Остров Санто-Доминго расположен в 4000 морских миль[314] к западу от Франции. Путешественнику, выехавшему из Парижа в 1789 году, предстояло полное тягот двухмесячное плавание, прежде чем он мог добраться до западного побережья острова, в предыдущем столетии ставшего важнейшим заморским владением Франции. В то время, когда во Франции началась революция, колония Сан-Доминго была землей огромных контрастов. Плодородные прибрежные равнины на севере и западе внезапно сменялись покрытыми зеленью горными хребтами, делившими колонию на три провинции. На острове проживало полмиллиона рабов (примерно по десять на каждого свободного жителя колонии) – именно их подневольный труд позволял выращивать в огромных количествах сахар, кофе, хлопок и индиго, приносившие сказочные богатства их хозяевам. На острове путешественник, скорее всего, высадился бы в одном из двух главных портов колонии: Кап-Франсе (Ле-Кап), элегантной столице северной провинции, или в Порт-о-Пренсе, полуразрушенном городе на центральном побережье[315].

Начало Французской революции разожгло в островной колонии тлеющие угли вялотекущего многолетнего конфликта. Первое столкновение произошло между свободными цветными людьми и правящей белой элитой. В Сан-Доминго, как во многих других рабовладельческих обществах Карибского бассейна и его периферии, существовала трехступенчатая кастовая система, состоявшая из малочисленного белого населения, более обширной группы свободных цветных людей и порабощенного большинства. Свободные цветные люди жили в условиях существенных правовых ограничений и нередко становились жертвами расовых предрассудков. Несмотря на эти трудности, неожиданно большое их число сумело приобрести богатство и власть. Свободное цветное сообщество в дореволюционном Сан-Доминго было весьма зажиточным: его богатейшие представители владели крупными плантациями, сами имели сотни рабов, занимали выдающееся положение в местном обществе и отправляли своих детей учиться во Францию. Эти успехи раздражали белое население, вызывая гнев как у богатых плантаторов, так и у petits blancs – белых людей более низкого статуса[316].

Когда началась Французская революция, свободные цветные люди и белое население Сан-Доминго почувствовали возможность перемен. Некоторые белые люди надеялись воспользоваться случаем, чтобы получить больше автономии и власти. Это позволило бы им расширить торговлю с соседними колониями и укрепить политический и социальный контроль над населением острова. Когда в конце лета 1789 года на остров пришло известие об учреждении Национального собрания, свободные цветные люди, в свою очередь, увидели в этом возможность покончить со своим подчиненным положением в колонии. Враждебность Национального собрания по отношению к другим формам привилегий, таким как привилегии дворянства и духовенства, вселяла надежду, что революционеры также могут отменить правовые различия, связанные с цветом кожи, по крайней мере, для свободных людей. В начале 1790 года эти два лагеря вступили в открытый конфликт. Видный цветной плантатор Венсан Оже попытался поднять вооруженное восстание против белой верхушки. Оно было подавлено, а его подвергли жестокой казни через колесование. Тем временем разобщенная белая элита раскололась на две фракции – сторонников и противников революции[317].

Пока колониальная знать пребывала в замешательстве, рабы, составлявшие большинство населения острова, также увидели в происходящем свой шанс обрести свободу. Восстание рабов, начавшееся в северной провинции в августе 1791 года, отличалось высокой организацией на местном уровне и имело дополнительное преимущество в виде сильного, но не централизованного руководства. Большинство лидеров восстания принадлежали к числу относительно привилегированных порабощенных людей, многие из них имели профессию. Некоторые из них родились в Африке, многие были убежденными приверженцами католицизма, африканских верований или синкретических смесей того и другого. Одним из первых лидеров восстания стал бывший раб по имени Туссен-Лувертюр. Лувертюр родился в рабстве и получил свободу в относительно молодом возрасте, выкупив себя. Он был набожным католиком, искусным наездником и человеком, известным своей кристальной честностью. Оказавшись на свободе, он сам стал рабовладельцем, при этом оставаясь тесно связанным с подневольным сообществом дружескими, клиентскими и родственными узами[318].

Рабы, составлявшие движущую силу восстания, были, как и их сотоварищи во Франции, детьми середины XVIII века. Но их опыт жизни в XVIII веке и сформированные этим опытом мироощущение и привычки были совершенно иными, чем у городских низших классов в таких местах, как Париж, Бостон и Куско. Отчасти это было связано с тем, что подавляющее большинство рабов в Сан-Доминго жили на плантациях, вдали от городской среды. Если в городах Атлантики в XVIII веке разные классы существовали обособленно, то в рабовладельческих обществах, живших преимущественно сельской жизнью, таких как Сан-Доминго, сложилась более неоднозначная ситуация.

Рабовладельческие общества такого типа, как в Сан-Доминго, одновременно теснее сближали своих членов и создавали огромную социальную дистанцию. В XVIII веке рабовладельцы на плантациях самым пристальным образом наблюдали за жизнью людей, которых считали своей собственностью. Поскольку основу экономики Сан-Доминго составляли сахар и кофе, стремление максимально увеличить производительность и выжать из хозяйства как можно больше прибыли подразумевало, что за рабами все время пристально следили и надзирали[319]. Этот надзор не ограничивался только плантациями: рабовладельцы пытались сохранять господствующее положение и в общественных пространствах городов, хотя это давалось им с известным трудом.

Избыточное присутствие рабовладельцев – представителей высших каст, как белых, так и небелых – в жизни порабощенных людей накладывало свой отпечаток на их мировоззрение. Многие из них испытывали непреодолимое желание освободиться от постоянного надзора, что уже считалось нормой во многих городах атлантического мира. Свобода, которой пользовался в XVIII веке парижский мясник или филадельфийский рабочий, имевший возможность относительно свободно передвигаться по улицам, почти не привлекая внимания элиты, была мечтой многих порабощенных и бывших рабов.

Первые два года восстания в Сан-Доминго характеризовались преимущественно попытками восставших сельских рабов обрести в колонии некоторую степень автономии. Первоначальное восстание в августе 1791 года имело форму скоординированного нападения на инфраструктуру плантаций и белых рабовладельцев. Восставшие жгли поля и дома, уничтожали оборудование и казнили многих из тех, кто держал их в рабстве. При этом повстанцы не пытались удерживать территорию. Сталкиваясь с контратаками, они отступали в горы или холмы. Это была хорошая военная стратегия, одновременно свидетельствующая о том, что восставшие ценили свободу от рабства намного выше всего остального: земли, мести и даже власти. Повстанцы в основном держались вдали от крупных городов. Отчасти это было связано с тем, что города имели надежную защиту. Но даже когда повстанцы врывались в города, их пребывание там, при всех его разрушительных последствиях, всегда было недолгим. В августе 1791 года они планировали сжечь Кап-Франсе, но, по-видимому, не собирались захватывать и удерживать его. Порт-о-Пренс, главный город в центре колонии, точно так же никогда не переходил в руки повстанцев[320].

В 1792 году французское правительство напряженно пыталось взять под контроль становившуюся все более неуправляемой ситуацию в колонии. Постоянно сменяющиеся губернаторы, чиновники и офицеры делали по большей части безуспешные попытки обуздать враждующие фракции и группировки. Власть оказалась катастрофически раздроблена. Городские и местные органы власти действовали преимущественно независимо от какой-либо центральной власти в колонии, не говоря уже о правительстве в Париже. Военные и моряки под командованием нескольких генералов оказывали сопротивление освободившимся восставшим рабам. Им неоднократно удавалось отбросить повстанцев, но окончательная победа ускользала от правительственных сил. Тем временем конкурирующие фракции внутри колонии вербовали бывших рабов и заключали союзы с армиями повстанцев[321].

В сентябре 1792 года в Кап-Франсе прибыли трое назначенных Национальным собранием гражданских комиссаров, чтобы взять на себя управление колонией. Жак-Пьер Бриссо протолкнул их назначение через Национальное собрание во время своего краткого политического взлета зимой и весной 1792 года. Миссия комиссаров состояла в том, чтобы восстановить центральную власть, подавить восстание рабов и на основании голосования в Национальном собрании от 4 апреля 1792 года обеспечить равноправие для свободных цветных людей. Для выполнения этих сложных и несколько противоречивых задач Собрание предоставило комиссарам, по сути, диктаторские полномочия. Один из комиссаров, Леже-Фелисите Зонтонакс, юрист и низкоранговый чиновник при старом режиме, сразу же занял в тройке ведущие позиции. Но почти сразу после прибытия миссия комиссаров оказалась сорвана: в октябре 1792 года на остров пришло известие об упразднении монархии и создании республики[322].

Учреждение Французской республики способствовало новой поляризации политической ситуации в колонии, перепутав все карты в альянсах и конфликтах сторон. Первоочередной задачей комиссаров было укрепление позиций республики. В течение двух недель после получения новостей в союзе с petits blancs Кап-Франсе и Порт-о-Пренса комиссары сформировали в Кап-Франсе патриотический клуб и очистили оба города от роялистов. В то же время они продолжали затяжное военное противостояние с восставшими рабами. Командующим войсками они назначили прибывшего вместе с ними офицера Этьена Лаво. Он оказался грамотным командиром и смог потеснить повстанцев на нескольких фронтах. Комиссары также продолжали работать над своей первоначальной задачей обеспечения гражданского и политического равенства для свободных цветных людей. При этом их цели в некоторых моментах противоречили друг другу: многие petits blancs, чья поддержка имела для комиссаров решающее значение, были категорически против наделения правами свободных цветных людей. А часть постоянно угрожавших республиканским комиссарам повстанческих армий имела откровенно роялистские взгляды[323].

Хитроумная партия, которую комиссары пытались вести одновременно со всеми тремя противоборствующими сторонами, привела к обострению ситуации весной 1793 года и увенчалась изданием первого декрета об отмене рабства во французских колониях. Новое Национальное собрание, в котором большое влияние имели живущие во Франции домингианские плантаторы, назначило губернатором Сан-Доминго Франсуа-Тома Гальбо, также плантатора. Новый губернатор должен был следовать указаниям комиссаров, но, едва прибыв в колонию, он заключил союз с плантаторами и petits blancs, разочаровавшимися в проводимой комиссарами политике расового равенства, и возглавил восстание против них. В течение нескольких кровопролитных дней Гальбо и комиссары боролись за контроль над Кап-Франсе.

21 июня Зонтонакс и его коллега-комиссар Этьен Польверель разыграли козырную карту: они выпустили прокламацию, обещающую свободу любому рабу, который будет сражаться на их стороне за Французскую республику. Откликнувшиеся на призыв крупные силы повстанцев помогли вытеснить роялистов и их союзников из Кап-Франсе. Несмотря на то что указ от 21 июня был выпущен в разгар сражения и имел краткосрочную цель отбросить силы Гальбо, это решение не было поспешным или недолговечным. Хотя это противоречило его недвусмысленным указаниям и представляло вполне осознаваемый им риск для экономики колонии, Зонтонакс сочувствовал идеям отмены рабства. И решение выпустить своего рода промежуточную прокламацию об отмене рабства вполне соответствовало его убеждениям. Как показали дальнейшие события, это стало началом гораздо более масштабного процесса отмены рабства, охватившего все Французские Карибы и в особенности островную колонию Гваделупу, лежавшую всего в неделе плавания к юго-востоку от Сан-Доминго[324].

После того как к схватке присоединились повстанцы, в Кап-Франсе случился пожар. Кто и почему устроил этот огненный ад, так и осталось неизвестным, но большая часть города оказалась разрушена. Гравюры того времени, посвященные захвату и сожжению Кап-Франсе в 1793 году (многие из них основаны на свидетельствах очевидцев), ясно дают понять, до какой степени бывшие рабы были чужими в колониальном городе. На гравюре «Сожжение Кап-Франсе» изображенная в центре группа бывших рабов стоит на холме, возвышающемся над горящим городом. Они в буквальном смысле отделены расстоянием от городского пространства. На другой гравюре, «Всеобщее восстание негров», вооруженные темнокожие люди преследуют в гавани белые семьи. И хотя в пределах города есть солдаты, зрителю понятно, что они вряд ли способны существенно помешать происходящему[325].

Сожжение Кап-Франсе, 1793 г. Из архива Музея Карнавале, Париж

Ощущение чужеродности бывших рабов также хорошо передает картина Ж.-Л. Боке «Разграбление Кап-Франсе». Художник изобразил сложную сцену разорения города, разворачивающуюся, по-видимому, на Марсовом поле – учебном военном плацу, примыкающем к холмам, окружившим город с запада. По вертикали картина разделена на три плана: первый занимает небо, второй холмы, и нижний план наполнен бурной деятельностью. По горизонтали картину делит на две части большое дерево, доминирующее на переднем плане. Происходящее отчасти напоминает карнавал: вооруженные всадники соседствуют с женщинами, извозчиками и солдатами, одетыми в диковинные костюмы[326].

Центральное место на картине «Разграбление Кап-Франсе» занимает эпизод, по некоторым сообщениям, действительно имевший место во время захвата города, когда бывшие рабы предположительно совершили набег на местный оперный театр «Комеди дю Кап», вынесли оттуда сценические костюмы и торжественно прошли в них по улицам. Эти солдаты изображены на рисунке Боке у подножия дерева. Один из них стоит в воинственной позе, широко расставив ноги, уперев одну руку в бок, а другой придерживая на плече ружье. На нем, судя по всему, античная туника, а на голове возвышается огромный парик по моде XVII века. Некоторые темнокожие солдаты на картине щеголяют в женских нарядах[327].

Для чего повстанцам понадобились театральные костюмы? Мы можем смело вычеркнуть версию, что они надели их из желания выставить себя на посмешище или потому, что не понимали их назначения. Более правдоподобным представляется, что присвоение костюмов было своеобразным способом присвоить себе сам город, заявить свои права на это место. «Комеди дю Кап», как и другие городские оперные театры в XVIII веке, был сердцем элитной части мегаполиса. Театр служил идеальным примером одновременно общественного и частного пространства, обособленным от улицы местом относительного равенства состоятельных людей, имеющих к нему доступ. Надевая на себя театральные костюмы, бывшие рабы как бы заявляли, что теперь это пространство принадлежит им.

Сатирический взгляд на бывших рабов, облачившихся в костюмы из оперного театра Кап-Франсе. Акварель Ж.-Л. Боке. Из архива Библиотеки редких книг и рукописей Давида М. Рубенштейна, Университет Дьюка

Но, как это не раз случалось с первыми поколениями революционеров, пытавшимися использовать в своих интересах культурные инструменты старого режима, в деле обнаружились неожиданные подводные камни. На взгляд белых наблюдателей, в том числе автора гравюры, облачение черных солдат в театральные костюмы выглядело скорее как фарс, чем как серьезное самоутверждение. Работа Боке позволяет предположить, что они видели в этом жесте всего лишь трагикомическое подтверждение пресловутой нецивилизованности чернокожих людей и их неумения достойно себя вести.

Впрочем, мнение далеких авторов гравюр наверняка интересовало бывших рабов намного меньше, чем отношение к ним свободных цветных людей, с которыми они столкнулись в Кап-Франсе. Все они принадлежали к одной расе, что одинаково помещало их в подчиненную касту. Но с точки зрения классового статуса свободные цветные люди имели куда больше общего с белыми людьми. Таким образом, свободные цветные люди занимали в запутанной социальной иерархии колонии неоднозначное место – и могли стать опорой власти, особенно в тех городах, где их было достаточно много.

Среди свободных цветных людей, с которыми бывшие рабы встретились после сожжения Кап-Франсе, была Мари Бюнель. У этой женщины было много имен. Скорее всего, сначала ее звали просто Мари: женщины, рожденные в рабстве, обычно не имели фамилии. Позднее она взяла фамилию Мутон или Эстев. После замужества она стала называться Бюнель. Иногда ее звали «жена Бюнеля» (Femme Bunel), в других случаях использовали более достойное обращение «мадам». Она также называла себя Мари-Франсуаз, откуда произошло ее уменьшительное прозвище Фаншетт. Кроме того, к ней по-разному обращались родственники, называя крестной, тетей и тетушкой[328].

В 1789 году, когда на ее родину обрушился вихрь революции, приобретенная при старом режиме многоликость Мари Бюнель стала жизненно важным ресурсом для зарождающейся нации. В Сан-Доминго внутренние разногласия революционного лагеря, порожденные и усиленные кастовой политикой, носили особенно яркий характер. Требовалась необычайная гибкость и изобретательность, чтобы объединить стороны в дееспособное политическое движение. Удастся ли Мари и ее близким, не последним среди которых был Туссен-Лувертюр, сплотить революционное движение с помощью капризных инструментов старого режима?

Когда повстанцы явились в Кап-Франсе, Мари Бюнель давно обосновалась в городе. О ее детстве и юности трудно сказать что-либо определенное: вероятно, она родилась на плантации, но самое позднее к середине 1780-х годов уже была свободной и жила в Кап-Франсе в достатке. Газетные объявления показывают, что она держала гостиницу или таверну. Она владела недвижимостью, включая дом в районе Пти-Гине («Маленькая Африка»), который служил ей жильем и производительным активом, когда она решала сдать его в аренду. Как многие другие представители ее социального слоя, она также владела некоторым количеством рабов. Современные источники дают поистине дикие оценки численности ее живого имущества: одна газета утверждала, что ей принадлежало «800 рабов», что ставило ее в один ряд с самыми богатыми плантаторами Сан-Доминго. В числе этих рабов была женщина по имени Мариетта, вероятно родившаяся в Западной Африке и имевшая особую примету – выжженную на правой груди надпись VEUVE SALLE AU CAP[329].

Большинство деловых предприятий Мари Бюнель были связаны с торговлей и обменом: ее корреспонденты называли ее négociante (негоцианткой). Она играла роль своего рода модного консультанта XVIII века. Сохранившиеся квитанции и переписка показывают, что она продавала ткани, пуговицы и готовое платье разным клиентам, среди которых были как другие свободные цветные люди, так и белые островитяне. Сама она не была модисткой и не изготавливала одежду – скорее играла роль посредницы. В Кап-Франсе она имела репутацию изысканной дамы. По словам одного из ее корреспондентов, она «задавала тон» во всем, что касалось городской моды (toilettes de[s] graces). Когда кто-то хотел приобрести элегантные наряды или предметы домашнего обихода, их покупку поручали Мари[330].

От бывших рабов, ставших солдатами, Мари Бюнель отличало полученное ею образование. Она писала твердым, хотя и несколько неровным почерком (не редкость среди тех, кто научился писать в позднем возрасте), имела ясный ум и хорошо разбиралась в цифрах. Как и другие представители свободной цветной элиты, особенно женщины, она умела пользоваться сложными долговыми и кредитными инструментами. И намеревалась передать преимущества образования своей семье. Она оплачивала регулярные уроки у школьного учителя для своей племянницы Орфиз[331].

Хотя деньги, образованность и привычка следить за модой явно отличали Мари Бюнель от солдат-повстанцев, у них все же оставалось немало общего. Большинство свободных цветных женщин имели родственные либо деловые связи среди рабов. В случае Мари необычно было то, что она поддерживала близкие отношения с двумя лидерами повстанцев, Туссеном-Лувертюром и Анри Кристофом. Оба они в 1793 году были командирами среднего звена в повстанческих армиях. Один белый колонист, очевидец событий в Кап-Франсе в 1790-е годы, называл Мари «добрым другом Туссена» и даже предположил, что она «имела определенное влияние на его мысли». Она также была близкой подругой жены Кристофа, Мари-Луизы, еще одной модной и свободной цветной женщины[332]. Представляется вполне вероятным, что два командира, находившиеся в Кап-Франсе или неподалеку от него в 1793 году, взяли Мари и ее семью под свою защиту.

За несколько лет до этого, вероятно в 1780-е годы, Мари вышла замуж за белого человека по имени Жозеф Бюнель. Он родился в Нормандии в семье среднего достатка и, как многие другие молодые люди его поколения, отправился в Америку, чтобы сколотить состояние. Вероятно, сначала он решил попытать счастья во Французской Канаде, которая в 1763 году была передана Британии. Не добившись там успеха, он отправился в Сан-Доминго. Как многие белые торговцы в колонии, Бюнель занимался всем понемногу. Он выступал в качестве посредника между владельцами плантаций и получателями грузов во Франции и США. Например, он отправлял в Филадельфию кофе и другие тропические продукты, а в обмен получал муку, мясо и промышленные товары – ткани, строительные материалы и иногда напитки. Оборот этих предприятий был довольно большим, и стоимость груза могла превышать тысячу фунтов[333].

Имея на кону столь значительные суммы денег, Бюнель, как и другие предприниматели, занятые торговлей на дальние расстояния, в качестве побочного бизнеса занимался управлением финансовыми рисками и кредитованием. Бюнель регулярно одалживал деньги другим и сам брал взаймы. Это могли быть как небольшие суммы (один филадельфийский торговец обратился к нему, прося о ссуде 50 долларов), так и гораздо более крупные. Как многие торговцы, он помогал коллегам страховать риски. Например, в середине 1790-х годов Бюнель согласился застраховать груз, который его деловой партнер Жак Мюсси хотел отправить в Сан-Доминго. Бюнель застраховал его на весьма существенную сумму три тысячи гурдов. Путешествие прошло успешно, что дало ему право на 10-процентную комиссию за свои услуги. Но, к несчастью для него, Мюсси обанкротился, и, похоже, комиссия так и не была выплачена[334].

Брак между Мари и Жозефом Бюнелем был в некотором смысле деловым партнерством. В 1790-е годы коммерческие дела мужа и жены переплелись особенно тесно. Оба они выступали друг для друга посредниками в бизнесе, а их письма друг к другу полны цифр, описаний грузов и актуальных цен. Злые языки утверждали, что это был типичный брак по расчету: Жозеф женился на Мари, чтобы пользоваться ее связями, а она вышла за него, чтобы получить положение в обществе. В этом действительно была доля истины. Переплетение деловых отношений с сексуальными, как и любовные связи между белыми и небелыми людьми были обычным явлением в атлантическом мире раннего Нового времени[335]. Супруги не могли не понимать, что их брак приносит каждому из них немалые преимущества.

Но, судя по всему, в браке Мари и Жозефа немалую роль также играла искренняя привязанность, причем во многих отношениях Мари, по-видимому, была ведущим партнером. Письма Жозефа к Мари, которые составляют большую часть их сохранившейся переписки, полны изъявлений любви и знаков внимания, выходящих далеко за рамки шаблонного стиля супружеской переписки XVIII века. В одном послании Жозеф замечает, что день, когда он пишет это письмо, 15 августа, – день рождения Мари и праздник ее святой покровительницы (день Успения Пресвятой Богородицы). «Поскольку меня нет рядом, я не могу подарить вам букет в честь вашего особого дня[fête]». Но он обещал «отдать[этот] справедливый долг», как только вернется. Письма Жозефа пересыпаны мягкими упреками в том, что Мари отвечает не так быстро, как ему бы хотелось. В одном из писем он упоминает, что не раз писал ей в течение шести месяцев, но за все это время не получил ответа[336].

Судя по всему, супруги Бюнель объединили силы с повстанцами примерно во время захвата Кап-Франсе, став активными участниками революции и близкими соратниками некоторых ее лидеров. Из-за фрагментарности архивных записей довольно трудно с точностью определить, в какой момент Бюнели решили принять сторону повстанцев, но Мари Бюнель давно знала Лувертюра, а к 1798 году супруги уже определенно входили в круг его близких знакомых. Начиная примерно с 1794 года Жозеф Бюнель, действуя заодно с повстанцами под командованием Лувертюра, начал занимать важные общественные должности. Наиболее заметной среди них была должность казначея в Армии Севера Анри Кристофа. Бюнель лично контролировал все средства повстанцев. В какой-то момент Кристоф приказал ему быстро собрать «все деньги», которые были в казне, и доставить их местному командиру. Тем же вечером Бюнель это сделал – деньги были доставлены на трех телегах с вооруженной охраной. В качестве казначея Бюнель также собирал налоги и пошлины (в том числе и новый гербовый сбор), которые Лувертюр ввел, как только получил контроль над Кап-Франсе. Лувертюр и Кристоф полностью доверяли Бюнелю и не обязывали его вести учетные записи или представлять офицерам регулярные отчеты о своих сборах. Возможно, он также сыграл какую-то роль в подделке денег[337].

Но общественная деятельность Бюнелей не ограничивалась только казначейскими обязанностями. В середине 1790-х годов Бюнель был назначен в один из недавно созданных верховных судов департамента. Учитывая отсутствие у него какой-либо юридической квалификации, здесь, безусловно, не обошлось без покровительства, отражавшего его близость к правящей группировке повстанцев. Вероятно, он был членом предположительно существовавшего «комитета белых» (comité blanc) – группы лиц, в основном petits blancs, сотрудничавших с силами повстанцев. В какой-то момент в 1797 или 1798 году супруги Бюнель, по-видимому, ходили «от двери к двери», собирая подписи под «обращением… в котором умоляли Туссена забрать бразды правления» у человека, назначенного французским правительством[338]. Короче говоря, от хорошо знакомой обоим роли коммерческих посредников они перешли к роли политических посредников и союзников повстанческих сил под командованием Лувертюра и Кристофа.

Но даже после того, как Бюнели с головой погрузились в революционные дела, кое-что в их жизни осталось неизменным. Они, как и раньше, пристально следили за сохранностью своей собственности – в том числе за людьми, которых держали в рабстве. В начале 1800-х годов, покидая Сан-Доминго, Мари Бюнель поручила своему поверенному, человеку по имени Морен, «охранять и надзирать» за 14 бывшими рабами – семью мужчинами и семью женщинами, и «применять к ним все законы и постановления, касающиеся их». В тот момент, когда она давала эти распоряжения, бывшим рабам было приказано вернуться на плантации, где они занимались подневольным трудом. Бюнель, вероятно, надеялась снова воспользоваться плодами их труда, даже если она больше не была их хозяйкой.

Морен добросовестно выполнил поручение, оставив после себя недвусмысленное и горькое подтверждение никуда не девшейся приверженности Мари Бюнель рабству. Троих из семи мужчин Морен отметил как «умерших», еще один (повар) переехал в Порт-Марго – городок неподалеку от Кап-Франсе. Об оставшихся трех мужчинах (двое из них были водоносами) в списке нет никаких данных, что говорит о том, что найти их не удалось. Выследить женщин, среди которых были две прачки, кухарка и «торговка», по-видимому, было несколько легче. Напротив четырех женских имен имеются пометки об их местонахождении или другие сведения. Как был использован список Морена, неясно. Но само его существование показывает, что супруги Бюнель, несмотря на свою искреннюю приверженность делу революции в Сан-Доминго, по-прежнему оставались людьми старорежимных взглядов. Они без колебаний попытались вернуть своих бывших рабов, когда представилась такая возможность[339].

В 1793–1798 годах армии бывших рабов фактически установили контроль над Сан-Доминго. Ключевую роль в этом триумфе сыграл Туссен-Лувертюр, к 1798 году ставший и по титулу, и по существу главным предводителем колонии, которая лишь номинально находилась под властью Франции. Это выдающееся достижение стало возможным, поскольку ему удалось на время преодолеть разногласия между ожесточенно соперничающими колониальными фракциями: бывшими рабами, свободными цветными людьми, petits blancs и французской гражданской и военной администрацией. Добиться этого ему помогло в первую очередь творческое переосмысление старорежимной парадигмы культурного влияния через устную и письменную речь, с которой он был знаком с юности, то есть с 1750-х и начала 1760-х годов.

Настоящее восхождение Лувертюра началось через год после разграбления Кап-Франсе в 1793 году. В первые месяцы 1794 года французское республиканское правительство с подачи гражданских комиссаров официально отменило рабство во Французской империи. Примерно в это же время Британия развернула кампанию по захвату владений Франции в Карибском море, и в Сан-Доминго вторглись британские войска, занявшие полосу территории вдоль побережья острова. Даже те, кто не питал нежных чувств к французскому правительству, понимали, что британское вторжение грозит положить конец отмене рабства. Лувертюр, осознавая, что силы, ориентирующиеся на Францию, не имеют надежды противостоять британскому вторжению в своем нынешнем разобщенном состоянии, приступил к объединению острова под своим руководством[340]. Для этого ему пришлось построить мост между совершенно разными мирами – мирами бывших рабов, свободных цветных людей и различных групп белых колонистов и чиновников.

К 1794 году Лувертюр уже проявил себя как победоносный полководец во главе армии бывших рабов. Он был хитроумным тактиком, и его успехи на поле боя говорили сами за себя. Он привлекал бывших рабов своей непоколебимой приверженностью делу отмены рабства. Поскольку его жена, сыновья и другие родственники с началом революции и даже в первые ее годы продолжали оставаться в неволе, отмена рабства имела для Лувертюра глубочайшее личное значение, чего не могли сказать о себе некоторые другие лидеры повстанцев, рожденные свободными. Не менее притягательной силой обладало умение Лувертюра говорить с людьми. Он был известен привычкой читать своим войскам «длинные лекции», в которых призывал относиться друг к другу «по-братски» и придерживаться самых высоких нравственных стандартов. О его красноречии (он говорил на креольском языке), очевидно, слагали легенды, хотя, к сожалению, никаких записей этих устных выступлений не сохранилось[341].

С 1794 года Лувертюр начал осваивать метод коммуникации, который понадобится ему, чтобы сходным образом возвыситься среди элиты Сан-Доминго, – письменную речь. В отличие от джонов адамсов и жаков бриссо той эпохи, Лувертюр не имел возможности с детских лет заниматься сочинением писем. Как многие родившиеся в рабстве, он научился читать и писать только в зрелом возрасте. После 1793 года он внезапно начал вести активную переписку, нередко отправляя по нескольку писем в день. Чтобы осуществить это почти чудесное расширение своего эпистолярного «я», он разработал продуманный до мелочей процесс. Каждое письмо генерал диктовал на креольском языке секретарю, который переводил послание на французский. Затем Лувертюр лично перечитывал и исправлял послание, после чего оно переписывалось начисто. Признаки того, что письма написаны под диктовку, несложно обнаружить. Так, Лувертюр часто использует риторические обращения и употребляет слова, свойственные устной речи, например глагол со значением «говорить» вместо «сказать» [342].

Письма Лувертюра, адресованные подчиненным или вышестоящим во французской гражданско-военной иерархии, отражают условности жанра официальной и государственной переписки. Этот жанр, знакомый Лувертюру и его секретарям по дореволюционным временам, отличался стилизованной формальностью, подчеркивавшей законные права и полномочия автора письма. Письма Лувертюра представляли собой политическое заявление, что отражалось даже в их внешнем виде. В 1796 году, если не раньше, Лувертюр обзавелся собственным официальным бланком. Кроме того, он нередко прибегал к традиционному форматированию верхней части первого листа, оставляя большой пробел между именем адресата и началом текста. Официальные письма, в отличие от обычных частных писем, нередко писали на больших листах бумаги, а также нумеровали или маркировали в соответствии с их темой. Жанр официальной переписки также имел ряд характерных стилистических особенностей, которых придерживались Лувертюр и его секретари. Они использовали сложившиеся формы официального прямого обращения и почти не касались личных вопросов, за исключением традиционных просьб передать наилучшие пожелания знакомым[343].

Лувертюр искусно пользовался особенностями эпистолярного жанра, чтобы укрепить свое положение, с одной стороны, как надежного, верного подчиненного, а с другой – как сильного и решительного лидера. Его письма превосходно отвечали этим задачам. Сохранилось большое количество его посланий к своему начальнику, французскому генерал-губернатору Этьену Лаво – в них Лувертюр старался представить себя как заслуживающего доверия сподвижника. Он часто писал Лаво, обычно пространно и очень подробно, отчитываясь о своих военных решениях и в деталях описывая ход сражений и других событий. Он проявлял лояльность, сообщая о своих контактах с другими французскими офицерами или с противником, и, передавая информацию, часто подчеркивал, что делает это «со всей возможной поспешностью». В письмах подчиненным Лувертюр придерживался совсем другого тона. Его послания к младшим офицерам были краткими, обычно чуть больше абзаца, и, как это принято у военных, имели вид прямого приказа или распоряжения. Иными словами, в них Лувертюр представал не преданным подчиненным, каким был в переписке с Лаво, а деятельным и авторитетным командиром[344].

Лувертюр не только мастерски использовал существующие эпистолярные формы, но и перерабатывал их в соответствии с новыми целями. В некоторых военных рапортах, адресованных Лаво, Лувертюр переходит на эмоциональный язык, характерный для дружеских писем, создавая гибридный стиль, по-видимому предназначенный для поддержания тесной личной связи с вышестоящим офицером. С помощью писем Лувертюр также стремился решать появляющиеся новые проблемы. Одна из них, регулярно возникавшая перед ним после 1794 года, заключалась в необходимости перетянуть на свою сторону других предводителей бывших рабов (имевших противоположные интересы и убеждения, и далеко не всегда признававших его власть как французского офицера), чтобы совместно выступить против британцев или других потенциальных лидеров. Письма Лувертюра составляли ключевую часть стратегии вербовки этих важных фигур. В этих посланиях он соединял устоявшиеся приемы нескольких разных жанров, создавая своеобразный и убедительный гибридный стиль, идеально отвечающий его целям.

В начале 1796 года Лувертюр писал офицеру по имени Дьедонне, под началом у которого было около 3000 солдат, в традиционном стиле официального письма. «Я посылаю к вам трех своих офицеров, – писал он, – с пакетом, который генерал-губернатор Сан-Доминго приказал доставить вам». Но вскоре письмо резко отходило от условностей жанра. Лувертюр переходил на фамильярный тон, более подходящий другу или коллеге, называя Дьедонне своим «дорогим братом» и заявляя, что он «больше всего на свете» хочет видеть его счастливым. Он доверительно рассказывает, что и сам в прошлом подумывал заключить союз с иностранцами, но призывает своего адресата «последовать моему примеру» и остаться на стороне Франции. К этому братскому призыву Лувертюр добавляет немалую долю революционной риторики типично домингианской окраски. «Только под флагом Французской республики, – провозглашает он, – мы можем быть истинно свободными и равными. Изгоним же сообща из нашей страны роялистов – этих злодеев, желающих снова надеть на нас постыдные оковы, которые мы разбили столь дорогой ценой»[345].

Нестандартная смесь жанров в письме Лувертюра к Дьедонне показывала одновременно и то, какое значение генерал придавал эпистолярным возможностям старого режима, и ясное понимание, как можно использовать их по-новому. Официальное оформление послания Лувертюра убеждало получателя в том, что генерал – заслуживающий доверия лидер, с которым можно без опасений заключить союз. Но вместо того, чтобы пытаться навязать Дьедонне свою власть, Лувертюр взывает к братским и патриотическим чувствам. Смесь пылкой риторики и братского тона, по-видимому, должна была понравиться не только самому Дьедонне, но и в перспективе его людям. Не исключено, что это письмо было прочитано публично или, по крайней мере, показано, как это часто бывало, некоторым офицерам на стороне получателя. Поскольку у нас нет ответного письма от Дьедонне или свидетельства очевидца о том, как было принято послание Лувертюра, трудно сказать, насколько эффективными были эти эпистолярные стратегии. Тем не менее мы знаем, что как минимум в этом случае результат оказался почти таким, как желал Лувертюр: хотя сам Дьедонне не захотел встать на сторону генерала, один из его лейтенантов на следующий день поднял восстание, в результате которого большинство людей Дьедонне перешли под командование Лувертюра[346].

С конца 1796 до конца 1798 года Лувертюр использовал завоеванные в упорной борьбе возможности, чтобы отодвинуть от управления колонией назначенных из метрополии французских военных и чиновников и упрочить свою власть ради защиты свободы. В 1796 году, после того как он больше года воодушевленно пел дифирамбы Лаво, Лувертюр убедил его вернуться во Францию. Год спустя он заставил Зонтонакса, вернувшегося на остров в качестве гражданского комиссара, отказаться от своего поста и покинуть Сан-Доминго. Французское правительство, к тому времени уже знавшее о намерении Лувертюра захватить контроль над колонией, в середине 1798 года отправило в качестве своего нового официального представителя Габриэля де Эдувиля, консервативно настроенного республиканского генерала. Лувертюр за полгода полностью подорвал его авторитет и также вынудил его уехать[347].

Растущее эпистолярное мастерство Лувертюра также позволило ему на исходе 1790-х годов склонить британских и американских чиновников к установлению независимых дипломатических отношений с его администрацией. Хотя Сан-Доминго по-прежнему оставался французской колонией, к 1798 году Франция почти не оказывала острову торговой или военной защиты. Лувертюр надеялся завязать прямые переговоры с представителями правительств Великобритании и США, чтобы добиться вывода британских войск и открыть торговлю с американцами. Однако положение Лувертюра было таково, что его право самостоятельно вести дела с иностранными державами представлялось в лучшем случае сомнительным (эта проблема дипломатического признания продолжала преследовать Гаити даже после обретения независимости)[348].

Лувертюр создал необходимый ему авторитет практически из ничего, умело используя общепринятый язык и формы дипломатической переписки. В первом письме, отправленном президенту США Джону Адамсу в ноябре 1798 года, генерал предлагал защищать американские корабли в обмен на возобновление торговли с островом; в этом письме он представал как официальный дипломатический партнер, заслуживающий доверия президента. В следующем письме, заверяя президента, что он сможет взять под контроль южную часть острова, которая тогда находилась в состоянии мятежа, Лувертюр приложил все усилия, чтобы посредством продуманной риторики представить себя как лидера равноправного государства, противостоящего враждебным силам, угрожающим государственному порядку: «пиратству», «гражданской войне» и «макиавеллизму». Лувертюр понимал, что правильная эпистолярная самопрезентация и конструирование в письме нужного образа могут помочь ему добиться дипломатического признания[349].

Ключевой фигурой в переговорах Лувертюра с США в 1798 году стал Жозеф Бюнель. Верный казначей, тесно связанный с генералом через свою жену Мари, идеально подходил на роль посланника в Соединенные Штаты. Лувертюр мог полностью ему доверять. Кроме того, как белый человек и рабовладелец, к тому же родившийся во Франции, Бюнель имел гораздо больше шансов быть выслушанным правительством США, чем любой чернокожий или представитель смешанной расы. Хотя Бюнель не имел никакой дипломатической подготовки, он был хорошо знаком с миром торговцев и плантаторов, доминировавших во внешней политике США. Выбор Бюнеля на эту роль оказался судьбоносным. Он произвел превосходное впечатление в Вашингтоне и сумел заключить с правительством Адамса соглашение о возобновлении торговли с Сан-Доминго[350].

Искусное владение культурными инструментами старого режима, которое привело Лувертюра на вершину власти в 1798 году, вскоре начало разрушать его режим изнутри.

Как только Лувертюр укрепил свою власть на севере Сан-Доминго, он пригласил обратно бывших плантаторов и начал понуждать бывших рабов к возвращению на плантации. Таким образом он рассчитывал нарастить производство и восстановить важную роль Сан-Доминго в экономике Атлантического мира. Он надеялся, что экономическая мощь станет опорой независимости острова и обеспечит свободу бывших рабов. Умение свободно говорить на языке собственности и способность выглядеть и вести себя как человек благородного происхождения помогли ему завоевать доверие плантаторов и привлечь их на свою сторону. Так же как в успешной переписке с французскими чиновниками в предыдущие десять лет, он лично изложил свои доводы бывшим рабовладельцам на понятном им языке. И в этом начинании он добился значительного успеха: многие бывшие плантаторы, включая некоторых довольно консервативно настроенных, сплотились вокруг режима Лувертюра. К 1800 году они занимали важные посты в правительстве и администрации в качестве судей, казначеев (как Бюнель), муниципальных чиновников – и, конечно, владельцев плантаций[351].

Но улучшение отношений Лувертюра с классом плантаторов разрушило то взаимопонимание, которое установилось между ним и массой гаитянских крестьян, составлявших основу его победоносной армии. Уже в 1799 году Лувертюр и его помощники начали оказывать давление на крестьян, побуждая их вернуться на плантации и снова заняться выращиванием основных экспортных культур. Ситуация достигла апогея в 1801 году, когда Лувертюр разработал новую конституцию острова. Конституция во многом напоминала аналогичные документы, принятые в 1780–1790-е годы в США и Франции. Она меняла судебную систему колонии, закрепляла фискальные реформы и обеспечивала защиту некоторых индивидуальных прав. Другие, более оригинальные положения – в частности, провозглашение католицизма официальной государственной религией, запрет разводов и меры, направленные на охрану «коллективной нравственности», – по-видимому, были приняты в расчете на одобрение населения острова[352].

Гораздо более спорными с точки зрения земледельцев были положения, направленные на восстановление близкого подобия старого плантаторского режима. Согласно конституции, большинство бывших рабов должны были в ближайшие годы вернуться к труду на плантациях. При этом предполагалось, что управлять ими будут бывшие рабовладельцы, которых в конституции пытались представить в виде «отцовских фигур». В действительности же было ясно, что бывшие рабовладельцы вернут себе большую часть принудительной власти, которой они обладали при старом режиме. Они снова получат право удерживать работников против их воли и подвергать телесным наказаниям тех, кто не оправдывал их ожиданий. Еще до официального принятия конституции шаги Лувертюра в сторону возвращения плантаторского режима заставили многих бывших рабов насторожиться, напомнив им о тяжелом прошлом. После принятия конституции, официально подтвердившей возвращение к старым рабовладельческим практикам, среди освобожденных рабов вспыхнули разрозненные восстания. Отношения лидера революции и его последователей подверглись серьезному испытанию, поставив под угрозу все организованное им революционное движение. Менее года спустя сам Лувертюр покинул этот мир.

Трудности режима Лувертюра в 1801 году, спровоцировавшие его окончательное падение годом позже, были в некотором смысле типичны для Гаити. В новообразованном государстве, переживающем грандиозный переход от рабовладельческого плантаторского общества к свободе, вероятно, никому не удалось бы плавно держать курс среди соперничающих групп населения, имевших самые разные интересы и устремления. И Лувертюр преуспел в этом намного больше, чем можно было ожидать. В 1790-е годы он создал дееспособное политическое и военное движение, которое одержало победу над наиболее могущественными империями той эпохи и помогло сотням тысяч рабов обрести свободу. И по сравнению с большинством революционеров того времени Лувертюр намного успешнее преодолел (по крайней мере, на некоторое время) социальный разрыв между элитой и рабочим классом.

Но даже Лувертюр, несмотря на весь свой политический гений, не смог избежать мощного, как сила земного притяжения, влияния габитуса первого революционного поколения. Революция в Сан-Доминго началась как восстание снизу, инициированное и возглавляемое остающимися в тени и рассеянными по всему острову предводителями из числа рабов. Приняв командование в середине 1790-х годов, Лувертюр попытался превратить ее в революцию сверху. Как многие его сотоварищи по революционному движению 1780-х и начала 1790-х годов, от плантаций Вирджинии до густонаселенных нидерландских городов, Лувертюр считал, что он, как лидер революции, лучше всего понимает, в каком направлении она должна двигаться. Пытаясь контролировать ее развитие, он оказался втянут, по определению одного его недавнего биографа, в «авторитарную спираль», где ему приходилось использовать все более деспотические методы, чтобы навязать свою волю движению снизу. Его попытки продолжать дело революции закончились трагическим отчуждением населения, без поддержки которого революционное движение не могло надеяться на долгое существование[353].

В неудачной попытке Лувертюра руководить Гаитянской революцией сверху есть особая горечь, учитывая, что ее лидер сам начал жизнь в рабстве. Однако трудности, с которыми он столкнулся, были вполне типичными для всего атлантического мира в 1770–1790-е годы. В разных регионах политические элиты, пытавшиеся организовывать и направлять революции сверху, неизменно скатывались в пропасть, разделявшую мировоззрения разных социальных классов и расовых групп. Не имея возможности организовать сильную и устойчивую политическую мобилизацию, способную преодолеть эти глубокие разногласия, политические лидеры убеждались, что их начинания способны лишь ненадолго взлететь, прежде чем снова рухнуть на землю.

Но даже неудачи могут иметь серьезные последствия. Туссен-Лувертюр не успел увидеть при жизни, как сбываются его мечты о свободном и процветающем Сан-Доминго. Его собственная программа революционных реформ прервалась почти сразу после начала. Но она подготовила почву для более решительных и долгосрочных изменений, охвативших Сан-Доминго (Гаити) после 1800 года. В этом отношении пример Лувертюра также можно назвать скорее типичным, чем исключительным. Хрупкие и часто недолговечные революционные движения, разгоравшиеся в последние десятилетия XVIII века по обе стороны Атлантики, сыграли роль тигля, в котором выплавлялось новое поколение революционеров. Оно уже смотрело на общество совершенно иначе, что открывало многообещающие возможности для массовой политической мобилизации.

Джон Адамс – один из отцов-основателей США, активный участник Войны за независимость (Джон Трамбулл, 1972). Public domain

Сэмюэл Адамс – американский государственный деятель и философ, один из создателей базовых принципов американского республиканизма. В качестве политического лидера колонии Массачусетс создал революционную антибританскую организацию «Сыны свободы». Public domain

Литография XIX века с изображением Бостонской бойни. В центре – Криспус Аттакс, свободный темнокожий, убитый во время восстания. Как правило, темнокожие редко появлялись на пропагандистских плакатах, которые печатали патриоты, и патриотические авторы в своих публикациях, посвященных массовым выступлениям, систематически умалчивали об их участии. Public domain

Бостонское чаепитие (гравюра У. Д. Купера, 1789). Public domain

Томас Пейн – англо-американский писатель, философ и публицист, «крестный отец США». Автор памфлета «Здравый смысл», в котором автор настойчиво и аргументированно доказывал, почему необходимо официально объявить об отделении колоний от Британии. Public domain

Лорд Данмор – королевский губернатор Вирджинии, в начале Американской революции сформировал так называемый Эфиопский полк, состоящий из рабов, согласившихся служить британской короне в обмен на освобождение. Public domain

Хосе Габриэль Кондорканки Ногера (Тупак Амару) – латиноамериканский революционер, организатор и руководитель восстания коренных народов против испанских колониальных властей в Перу. Заметную роль в восстании Тупака Амару играли женщины-kurakas (потомственные вожди коренных народов). Public domain

Монастырь Санта-Каталина (Арекипа, Перу), в котором в 1780–1783 годах пост настоятельницы занимала мадре Мария де ла Консепсьон Риваденейра, доминиканская монахиня из известной креольской семьи, ставшая ключевой фигурой в войне за независимость в Перу. © Wikimedia Commons / Hans Brian Brandsberg Berg / CC BY 2.0

Гийом-Том-Франсуа Рейналь – автор «Истории обеих Индий», многотомного труда, подвергшего критике деятельность европейских империй по всему миру, а также разоблачившего пагубные действия европейских перво открывателей и колонистов в Новом и Старом Свете. Public domain

Джордж Вашингтон – первый президент США, главнокомандующий Континентальной армией, участник Войны за независимость и создатель американского института президентства. Public domain

Барон Йоан Дирк ван дер Капеллен – голландский дворянин, государственный и политический деятель, активный противник помощи Британии в Американской войне и лидер нидерландского движения патриотического ополчения, сыгравший видную роль в революционных событиях в Нидерландах. © Wikimedia Commons / Rijksmuseum / CC0 1.0

Элегантная сцена в аркадах Пале-Рояля (Мишель Гарнье, 1787). С начала 1780-х сад стал одним из главных центров притяжения парижского светского общества и важной политической площадкой. Поскольку комплекс был личной собственностью принца крови, он официально находился вне юрисдикции парижской полиции. Public domain

Взятие Бастилии (Жан-Пьер Уэль, 1789). Public domain

Народ освобождает французских стражников в аббатстве Сен-Жермен 30 июня 1789 года (Пьер-Габриэль Берто, Жан-Луи Приёр, ок. 1802). Public domain

Революционно настроенные парижанки идут на Версаль (1789). Public domain

Луи-Огюстен Боск д'Антик – французский ботаник, натуралист, активный участник собраний якобинских клубов в первые годы Французской революции. Public domain

Мадам Ролан на эшафоте (Неизвестный автор, конец XIX века). Public domain

Гравюра с изображением осады и взятия дворца Тюильри 10 августа 1792 года (1802). Захват Тюильри и пленение королевской семьи стали переломным моментом в политическом сознании парижского народного движения. Public domain

Санкюлоты в культовых фригийских фуражках (чепчики с красными шапками) и трехцветных кокардах. Public domain

Туссен-Лувертюр – один из первых лидеров Гаитянской революции. Лувертюр родился в рабстве и получил свободу в относительно молодом возрасте, выкупив себя. © Wikimedia Commons / Regge & Meineck / CC BY-SA 4.0

Анри Кристоф объявил государство Гаити королевством в 1811 году. На портрете, выполненном немецким художником при королевском дворе, виден большой крест Королевского и военного Ордена Святого Анри. Public domain

Мануэль Бельграно – лидер освободительного движения Аргентины, в 1790-е годы под влиянием идей Французской революции выступал с предложениями о реформах общества и экономики в родном вице-королевстве. Public domain

Мозес Мендельсон – мыслитель эпохи еврейского Просвещения (Антон Графф, 1771). Public domain

Вступление в город Кито испанских войск, отправленных вице-королем Перу в 1809 году. © Wikimedia Commons / Marsupium/ CC BY-SA 4.0

Виллем (Вильгельм) принц Оранский-Нассауский – основоположник новой королевской династии Нидерландов, ставший в 1814 году во главе самой молодой монархии Европы. Виллем продемонстрировал пример адаптации многих наполеоновских приемов и подходов к организации массовой политики. Public domain

Руфус Кинг – один из первых борцов против рабства, представитель рестрикционистов. «Человек не может поработить человека», – говорил он. Public domain

Провозглашение независимости Бразилии (Франсуа Моро, 1844). Public domain

В 1809 году британский коллекционер Уильям Баллок открыл в Лондоне свой первый «Музеум», в котором позднее выстроил Египетский зал, мгновенно ставший одним из самых посещаемых мест в Лондоне. Public domain

Странник над морем тумана (Каспар Давид Фридрих, 1818). Излюбленный живописцами и художниками начала XIX века мотив – новая жизнь, пробивающаяся сквозь развалины старой, когда революционеры еще не одержали победу, однако им уже удалось безвозвратно сломать старый, и из возникшего на его месте беспорядка начали появляться новые люди и новые виды политической деятельности. Public domain