Ударные волны революционной эпохи, сокрушающей старые режимы, в середине 1790-х годов с особенной силой обрушились на две республики. США и Генуя пришли к одинаковому итогу очень разными путями. США представляли собой относительно новое федеративное государство, в немалой степени построенное на рабовладении и обладающее обширной территорией. История Генуэзской республики, занимающей крошечную полоску земли на берегу Средиземного моря и обретшей свое богатство благодаря торговле, восходила к Средним векам. И все же к последнему десятилетию XVIII века у них было много общего. В обеих республиках в течение предыдущего столетия укрепилась политическая власть богатых. Политики республиканского толка и там и там воодушевленно отреагировали на яркий пример Французской республики. И самое главное, спровоцированная революционными войнами нестабильность заставила обе республики одинаково опасаться за свое национальное единство и независимость.

И в США, и в Генуе революционеры в ответ на кризисы середины 1790-х годов целенаправленно пытались организовать политические движения, способные преодолеть типичный для XVIII века огромный социальный разрыв. Патриоты обеих республик были не первыми, кто предпринимал подобные попытки, но они намного яснее других понимали, почему необходимо укреплять свою политическую власть с помощью политических движений, сплачивающих представителей разных классов. Революционные лидеры пытались ограниченно привлекать патриотов из низших классов к ранее эксклюзивным формам политического взаимодействия и разворачивали специальные образовательные проекты с целью передачи надлежащих, по их мнению, принципов политической работы широким слоям населения. Важную роль в этом процессе сыграло молодое поколение революционеров, тогда только начинавшее вступать в пору зрелости. Смена поколений происходила, как обычно, плавно и постепенно. В 1790-е годы по обе стороны Атлантики революционеры старой и новой когорты делили между собой политическую сцену.

Но так же, как ранее во Франции, в 1790-е годы глубоко укоренившиеся социальные различия превращали большинство попыток создания массовых движений в погоню за вечно ускользающим миражем. В США это десятилетие ознаменовалось появлением нового федерального правительства и одновременно бурными разногласиями, в каком направлении ему следует вести новую республику. Одним из важнейших центров политической организации стала сеть клубов, называвших себя Демократическими республиканскими обществами. Двойственное отношение этих клубов к тесному взаимодействию разных социальных слоев ограничило их практическую эффективность, однако благодаря им в конце десятилетия смогла возникнуть Республиканская партия – первая массовая политическая партия США. В Генуе революционеры-элитарии, пришедшие к власти в 1797 году, понимали, как важно донести до широких масс свое политическое кредо и обучить низшие слои общества нужным революционным практикам. Но задача оказалась намного сложнее, чем они предполагали. За три года у власти генуэзские лидеры так и не смогли создать стабильное республиканское правительство. Главной причиной этой неудачи стала их неспособность преодолеть социальный разрыв.

После ратификации Конституции США в 1788 году Конгресс Конфедерации подготовил все необходимое для выборов нового федерального правительства и самораспустился. 4 февраля 1789 года группы выборщиков, собиравшихся независимо друг от друга в зданиях законодательных собраний своих штатов, выбрали президента. Ни для кого не стало неожиданностью, что все они единодушно проголосовали за Джорджа Вашингтона. Это был самый очевидный вариант, поскольку Вашингтон командовал армией во время Войны за независимость и имел статус старейшего государственного деятеля, стоявшего, как представлялось, вне текущих политических конфликтов. Выборы членов первого Конгресса, согласно Конституции, состоялись примерно тогда же, в первые месяцы 1789 года. Подавляющее большинство избранных членов палаты представителей США и сената были убежденными федералистами – то есть сторонниками конституции и заявленной в ней цели укрепления федеральной власти[379].

Федералисты, не теряя времени, попытались утвердить власть нового национального правительства и использовать его как инструмент достижения национального единства и укрепления государства. Главной движущей силой этой программы был один из ведущих федералистов Нью-Йорка Александр Гамильтон. Гамильтон представлял собой один из крайне редких для середины XVIII века примеров подлинной социальной мобильности. Он вырос в очень скромных условиях на карибском острове Санта-Крус, а в 1772 году приехал в Нью-Йорк благодаря финансовой поддержке хорошо обеспеченного торговца. Менее чем за десять лет он получил прекрасное образование, служил адъютантом Вашингтона во время Войны за независимость и женился на наследнице одной из самых богатых семей Нью-Йорка. В сентябре 1789 года Вашингтон назначил Гамильтона министром финансов – на этой должности он оставался более пяти решающих лет[380].

Став министром финансов, Гамильтон выдвинул смелый и спровоцировавший много разногласий проект укрепления страны через развитие торговли и промышленности. Его программа открыто благоволила богатым и могущественным. Гамильтон начал формулировать свою программу почти сразу после вступления в должность. В январе 1790 года он представил Конгрессу доклад, в котором предлагал оформить государственный долг в британском стиле, путем передачи федеральному правительству долгов отдельных штатов, сделанных во время революционных войн. Чтобы обслуживать долг, федеральное правительство должно было увеличить доходы за счет пошлин и почтовых сборов и создать национальный банк для управления всеми этими процессами. Помимо этого набора налоговых предложений, был выдвинут еще ряд идей, касающихся укрепления промышленной базы страны – их Гамильтон подробно изложил два года спустя в своем «Отчете о мануфактурах», где предлагал ввести протекционистские пошлины и федеральные субсидии на определенные промышленные товары в надежде стимулировать таким образом рост отечественной промышленности. По сути, эти предложения должны были (как надеялись многие создатели конституции) превратить федеральное правительство в двигатель национального роста и объединения. Хотя Вашингтон пытался оставаться над схваткой, он негласно (а иногда вполне недвусмысленно) одобрял планы министра[381].

Программа Гамильтона вызвала решительное и все усиливающееся противодействие со стороны некоторых кругов. В ряде случаев эти круги частично пересекались с группами антифедералистов 1787–1788 годов, но среди несогласных с Гамильтоном было также много его бывших союзников-федералистов. Они довольно быстро начали называть себя «республиканцами». Одну из самых заметных частей этого движения составляли мелкие белые фермеры, особенно из западных округов. Фермеры считали (вероятно, не без оснований), что экономическая программа министра финансов, направленная на поощрение промышленного производства, навредит им. Эту точку зрения разделяли некоторые (хотя и не все) городские ремесленники. Но самую активную и, безусловно, самую мощную часть оппозиции составляли южные плантаторы и их союзники. Основными лидерами республиканской оппозиции стали Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон (последний был ведущим сторонником конституции). Они облекли свое несогласие с Гамильтоном в возвышенную форму, напоминая о принципах местного самоуправления и рисуя идеализированные картины мелкопоместной экономики. Но как люди, чье богатство зависело от сельскохозяйственного труда рабов, они могли утратить свои позиции при переходе республики на путь активного развития торговли и промышленности[382].

К 1792 году к конфликту по поводу внутренней политики добавилось неоднозначное отношение американцев к Французской революции и предполагаемой позиции США по этому вопросу. Французская революция оказала мощное влияние на Соединенные Штаты. Сеть культурных связей объединяла французских и североамериканских интеллектуальных и политических лидеров с момента решающего вмешательства Франции в Американскую войну за независимость. После 1791 года волны дипломатов, торговцев и беженцев из Франции и ее колоний хлынули в порты США, еще больше укрепив связи между двумя странами.

Федералисты в целом относились к Французской революции скептически, особенно после провозглашения республики осенью 1792 года. Террор еще больше оттолкнул их, заставив занять открыто пробританские позиции. С другой стороны, зарождающаяся республиканская оппозиция занимала в целом профранцузскую позицию. В этом расколе между федералистами и республиканцами было нечто ироничное, поскольку программа централизации, которую проводили в жизнь власти Французской республики, на бумаге намного больше соответствовала видению федералистов, чем видению республиканцев. После Террора и последовавших за ним событий некоторые республиканцы также пересмотрели свое отношение к поддержке Франции. Но конкурирующие взгляды на Французскую революцию до конца века продолжали создавать устойчивый водораздел в американской политике. Разница во взглядах на международные отношения, хотя не они были первопричиной разногласий в политике США, придавала им дополнительную остроту.

В первой половине 1790-х годов сопротивление федералистской программе Гамильтона распространялось и росло, но найти официальные или коллективные каналы для его выражения было нелегко. Примерно до 1795 года республиканцы не имели доступа к рычагам власти в национальном правительстве. В начале 1790-х республиканцам удалось взять под контроль правительства некоторых штатов. Но они отличались в целом довольно узкими взглядами и были скованы инстинктивным нежеланием создавать официальную партию. Поэтому энергия противников федералистов устремилась большей частью в новый институт – Демократические республиканские общества, которые во множестве начали появляться во всех штатах начиная с 1793 года.

Демократические республиканские общества появились в 1793 году, по-видимому, как подражание якобинским клубам. Но у них также были местные прецеденты. В 1780-х годах в Северной Америке существовало огромное множество добровольных ассоциаций и обществ взаимопомощи. Некоторые наиболее устойчивые общественные объединения имели явную политическую направленность, устраивали собственные съезды и учреждали самопровозглашенные органы с целью реформирования конституций штатов и Статей Конфедерации. Съезд в Аннаполисе в 1786 году, на котором представители пяти штатов призвали провести еще одну встречу в 1787 году (вошедшую в историю как Филадельфийский Конституционный конвент), был во многих отношениях как раз таким явлением[383].

В объединения, предшествовавшие Демократическим республиканским обществам, входили преимущественно люди из высших слоев. В начале 1795 года один защитник клубов в публичном выступлении перечислил список похожих на них ассоциаций, включив в него «религиозные, политические, медицинские, философские, механические, масонские» общества. Список вряд ли исчерпывающий, но он дает некоторое представление о том, какие объединения участники обществ относили к одному семейству. Два упомянутых типа клубов, медицинский и философский, очевидно, предназначались для джентльменов. Один – «механический», то есть объединяющий ремесленников (или механиков) – явно относился к рабочим. В три остальные (религиозный, политический и масонский) теоретически могли входить и те и другие. Однако представляется вероятным, что по крайней мере в двух из них преобладала благородная публика: политические клубы Северной Америки до сих пор состояли в основном из обеспеченных людей, и многие масонские ложи имели отчетливо элитарный уклон[384].

Демократические республиканские общества полностью переняли принципы организации этих ранних объединений. Знаменитое Демократическое общество Пенсильвании, расположенное в Филадельфии, в 1793 году приняло официальный устав, который затем широко распространило, предлагая его в качестве образца для других обществ. К весне 1794 года, примерно через год своего существования, общество разработало набор процедур управления, включая систему выдачи «Свидетельства о членстве», позволяющего принимать полноценное участие в собраниях, и процедуру исключения участников, нарушивших внутренние правила. В 1794 году Демократическое общество Нью-Йорка составило еще более сложный устав с преамбулой, разделенной на семь глав, и с многочисленными статьями. Даже крошечное общество в Колчестере, штат Вермонт, выпустило подробные «Правила для нашего управления», описывавшие процедуру созыва собраний, приема членов и обсуждения разных вопросов. В них среди прочего указывалось, что любая резолюция, касающаяся «широкой общественности», должна быть представлена на рассмотрение «в письменном виде»[385].

Но если внешне клубы подражали обществам джентльменов, то их состав отличался несколько большим разнообразием. Лидеры городских обществ действительно происходили почти исключительно из наиболее обеспеченных и профессиональных классов. Но сами общества «объединяли людей разного состояния и рода занятий», при этом среди них было немало тех, кто стоял «на нижней ступени налоговой пирамиды». Более того, именно «рабочие и механики» составляли ядро этих новых обществ. Однако нельзя сказать, что членство раздавали всем без разбора. Общества считали себя скорее эксклюзивными, чем инклюзивными организациями. Пожалуй, лучше всего это выразило Демократическое общество Нью-Йорка в открытом обращении, опубликованном в начале 1795 года. Общества, писали они, «всегда претендовали на ценную привилегию выбирать собственный круг»[386]. В этом смысле они брали пример с клубов и кружков середины XVIII века.

Кроме того, клубы объединяли представителей разных поколений. Как во многих других добровольных ассоциациях, их участниками были в основном мужчины среднего возраста (около 40 лет), более или менее состоявшиеся в жизни и бизнесе. Родившиеся в 1750–1760-е годы и достигшие зрелости во время Американской революции и дальнейших событий, они были детьми революционной эпохи. Но во главе клубов стояли определенно более пожилые люди. Демократическим обществом Пенсильвании руководила группа мужчин примерно на 20 лет старше – это были типичные представители середины XVIII века. Они принадлежали к первому революционному поколению, чье мировоззрение сформировалось в условиях неравенства и относительной неизменности дореволюционного мира [387].

Общества целенаправленно старались утверждать и поддерживать свой благородный имидж. Политическое общество Маунт-Проспекта в своем уставе запрещало давать членство «людям дурным и безнравственным» или тем, кто «не соблюдает неукоснительно добрые законы этой страны». Общество в Ланкастере, штат Пенсильвания, заявляло, что оно «должно состоять только из независимых граждан». Многие общества выдвигали условия, позволявшие обеспечить не только единство политических взглядов, но и определенный уровень респектабельности участников: Демократическое общество Нью-Йорка требовало, чтобы кандидат предоставил «положительные подтверждения своего патриотизма и республиканских принципов» от «пяти действующих членов». Один из защитников клубов в Конгрессе, уроженец Вирджинии Уильям Джайлз, заметил, что эти клубы, в сущности, ничем не отличались от тех, которые «возглавлял почтенный Франклин»[388].

Наглядным проявлением и подтверждением респектабельности членов клуба служило то, что все они были белыми мужчинами. Исключительно мужской состав участников был, по-видимому, предрешен изначально. Хотя ни в одном уставе этот критерий не был прямо обозначен, клубы и их члены говорили на языке белой мужской исключительности. Во время очередной газетной полемики из тех, что бесконечно циркулировали в нью-йоркском обществе, один защитник клуба гордо заявлял: «Мы с нетерпением ждем самого подробного, самого строгого расследования нашего подлинного характера и как мужчины, и как политики». Они намеревались, продолжал он, добиться того, чтобы каждый член клуба был «человеком высоких моральных принципов, со строгими понятиями о чести». Набор значений, связанных с понятием «честь» в ранней республике, маркировал клубы как исключительно мужское пространство. Аналогичным образом, хотя нигде не было прямо написано, что принимать в общества небелых людей запрещено, свободные темнокожие мужчины, по-видимому, систематически в них не допускались[389].

Политические взгляды, которые выражали общества, несмотря на их социально разнообразный состав, отличались смелым радикализмом и отражали наиболее передовые течения республиканской мысли XVIII века. Общества представляли себя яростными защитниками свободы слова. Во многих публичных заявлениях они осуждали «богатых», призывали к «равенству» и бурно критиковали любые поползновения к «аристократическому или монархическому правлению». Основу их дискурса составляло враждебное отношение к любым видам наследственной или недемократической власти – особенное возмущение у них вызывал вероятный союз консервативных политиков и богатых людей с целью размывания или ограничения народной демократии. Пожалуй, еще более примечательной особенностью этих клубов было то, что некоторые их члены открыто высказывали антиклерикальные или атеистические взгляды. Такие же позиции занимали наиболее прогрессивно настроенные французские революционеры, полагавшие, что духовенство и религия в целом нередко служат опорой для иных форм наследственной власти. Однако многие другие, включая даже некоторых наиболее твердолобых республиканцев той эпохи, считали подобные проявления религиозного скепсиса излишне радикальными[390].

Впрочем, несмотря на весь радикализм продвигаемых идей, избранный обществами способ их выражения имел отчетливо элитарный характер. Демократическое общество Пенсильвании оформило свое первое обращение к общественности по всем правилам изысканного светского общения. «Мы имеем удовольствие представить вам, – писали они, – копию устава Демократического общества». В заключение они выражали искреннее пожелание, чтобы читатели «со всей возможной поспешностью обратили внимание на этот предмет». В 1794 году Демократическое общество Нью-Йорка выпустило циркуляр, полный латинских терминов, ученых рассуждений о феодализме и высокопарных метафор. («Сюжет нашей политической драмы отнюдь не оригинален – он был заимствован, с некоторой долей подобострастия, от европейских подмостков».) Эта риторическая конструкция явно была составлена хорошо образованными джентльменами и, несомненно, адресована такой же образованной аудитории[391].

Патриотические празднества, в организации которых общества так или иначе принимали участие, также представляли собой смесь рабочих и дворянских традиций. Общества пытались сформировать публичную, «праздничную» политическую культуру. Особое внимание они уделяли торжествам в честь 4 Июля, поскольку это позволяло им претендовать на звание американских патриотов, одновременно продвигая собственные политические взгляды. Их усилиями были организованы, вероятно, десятки и сотни праздников в честь Дня независимости, обычно проходивших в виде встреч под открытым небом или банкетов. Но даже эти, казалось бы, демократические публичные мероприятия в действительности несли на себе отпечаток типичной для обществ культуры высших слоев. Социальный охват банкетов оставался неизбежно ограниченным. Во многих случаях, чтобы попасть на них, требовался билет, который стоил денег, чего бедняки не могли себе позволить. А публичность, сообщаемая звучавшим на праздновании тостам и речам, вряд ли имела естественный или органичный характер. Тосты, произнесенные на этих мероприятиях, записывали и публиковали в газетах. Многие из них, вероятно, попадали в прессу не потому, что сами по себе были настолько интересны и достойны освещения, а потому, что члены клубов общались с редакторами газет и могли убедить их напечатать этот материал[392].

Таким образом, Демократические республиканские клубы отличались своего рода раздвоением сознания. С одной стороны, они состояли из групп людей, имевших общие политические взгляды и устремления. Группы были в основном франкофильскими, выступали против консервативных устремлений национального правительства, в котором господствовали федералисты, и были озабочены, прежде всего, распространением и циркуляцией политической информации. На этой идеологической платформе объединялись довольно разнообразные группы белых американских мужчин, от ремесленников до наиболее состоятельных горожан. Однако сами общества по-прежнему строились по образцу закрытых клубов единомышленников середины XVIII века.

Общества делали все возможное, чтобы одинаково подстроиться к поколению середины XVIII века и поколению революционных войн, к старым и новым установкам. Лидеры обществ осознавали, что для них одинаково важны обе части этой головоломки. Связь со «старыми вигами» времен Американской революции придавала им моральный вес и авторитет. Однако именно привлечение растущего класса торговцев и ремесленников обеспечивало им массовость и приток энергии. Поэтому общества говорили на языке радикальных перемен – они рисовали мир в движении, мир, стоящий на пороге радикального обновления, – и пытались привлечь в свои ряды все основные политически активные группы.

Несмотря на все эти смелые идеологические заявления, организационные возможности обществ, продолжающих держаться в привычных для образованной элиты рамках, оставались довольно ограниченными. Они не смогли бросить вызов сложившемуся расовому порядку, по-прежнему предпочитали утонченный, порой даже заумный стиль общения и строго следовали политике респектабельности. Ни одному поколению в рамках клубов не удавалось взять верх над другим.

В попытках создать политическое движение Демократическим республиканским обществам требовалось преодолеть существующий социальный разрыв, а это было нелегкой задачей. Одним из первых и самых серьезных затруднений на этом пути стало восстание в западной Пенсильвании летом 1794 года. Восстание, корни которого лежали в давних местных разногласиях, вспыхнуло в ответ на попытки обеспечить соблюдение федерального закона от 1791 года об акцизных сборах, в число которых входил налог на производство виски. Общины западной Пенсильвании восстали против налога, оказывали сопротивление федеральным чиновникам, пытавшимся взимать его, и преследовали местных производителей спиртного, не уклонявшихся от исполнения закона. В июле маршал США Дэвид Ленокс вступил в перестрелку с протестующими, что привело к массовому сбору ополченцев недалеко от Питтсбурга 1 августа[393].

На первый взгляд восстание из-за виски (или «мятеж из-за виски» – в зависимости от отношения говорившего) вполне соответствовало политическим позициям Демократических республиканских обществ. Большинство мятежников принадлежали к низшим слоям общества, от имени которых, по собственному утверждению, выступали общества, а их гнев был направлен против богатых и респектабельных людей (в том числе Ленокса и президента Джорджа Вашингтона). Сами повстанцы также представляли восстание как протест против чрезмерного контроля со стороны правительства и его попыток вмешиваться не в свое дело. Даже коммерческие производители спиртных напитков, по их мнению, служили орудием крупных «держателей интересов», угнетавших рядовых граждан[394].

Однако, несмотря на очевидное сходство политических программ, после того как вокруг восстания из-за виски разгорелись публичные дебаты, Демократические общества принялись выражать крайнюю обеспокоенность. Более того, наиболее заметные местные общества западной Пенсильвании выступили против подобной общественной мобилизации. Находящееся в руках элиты Демократическое общество Вашингтона, аналог Филадельфийского общества в западной части штата, заявило о своем несогласии с акцизным налогом. Вместе с тем вашингтонское общество открыто и неоднократно осуждало насильственные методы борьбы с этим налогом. Ответственность за вербовку местных жителей для противодействия акцизному налогу взяли на себя два более мелких и более «народных» общества, спешно организованные в том же регионе[395].

Как только сопротивление переросло в вооруженное восстание, демократические республиканские общества принялись открыто выражать свое неодобрение. Демократическое общество Пенсильвании в Филадельфии неоднократно осуждало восстание. В июле на собрании общества было заявлено, что они «решительно не одобряют» любое неправовое «противодействие» законам, даже если это несправедливые законы. Чуть больше месяца спустя после напряженных внутренних дебатов клуб направил письмо собратьям из округа Вашингтон (в западной части штата, где разворачивалось восстание). Члены филадельфийского клуба осудили федеральный акцизный налог, ставший причиной восстания. Но они по-прежнему твердо заявляли о необходимости найти «конституционное средство против этого зла». Более того, они утверждали, что «истинные принципы демократии… вполне совместимы с принципами общественного порядка». Чуть позже в том же месяце в схожих выражениях заявило о себе Республиканское общество Ньюарка: его члены осудили мятежников за то, что те прибегли к «безобразным угрозам вместо сдержанного и мужественного протеста». Нью-йоркское общество также прямо заявило, что «не одобряет поведение своих сограждан из западной части Пенсильвании» – они не должны сопротивляться «конституционному закону», каким бы неразумным он ни был, «с помощью оружия и насилия»[396].

Лишенное широкой политической поддержки, вооруженное восстание продлилось недолго. В августе по совету членов своего кабинета президент Вашингтон приступил к реализации двустороннего плана прекращения восстания. С одной стороны, в попытке решить вопрос мирно он отправил в западную Пенсильванию группу федеральных комиссаров, поручив им установить факты, провести расследование и доложить о ситуации. Они также имели полномочия предложить мятежникам амнистию. Одновременно он принял меры, позволившие взять под федеральный контроль сформированное в восточной Пенсильвании ополчение и подготовить его к действиям на случай, если восстание придется подавлять силой. Хотя большинство мятежников приняли предложенную амнистию и принесли клятвы верности, Вашингтон пришел к выводу, что демонстрация силы все равно необходима. В последние дни сентября он лично повел за собой ополчение. Организованного сопротивления не последовало, арестовали лишь несколько человек. Восстание просто сошло на нет[397].

Несмотря на то что вооруженное восстание закончилось мирно, его тень еще долго преследовала демократические республиканские общества. Не прошло и двух месяцев, как движение подверглось нападкам со стороны самого Вашингтона и было вынуждено всячески доказывать свою респектабельность и, следовательно, политическую легитимность. В своем ежегодном обращении к Конгрессу в ноябре 1794 года президент Вашингтон упомянул о недавнем восстании в западной Пенсильвании и возложил вину за него на «самовольно созданные общества». Хотя он не назвал их прямо, всем было ясно, что он имел в виду демократические республиканские общества. Вашингтон обвинил их в том, что они поощряли противоправное поведение, направляя «угрозы» в адрес федеральных должностных лиц[398].

Походя обвиняя общества в незаконной деятельности, Вашингтон повторял типичные аргументы федералистов, усматривавших в любых объединениях и ассоциациях призрак Французской революции. Конгрессмены и авторы газетных статей, описывавшие деятельность французских клубов, не слишком разбирались в ее тонкостях. Они нередко смешивали якобинские клубы, выросшие из политической сети, созданной депутатами Национального собрания, с парижскими секциями, имевшими более популистскую направленность. Они также не улавливали разницы между совершенно непохожими ролями этих двух течений до и после отмены французской монархии в 1792 году. Они сливали и тех и других в одно пугающее изображение опасных «самовольно созданных обществ», которые сеяли политический беспорядок во Франции – и грозили сделать то же самое в США[399].

Замечание Вашингтона вызвало яростный шквал обвинений и контробвинений. Газеты федералистского толка быстро подхватили эстафету и принялись критиковать демократов-республиканцев как угрозу республике. Представители ряда обществ провели собрания (некоторые в большой спешке) и выступили с резкими ответами, защищая свое право собираться и высказывать свое мнение – и, что не менее важно, публично напомнив о своем патриотизме. Самое продолжительное, даже исчерпывающее обсуждение выступления Вашингтона состоялось в палате представителей. С понедельника по пятницу последней недели ноября 1794 года разделившаяся на два лагеря палата представителей была занята почти исключительно составлением ответа на послание Вашингтона, и самое главное – на обвинение о «самовольно созданных обществах»[400].

В ходе дебатов вскоре стало ясно, что на самом деле Вашингтона и других федералистов больше всего тревожила социальная гибридность демократических республиканских обществ – именно та особенность, которую их члены считали своим почетным знаком отличия. Действительно, Вашингтон вряд ли мог осуждать клубную деятельность саму по себе, как можно было подумать после его нападок на «самовольно созданные общества». Создание ассоциаций, как заметил несколько десятков лет спустя Алексис де Токвиль, было глубоко укоренено в самой сути Американской республики. Вашингтон в 1783 году лично приложил руку к созданию самой знаменитой из этих ассоциаций – Общества Цинциннати, братского объединения ветеранов Войны за независимость. И, как заметил один конгрессмен в начале дебатов по поводу ответа палаты представителей: «В Америке не найдется человека, которого нельзя было бы обвинить в принадлежности к тому или иному самовольно созданному обществу»[401].

По мнению комментаторов-федералистов, предосудительность демократических республиканских обществ заключалась именно в широте их социального охвата. Говоря об одном из таких клубов, федералист из Массачусетса Теодор Седжвик заметил: «Люди, входящие в это общество… слишком ничтожны для того, чтобы обсуждать их в этом месте». Другой федералист, представлявший часть западной Пенсильвании, где вспыхнуло восстание из-за виски, решительно осудил членов местных обществ, назвав их «заблуждающимися людьми», «заслуживающими подлинной жалости» и «крайне невежественными». Третий, автор сатирического отчета о собрании общества, на котором он якобы присутствовал, сообщил, что составленный по итогам этой встречи протокол был «оглашен или, скорее, зачитан по слогам». Федералист Уильям Л. Смит из Южной Каролины выступил с еще более резким осуждением. Целью существования обществ, по его мнению, были тайные «ночные встречи», которые члены проводили «после того, как отужинают». Смит явно усматривал в идее ночных собраний нечто порочное. Но как заметил в 1795 году полемист из нью-йоркской газеты, общества проводили свои заседания по вечерам лишь потому, что «род занятий… не позволял им собираться днем»[402]. «Ночные собрания» свидетельствовали не столько о конспиративных склонностях участников, сколько о характере их профессиональной занятости.

Коротко говоря, суть претензий федералистов к демократическим республиканским обществам сводилась к поговорке «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Они возражали против этих клубов не потому, что их деятельность чем-то существенно отличалась от деятельности любого другого американского общества. Дело было именно в том, что демократические республиканские общества, состоявшие, по мнению федералистов, сплошь из представителей рабочего класса, занимали в социуме не то место, чтобы участвовать в подобной политической деятельности. Общества, уже пытавшиеся дистанцироваться от опасных ассоциаций с мятежниками во время восстания из-за виски, после обвинений Вашингтона почувствовали необходимость дополнительно поддержать свою респектабельность. Публичные заявления обществ приобрели оборонительный характер: они решительно не соглашались с тем, что классовое положение их участников лишает их права встречаться и обсуждать важные вопросы современности. Как написали в декабре члены одного общества: «Мы имеем такое же несомненное право излагать наши мнения по любым вопросам устно, письменно и в печати, как и Вашингтон, и те крупные фондовые спекулянты, которым он, по-видимому, покровительствует». Кроме того, они снова подчеркнули, что выступают против любых видов противозаконного поведения. В длинном обращении, опубликованном в газетах в начале 1795 года, через несколько месяцев после окончания восстания, Демократическое общество Нью-Йорка снова напомнило, что его члены ранее уже «осудили всякую неконституционную оппозицию закону нашей страны[403].

В течение 1795 года встречи большинства Демократических республиканских обществ постепенно прекратились. Если рассматривать это явление изолированно, то их исчезновение с политической сцены свидетельствует о том, что они потерпели поражение под натиском федералистов. Но в действительности их энергия просто перешла в другое русло. Самую важную роль в этом сыграла Республиканская политическая партия, пользовавшаяся широкой поддержкой плантаторов Юга, белых мужчин из сельской местности и городских ремесленников. Когда в последние годы XVIII века Республиканская партия официально оформила свое существование, она стала долгожданным инструментом организации устойчивого межклассового политического движения в США.

Французские дипломаты в Филадельфии подробно информировали свое правительство о взлете и крахе восстания из-за виски. Однако, по мнению Парижа в 1795–1796 годах, в этом деле не было ничего, способного встревожить или хотя бы заинтересовать лидеров Французской республики. Их внимание занимали гораздо более насущные вопросы – щекотливая политическая ситуация во Франции и неуклонно набирающая обороты война в Европе[404].

Французское правительство сильно изменилось после падения Комитета общественного спасения, в котором доминировали якобинцы, летом 1794 года. После свержения Робеспьера и его союзников при поддержке парижских секций Национальный конвент распустил институциональный аппарат Террора. В течение следующих 14 месяцев Национальный конвент управлял Францией через собственные комитеты. Политическая ситуация в Париже и во Франции в целом в этот год, с лета 1794 до лета 1795 года, была еще более нестабильной, чем обычно. Якобинские клубы закрывались. Парижские секции дважды устраивали публичные протесты против высоких цен на продовольствие, и толпы людей снова врывались в Национальный конвент, требуя немедленного удовлетворения своих запросов. Однако, в отличие от 1789 года, обе попытки оккупации законодательного собрания были быстро подавлены силами правопорядка. В провинциях разразилась вялотекущая гражданская война, в ходе которой консерваторы и жертвы Террора смогли нанести ответный удар тем, кого считали якобинцами или «террористами»[405].

Летом 1795 года комитет Национального конвента в попытке установить более стабильное республиканское правительство составил проект новой конституции. Документ, известный как Конституция III года (по революционному летосчислению), предусматривал двухпалатный законодательный орган и исполнительный орган из пяти человек – Директорию. Одной из главных особенностей конституции было то, что она ограничивала избирательное право (по крайней мере, по сравнению с якобинской республикой). В целом право голоса имели только налогоплательщики – чтобы участвовать в электоральных ассамблеях, фактически выбиравших должностных лиц, нужно было владеть значительной собственностью, по стоимости эквивалентной местному заработку как минимум за сто дней. Конституция была одобрена Национальным конвентом в августе и ратифицирована на национальном референдуме в сентябре. Это республиканское правительство стало называться Директорией, по имени его исполнительного органа[406].

Как политический режим, призванный обеспечить стабильность, Директория оставляла желать много лучшего. Не считая референдума, одобрившего новую конституцию, Директории явно не хватало широкой народной поддержки. Об этом наглядно свидетельствовали как вялое участие населения в выборах, так и недовольные разговоры, достигавшие ушей полицейских шпионов. Не имея прочной политической базы, Директория пыталась добиться стабильности, уравновешивая между собой противоборствующие политические силы страны. Сначала во второй половине 1795 и начале 1796 года она снискала расположение левых, затем, решив, что бывшие якобинцы становятся слишком могущественными, быстро повернула в противоположном направлении. В 1797 году Директория одновременно предала суду группу якобинцев, обвиняемых в подстрекательстве к мятежу, и организовала вооруженный переворот, в результате которого из советов были изгнаны новоизбранные правые депутаты. В 1798 году попытки сохранять равновесие продолжались: Директория жестко контролировала процесс выборов этого года, но когда, несмотря на это, среди избранных оказалось слишком много депутатов с якобинскими симпатиями, она устроила второй переворот, или чистку, во многом аннулировав результаты выборов[407].

Одной из областей, в которых Директория все же добилась явных успехов, стало расширение и использование республиканской военной машины, созданной якобинцами в 1793–1794 годах. Летом 1793 года Комитету общественного спасения угрожала гибель – против него выступали объединенные армии большинства военных держав Европы. 23 августа Комитет издал беспрецедентный приказ о наборе в армию 300 000 человек. Под руководством Лазара Карно, одного из членов Комитета, были сформированы новые вооруженные силы, которым удалось остановить продвижение противника. В течение следующих двух лет армии республики постепенно отодвигали фронт от границ Франции. После падения якобинцев в результате Термидорианского переворота 1794 года французская армия продолжала расти и наступать. В отличие от якобинцев и Комитета общественного спасения, Директория видела в экспансионистской внешней политике множество преимуществ. Иностранные завоевания служили источником дополнительных средств для испытывающего нехватку финансов Французского государства. Военные победы улучшали моральное состояние общества и поддерживали популярность Директории. А устанавливая на завоеванных территориях республиканские правительства, Директория могла создать своего рода буферную зону, позволявшую обезопасить собственные границы и защититься от угрожавших ей монархий[408].

Движимые политическими интересами Директории, французские армии осуществляли в Европе военную экспансию. В 1795–1797 годах они завоевали современную Бельгию, Рейнскую область, Северную Италию, Швейцарию и Нидерланды. Бельгия и части Рейнской области и Северной Италии были непосредственно включены в состав Франции в качестве департаментов. В других местах Директория, ее агенты и генералы, при активной поддержке местных революционеров, учредили союзные Франции республиканские правительства. (Они также пытались, но безуспешно, поддержать восстание в Ирландии.) Эти новые республики получили названия в античном духе: Батавская республика в Нидерландах, Гельветическая республика в Швейцарии, Цизальпинская и Лигурийская республики в Северной Италии и (немного позднее) Римская и Неаполитанская республики в Центральной Италии. Выстроившиеся дугой около Франции, они напоминали множество лун, вращающихся вокруг центра в Париже. Правительства всех «братских республик» были созданы по образу и подобию Директории, и все они были клиентскими государствами, то есть зависели от Франции в вопросах военной защиты и находились под сильным влиянием политической линии французского правительства[409].

Генуэзская республика, в 1797 году ставшая Лигурийской республикой, много веков удерживалась на полосе скалистого средиземноморского берега в северо-западной части Италии. Язык генуэзцев с фонетической и лингвистической точки зрения стоял где-то между французским и итальянским, и сами они долгое время пребывали как бы между двумя мирами. В раннем Новом времени республика была крупной морской державой и часто выступала в союзе с французской монархией. Но к XVIII веку она, как и ее венецианская кузина на востоке, деградировала, превратившись в застойное государство под властью бессменной олигархии. Хотя формально республикой правил выборный совет и дож (главный магистрат), на практике все руководящие должности занимала горстка могущественных семей. Экономика со временем утратила динамизм, свойственный ей в Средние века и раннее Новое время, а тяжелые налоги и феодальные повинности еще больше ограничивали ее развитие. В 1746 году в республике вспыхнуло непродолжительное народное восстание под руководством ремесленников, сделавших попытку организовать «Народное собрание». Восстание через несколько месяцев закончилось, олигархическое правительство сохранило почти всю свою власть[410].

Застойная ситуация в республике порождала призывы к реформам. Генуэзские реформаторы, как и их сотоварищи в других областях Северной Италии, в подавляющем большинстве были выходцами из зажиточных слоев населения. Они выдвигали изначально очень скромные предложения: налоговые реформы, чтобы улучшить работу экономики, реформы управления, чтобы власти могли быстрее и эффективнее реагировать на возникающие задачи, и изменение архаичного правового кодекса и системы наказаний. Стремление к переменам только усилилось в 1790-е годы, когда Генуэзскую республику наводнили идеи, литература и приезжие из революционной Франции. Как и в других областях Северной Италии, местные реформаторы организовывали клубы наподобие клубов французских якобинцев. Лигурийские (генуэзские) реформаторы стремились как к политическим, так и к социальным изменениям. Они хотели вернуть республику к ее предположительно демократическим корням. В то же время они надеялись реорганизовать закостенелое социальное и экономическое устройство города. В 1794 году Лука Джентиле, сторонник реформ и представитель правящей олигархии, в своем «разгромном» письме потребовал демократических преобразований. Но в первой половине 1790-х годов олигархи по-прежнему сопротивлялись всем внутренним предложениям конституционных изменений[411].

В 1797 году реформаторы наконец получили свой шанс благодаря французской армии. С начала революционных войн Генуэзская республика сохраняла продуманный нейтралитет, пытаясь избежать втягивания в войну между гораздо более крупными державами. Какое-то время это устраивало обе стороны: французы, австрийцы и их союзники вторгались на генуэзскую территорию, борясь за господство в Северной Италии, но ни одна из сторон не считала необходимым непосредственно угрожать независимости Генуи. Ситуацию изменила серия блестящих военных побед Наполеона над австрийцами и их пьемонтскими союзниками весной 1796 года. Став фактическими хозяевами Северной Италии, Наполеон и Директория не видели дальнейших преимуществ в нейтралитете Генуи. Они все настойчивее давили на республику, вынуждая ее выбрать сторону. 2 июня 1797 года сенат согласился, по сути, передать республику под опеку Франции. Вскоре после этого было провозглашено новое государство – Лигурийская республика[412].

Реформаторы, которым много лет не давали развернуться в полную силу, теперь внезапно оказались у власти. Они сформировали временное правительство во главе с чрезвычайной комиссией, облеченной исполнительными полномочиями, и приступили к переустройству республики. Свою программу реформаторы (или демократы, как они теперь себя называли) публично излагали в газете Gazzetta Nazionale Genovese, которая начала выходить 17 июня 1797 года. В основе изложенного ими в печати плана лежали радикальные принципы Французской якобинской республики. «Мы все равны!» – восклицала газета. Титулы и «кровь» утратили свое значение, «сувереном является только народ». В заключение демократы громко провозглашали: «Мы все свободны!»[413] Они представляли себе демократическую республику равноправных граждан, каждый из которых будет играть одинаково важную роль в политике обновленного государства.

Генуэзские демократы в 1797 году прекрасно понимали, что политическая утопия, которую они собирались создать, должна заслужить поддержку широкой общественности. Для этого с самых первых дней существования новой республики они начали проводить в жизнь продуманную социальную программу. В своем третьем, июльском, номере Gazzetta опубликовала анонимное обращение к законодательной комиссии. Автор обращения горячо осуждал «неравенство состояний». Аристократия богатства, утверждал он, «однажды станет… политической аристократией». Чтобы не допустить этого – этого возврата к дурным старым временам олигархической республики, – он призывал законодателей обходиться с «богатыми» как можно «суровее». Одновременно автор затрагивал вопрос борьбы с «суевериями». На словах демократы поддерживали идею полезной и правильной религии, но вместе с тем они яростно осуждали «пантомиму фальшивого благочестия» как одну из «уловок олигархов», стремившихся сохранить свою власть[414].

Политический проект демократов почти сразу столкнулся с трудностями. Временное правительство создало комиссию, которой было поручено разработать новую конституцию. Они рисовали себе республику наподобие той, которая существовала во Франции, с сильной исполнительной властью (Директорией) и слабым двухпалатным законодательным органом. Но в ходе своей работы авторы конституции со всех сторон «подвергались постоянной критике»: радикалы стремились расширить демократические реформы, в то время как консерваторы решительно выступали против всякой либерализации, в том числе свободы вероисповедания, которую новые власти, по-видимому, собирались включить в конституцию. В августе комиссия подготовила компромиссный проект конституции, который никого не удовлетворил, и представила его временному правительству. Правительство запланировало голосование по ратификации конституции на сентябрь[415].

До того как голосование по ратификации состоялось, в Генуе и близлежащих городах вспыхнули вооруженные восстания. Их поощряли и поддерживали консервативные представители старой олигархии, а также священники, но это были действительно массовые движения. На улицах Генуи вспыхивали спонтанные бои. В других поселениях ситуация была еще серьезнее: в рыбацкой деревне Камольи вооруженные толпы разорвали все копии конституции, которые смогли найти, и вынудили местных чиновников бежать в Геную в поисках безопасности. В Камольи, Рекко и Рапалло колонны мятежников готовились выступить маршем на Геную, чтобы свергнуть революционное правительство. Напуганное и загнанное в угол временное правительство обратилось за помощью к Франции. Через несколько дней Наполеон отправил в Геную французские войска. Большинство мятежников разбежались, не желая встречаться с закаленными в боях солдатами. Правительство создало специальную комиссию, которая арестовала, судила и казнила нескольких предводителей восстания[416].

Потрясенные восстанием, лидеры временного правительства оставили свои первоначальные надежды на радикальные политические преобразования. Под давлением Наполеона, желавшего прежде всего стабильности, демократические лидеры попытались прийти к компромиссу с ведущими консерваторами, в основном представленными людьми, входившими в состав олигархического правительства старой республики. Бывшие олигархи были только рады так скоро вернуться к управлению республикой. В течение следующих двух месяцев авторы конституции пошли на ряд судьбоносных компромиссов. Они согласились сократить размеры законодательных собраний (что играло на руку богатым), позволили знати сохранить некоторые привилегии и предоставили особый статус католической церкви. По итогам первых конституционных выборов консерваторы получили большинство мест в обеих законодательных палатах, что еще больше ограничило любые возможности радикальных изменений[417].

Как осознали к этому времени демократы, проблема заключалась не только в том, что консерваторы сопротивлялись революционным переменам (этого, конечно, следовало ожидать). Дело было в том, что низшие сословия Генуи также весьма прохладно относились к реформам и охотно сотрудничали с консерваторами. Старая республика опиралась на крайне иерархический социальный порядок и одновременно способствовала воспроизведению этого порядка. Особенно бросалась в глаза разница между верхами и низами: до революции все финансы и власть в республике более двух веков почти безраздельно принадлежали двадцати богатым и влиятельным семьям. Эта система одинаково исключала из процесса управления как бедных дворян, так и состоятельных простолюдинов. Чтобы осуществлять контроль над населением, правящие семьи выстроили доходящую до самого низа ступенчатую систему власти. Ее важнейшими звеньями были ремесленные гильдии, доминировавшие на городском рынке труда. Эти закрытые корпорации, обладавшие монополией на производство ряда основных экспортных товаров Генуи, формировали иерархическую структуру из мастеров, подмастерьев и учеников, охватывающую большую часть населения[418].

В высшей степени иерархический старый режим в сочетании с относительной стагнацией генуэзской экономики на протяжении всего XVIII века способствовал возникновению консервативных настроений во всех слоях общества. Магнатам (так называли олигархических лидеров республики), сохранявшим исключительно привилегированное положение на вершине генуэзского общества, в любом случае было нечего терять. Но простые люди, имевшие крайне мало возможностей для преуспеяния, тоже крепко держались за свои немногочисленные привилегии. Даже после того, как свободная торговля и свободная коммерция распространились по всем европейским странам в последние десятилетия XVIII века, генуэзские ремесленники требовали дальнейших торговых ограничений и продления и даже расширения привилегий и монополий. Они не считали, что эти меры сковывают их и мешают им развиваться, – они видели в них средство защиты от нежелательной конкуренции из-за рубежа[419].

Трудности, с которыми столкнулись революционеры в попытке сплотить общество вокруг новых идей, усугублялись значительной нехваткой продовольствия в первые месяцы после революции. На протяжении всего XVIII века уровень жизни трудящихся Генуи постепенно снижался – статичные заработки все больше отставали от растущих цен на товары первой необходимости. Революция, вместо того чтобы улучшить положение, только обострила отдельные проблемы. Правительственное регулирование цен сдерживало рост стоимости некоторых продуктов питания, но с его отменой цены резко подскочили. Окончание старого фискального режима имело для населения и другие, более неожиданные, но не менее разрушительные последствия. Например, одной из самых острых проблем новой республики после отмены феодальных пошлин стал общий дефицит соли[420].

Но демократы не собирались сдаваться. Они развернули программу демократического и республиканского просвещения, адресованную одновременно простым людям и мелкой знати. «Каждая республика, – писал автор статьи в Gazzetta, – процветает благодаря законам и обычаям». Для просвещения общественности и изменения ее «обычаев» автор считал необходимым учредить программу «патриотических фестивалей». Генуя, по мнению автора, как нельзя лучше подходила для проведения таких фестивалей, поскольку представляла собой настоящий природный театр: «Какой город приспособлен для публичных зрелищ лучше Генуи – огромного амфитеатра, отражающегося в прекрасном море?» Автор предлагал использовать физические пространства города, как сухопутные, так и морские, в качестве гигантской грифельной доски, на которой общественности будут наглядно продемонстрированы уроки новой демократической политики[421].

Революционные патриотические фестивали стали вполне обычным явлением революционного десятилетия. Североамериканские революционеры организовывали фестивали даже во время Войны за независимость и еще активнее делали это в следующие десять лет, особенно после принятия Конституции 1787 года. Очень похожие фестивали проводили в Нидерландах в период расцвета патриотического движения, и позднее в Батавской республике[422]. Больше всего для популяризации идеи революционного фестиваля сделали французские революционеры: Fête de la Fédération 1790 года, прославляющий единство послереволюционной Франции и известный нам по многочисленным гравюрам и описаниям, стал образцом для всей Франции и всего атлантического мира. Все эти фестивали имели дидактическую цель и должны были одновременно демонстрировать единство и силу революционной нации и прививать общественности правильные патриотические взгляды.

Фестивали в республиканской Франции пытались создать пространство вне пространства: их проводили преимущественно на больших открытых площадках или даже за пределами города. Патриотический автор, писавший в Gazzetta, предлагал нечто совершенно иное: четыре взаимосвязанных, повторяющихся праздничных события, каждое из которых следовало проводить два раза в месяц, при этом сценой и декорациями для них должен был служить сам город. На четырех больших городских площадях предлагалось устраивать публичные военные учения. По завершении этих учений, по мысли автора, солдаты должны были сложить оружие и присоединиться к танцующим на площадях горожанам. Также планировались лодочные гонки и беговые состязания – последние должны были проходить на главных улицах, пересекающих весь город из конца в конец. Самое примечательное, автор предлагал дважды в месяц «устраивать публичные обеды». Каждой генуэзской семье предписывалось обедать «на крыльце своего дома». Бедных должны были обеспечить едой «богатые» из того же прихода, при этом каждый должен был получить «два блюда, не считая супа». Это меню примерно отражало среднестатистическую трапезу сносно обеспеченного ремесленника в Генуе в конце XVIII века. Отобедав, горожане, по замыслу автора, должны были все вместе пройти шествием по городу[423].

В отличие от французских празднеств, с примером которых генуэзский автор почти наверняка был знаком, здесь предлагалось встраивать фестивали в уже существующую канву города, и даже отдельных кварталов. Танцы, возможность понаблюдать за военными учениями, публичные состязания и, прежде всего, общие обеды на крыльце дома должны были стать яркими проявлениями равенства среди людей, живущих бок о бок в городских кварталах. Этот проект был призван не просто просветить общественность или символизировать единство. Он должен был пропитать новой политикой повседневные пространства города. Если бы это предложение действительно удалось осуществить, можно представить, как неловко чувствовало бы себя городское дворянство, вынужденное обедать на улице под взглядами менее удачливых сограждан.

На второй год существования Лигурийской республики стало ясно, что попытки демократов склонить в свою пользу общественное мнение с помощью просветительских и культурных мероприятий потерпели неудачу. Демократы начали видеть в простых людях республики не потенциальных союзников, а еще один оппозиционный блок, требующий укрощения. Лигурийская Директория, остававшаяся в руках наиболее радикальных демократов, начала проводить по отношению к ним все более жесткую политику, перейдя от сотрудничества к принуждению.

Директория охотно прислушивалась к негативным и даже раздосадованным высказываниям о низших слоях республики. «Невежество народа глубоко, – писал Директории полицейский комитет в 1798 году, – и враги свободы пытаются извлечь из этого выгоду». Массы, продолжали авторы послания, не отказались от своей приверженности «старому правительству». По их мнению, это «невежество» подогревали разнообразные знатные противники режима, главное место среди которых занимали священники. В письме о Монте-Лигури – одном из отдаленных городов, ставших оплотом сопротивления новому правительству, – полицейский комитет предполагал, что священники пытаются удерживать народ «во мраке невежества» и вызвать «отвращение к новой демократической системе»[424].

Даже в самой Генуе осведомленность Директории о происходящем в городе и возможность контролировать потенциально контрреволюционную деятельность среди низших слоев оставалась крайне ограниченной. Сердцем рабочего города были расположенные близ набережной площади, особенно Сан-Донато и Пьяцца-дель-Моло. Судя по полицейским отчетам из этих районов, правительство едва ли имело какую-либо власть над этой частью городского сообщества. Так, в первые дни 1798 года полицейские установили слежку за домом перед площадью Сан-Донато, где, как им стало известно, по ночам происходили регулярные «собрания». Полицейские подозревали, что это были контрреволюционные собрания. Но после недели ночных наблюдений им удалось выяснить, что там собирались всего лишь «игроки в карты». Еще через пару месяцев полиция сообщила о «большой группе молодых людей… которые шатались ночью по городу и упорно возвращались на площади» – но развлекались они таким образом или замышляли свергнуть правительство, полиция затруднялась сказать. В Директорию часто поступали запросы об открытии городских ворот в ночное время, чтобы люди могли свободно попадать в город и покидать его. Даже границы города были прозрачными и ненадежными[425].

Поскольку публика вела себя, по мнению Директории, враждебно и не поддавалась надзору, правительство попыталось силой внедрить революционную символику в городские общественные пространства. Одним из самых драматичных жестов стало требование носить кокарды на публике. Правила ношения одежды и законы о роскоши были вполне привычным явлением в итальянских республиках при старом режиме – они служили важнейшим показателем социального и политического статуса. Не далее чем в 1780-е годы правительство Генуи выпустило законы о роскоши для всего населения. Это были на удивление драконовские законы, регламентировавшие не только допустимые цвета, но и покрой одежды, и предусматривавшие суровые штрафы за их несоблюдение. Учитывая все сказанное, решение патриотов усилить контроль над горожанами при помощи элементов одежды, возможно, было вполне естественным. Споры из-за кокард возникали в революционном атлантическом мире довольно часто; они сыграли свою роль в нескольких решающих эпизодах Французской революции, включая инцидент 1 октября 1789 года, из-за которого с новой силой вспыхнули опасения по поводу роялистского переворота[426].

Однако в том, как генуэзские демократы использовали кокарды и другие знаки политической принадлежности в конце 1790-х годов, было нечто примечательное. Новое правительство предписывало всем «чужакам» (forastieri) носить особые кокарды, чтобы полиции было легче «следить за их сомнительным поведением». Генуэзских граждан, в свою очередь, обязали носить революционные кокарды. В последующие месяцы из-за кокард неоднократно вспыхивали конфликты. В декабре нешуточный спор разгорелся в Сан-Ремо: консул Королевства Сицилия настаивал на ношении нереволюционной кокарды. В начале следующего года полиция сообщила о гражданине, который в нарушение правил носил красную кокарду, что указывало на враждебность к «демократической системе». При этом власти не ограничивались только кокардами. Среди патриотов также вошли в моду «республиканские» прически – короткие стрижки в стиле древнеримской республики. В начале 1798 года кто-то слышал, как одна деревенская женщина поносила на чем свет стоит и новое правительство, и «граждан, обстригающих волосы»[427].

Незнатные жители Генуи в ответ на действия правительства решили заявить собственные права на улицы и общественные пространства города. Особенно заметную роль в этой программе сопротивления повестке Директории играли религиозные процессии. Календарь Генуи, как и многих других католических стран, изобиловал публичными религиозными празднованиями. Самыми важными из них были те, во время которых по улицам проносили облатки для причастия, символизирующие тело Христово. Однако в новой республике эти церемонии, представлявшие собой, по мнению радикальных членов демократической партии, реликвии ушедшей эпохи, приобрели скорее характер провокации[428].

1798 год в Генуе ознаменовался неоднократными конфликтами из-за религиозных церемоний и символов, по-прежнему имевших большое значение для простых жителей города. В феврале полиция сообщала о регулярных нарушениях общественного порядка, когда французские солдаты высмеивали процессии со Святыми Дарами, которые несли в дома больных. Присутствие французских войск в целом только обостряло возникающие в городе конфликты. Директория получала частые сообщения о стычках между генуэзскими и французскими войсками, нередко с применением огнестрельного оружия. 18 марта 1798 года в Quartiere dell’Eguaglianza (районе Равенства) произошли волнения, в ходе которых французские солдаты столкнулись с генуэзскими рабочими. Несколько месяцев спустя, в июне, случился еще один конфликт, во время которого прозвучали выстрелы. Впрочем, зачинщиками этих конфликтов не всегда становились французы. В марте министр полиции запретил показ пьесы, выставлявшей Деву Марию в скандальном свете. В июне произошел еще один конфликт из-за процессии со Святыми Дарами, которую новый министр полиции посчитал нарушающей общественный порядок[429].

В целом оказалось, что «простые люди» вполне искусно пользуются предоставленными им свободами в консервативных целях. Право избирать представителей дало благоприятные для консерваторов результаты, поскольку старые олигархи собирали голоса в пользу своих кандидатов, привлекая к избирательным кампаниям ремесленников и бедняков. Расширение свободы слова и печати принесло консерваторам не меньше возможностей, чем патриотам. В итоге лидерам патриотов, с беспокойством наблюдавшим за тем, как народ Генуи противится революционным начинаниям, не оставалось, как было сказано в одном полицейском отчете, почти никакого «утешения»[430]. Пропасть между народом и революционной элитой оказалась слишком велика и непреодолима.

Лигурийская республика просуществовала еще полтора года. В ноябре 1799 года вернувшийся во Францию генерал Наполеон Бонапарт устроил государственный переворот и сверг французскую Директорию. Вместо нее он учредил так называемый Консулат, в котором всю полноту исполнительной власти взяли на себя он сам и два его соратника. Месяц спустя в результате похожего переворота была свергнута Лигурийская республика. Она еще больше сблизилась с Францией, но военный и политический союз, поначалу казавшийся мудрой идеей, быстро обернулся катастрофой. Когда в 1800 году французские войска отступили под новым натиском австрийцев, город оказался в состоянии изнурительной многомесячной осады. В июне 1800-го, всего через три года после многообещающего начала республики, Генуя капитулировала перед австрийцами[431].

Можно сказать, что падение Лигурийской республики было предопределено. Непрекращающийся продовольственный кризис, из-за которого в Генуе недоставало буквально всего, от зерна до мяса, существенно осложнял жизнь людей и ставил под сомнение легитимность правительства. Тяжелые налоги и поборы со стороны Франции истощали государственную казну. Настойчивое политическое вмешательство Франции во внутренние дела республики оставляло ей все меньше пространства для маневра[432]. Но все эти тяготы и притеснения, возможно, не привели бы к столь быстрому падению Лигурийской республики, если бы демократам удалось достичь хотя бы мизерных успехов в деле объединения общества. Даже если республика была обречена на поглощение Францией, она могла бы сохранить больше власти и автономии или даже восстановить свою независимость позднее в XIX веке. Вместо этого она фактически исчезла как автономный субъект. Причиной этого стали не внешние потрясения, при всей их многочисленности, – республику обрекла на забвение ее неспособность сплотиться через политическую организацию.

По мнению Р. Р. Палмера, Лигурийская республика и другие братские республики конца 1790-х годов представляли собой «кульминацию революционной демократии». Если, следуя его примеру, ориентироваться только на конституции и публичные заявления лидеров этих государств, это можно считать правдой. Лидеры братских республик, безусловно, осознавали необходимость мобилизации масс и стремились достигнуть этой цели. Они лучше многих других знали, сколь яростно публика может сопротивляться революционным изменениям и как важно организовать политическое движение с широкой социальной базой. Но на местах политическая организация в братских республиках оставалась в лучшем случае в переходном состоянии и по-прежнему несла на себе глубокий отпечаток иерархического габитуса первого революционного поколения[433].

Ограниченная демократия Лигурийской республики была скорее правилом, чем исключением в ряду других братских республик. Изучение политической организации в Батавской и Цизальпинской республиках раскрывает похожее стремление элит установить контроль над обществом и неудачные попытки вовлечь в свое политическое движение все классы общества. В Батавской республике революционному руководству пришлось иметь дело с неизменно бодрым народным оранжизмом. Но хотя отдельные группы в низших и средних классах сочувствовали их целям, лидеры Батавской республики все же не смогли создать прочный политический союз. «Якобинцы Пьемонта» (итальянского региона, составлявшего ядро Цизальпинской республики) добросовестно следовали сценарию, который переняли у французских якобинцев. Как и их французские коллеги, они обнаружили, что заручиться надежной и долговременной народной поддержкой для достижения своих целей – практически невыполнимая задача. Они имели (даже Палмеру пришлось это признать) «мало точек соприкосновения с реальными народными массами»[434].

Аналогичная картина неуспеха демократических республиканских обществ в США в 1790-е годы позволяет предположить, что неудачи европейских политиков представляли собой не региональную особенность, а часть гораздо более масштабной закономерности. В США, как и в Европе, первое поколение революционеров в 1790-е годы все еще сохраняло политическую активность. Социальные и политические привычки этого поколения плохо сочетались с реальными требованиями межклассового политического сотрудничества – необходимостью общаться, есть за одним столом и в целом поддерживать товарищеские отношения с людьми самого разного происхождения. Не научившись перешагивать социальную границу, невозможно было преодолеть политический разрыв.

К середине 1790-х годов США, по-видимому, подошли к решению давней проблемы создания межклассовых политических движений ближе всех остальных – и это, пожалуй, не слишком удивительно. Общество в США было менее урбанистическим, менее богатым и менее аристократичным, чем общество Генуи или Нидерландов, а это значило, что социальные различия, которые предстояло преодолеть революции, возможно, были не настолько критическими. Кроме того, в Америке несколько дальше продвинулся процесс перехода от первого ко второму революционному поколению. США раньше остальных вошли в период революционных потрясений. Теперь, в середине 1790-х годов, дети революции приступили – но только приступили – к воплощению ее обещаний в жизнь.