, священник Бернардино Гутьеррес, капеллан из Сан-Андреса, однажды ночью имел экстатическое видение, в котором увидел Агилара с нимбом вокруг головы. Для него и других это послужило «крайне ясным подтверждением правдивости видений», посещавших Агилара, и знаком, что эти видения представляли «волю Божью». Капеллан пошел еще дальше и даже попытался сосватать Агилару подходящую невесту[467]. Действительно ли все предполагаемые заговорщики верили, что Агилар будет коронован как король, неясно. Но мысль о том, что человек низкого происхождения, такой как Агилар, может стать проводником божественной воли и подняться на вершину социальной лестницы, явно не слишком противоречила общей картине мира этих людей и других жителей Куско в начале XIX века.

Так же как Тупак Амару двадцатью пятью годами ранее, Агилар окончил свою жизнь на Пласа-де-Армас. 5 декабря 1805 года, всего через несколько месяцев после ареста, Агилар и Убальде были повешены на центральной площади Куско. Их тела оставили на ночь, а затем увезли для тихой панихиды в соборе на восточной стороне площади – том самом, в котором, согласно видениям Агилара, его должны были короновать. Жизнь Агилара закончилась, но это не значило, что общественным изменениям, которые он рисовал в своем воображении, тоже пришел конец. Два десятка человек, замешанные в предполагаемом заговоре, остались живы, и некоторые из них даже не понесли никакого наказания. В следующие годы они и многие другие продолжили ту трансформацию андского общества, которую представлял в своих смелых видениях Агилар[468].

На рубеже XIX века второе революционное поколение континентальной Северной и Южной Америки переживало этап взросления. Оно сформировалось под влиянием первой волны потрясений 1770-х и 1780-х годов. Восстания в Америке в этот период распределялись по местности неравномерно. Даже в Северной Америке, в 1770-х и начале 1780-х годов пережившей войну, длившуюся более пяти лет, одни регионы пострадали больше, а другие меньше. Например, сельская Новая Англия испытала гораздо меньше потрясений, чем крупные города, много раз переходившие из рук в руки, или те места, где шли непосредственные боевые действия, такие как Лонг-Айленд или южная глубинка, ставшая ареной партизанских войн. То же самое было верно и для Испанской Америки. Высокогорья Перу и вице-королевство Новая Гранада сильнее других пострадали от восстаний начала 1780-х годов. Однако Испанская Америка, в отличие от Северной Америки, осталась под контролем империи. Поэтому южноамериканские колонии также пережили масштабные, продолжавшиеся до 1790-х годов политические репрессии со стороны Испании.

Общий опыт потрясений оставил глубокий отпечаток на всех представителях этого поколения. Для них мир неизменных статусов, в котором жили их родители и деды, то есть мир середины XVIII века, был далеким воспоминанием. Ему на смену пришло твердое убеждение, почти уверенность в том, что изменение статуса возможно и даже неизбежно. Белые мужчины и женщины из высших слоев общества, не важно, жили они в Вашингтоне или Куско, взаимодействовали с представителями низших слоев гораздо охотнее, чем их родители и бабушки с дедушками. Более того, в некоторых случаях они даже могли видеть в людях низкого статуса носителей духовной или политической власти. В свою очередь, представители низших слоев, в некоторых случаях включая чернокожих североамериканцев и южноамериканцев, начали несколько свободнее перемещаться в пространствах политической и социальной власти.

Когда контроль над политической и культурной сферой начал переходить в руки второго поколения, эти особенности мироощущения привели к еще более явным изменениям. Они могли проявляться по-разному. В Северной Америке в конце 1790-х годов была создана первая массовая политическая партия (Республиканская партия). Построенная на прочном межклассовом политическом сотрудничестве, она в то же время была расово эксклюзивной. Ей бросили вызов (и в конечном итоге одержали победу) социально эксклюзивные, но расово либеральные федералисты. В Испанской Америке в 1790-е годы и начале XIX века межклассовое политическое взаимодействие оставалось преимущественно в сфере мечтаний и видений. Имперское государство крепко удерживало в своих руках власть, которую консолидировало в 1780-е годы. Но в глубине империи уже начинали вызревать новые идеи социального равенства, подразумевающие определенные политические последствия.