Но он явился не сразу.　

Из-за зубчатой линии Джебель-эт-Галя выглянул серебристый серп луны, робко поднялся на небе и тихо покатился по своему матово-лазурному пути; ясные звездочки поубавили и поукоротили свои лучи, другие совершенно сплыли в голубом эфире и пропали в надзвездной глубине; легкая фосфорическая мгла пробежала по всему небу, придав еще более жизни и прозрачности темно-голубой лазури и подернув ее легким воздушным налетом.　

Над сонным дуаром и тихой дзерибой неслышно летали и реяли нетопыри; их слабый писк был слышен лишь уху прислушивающегося охотника; с легким всхлипыванием вместе с ними реяли и козодои, ловя своими широкими ртами небольших ночных бабочек, проносившихся над верхушками кактусов, и долгоножек, весело кружившихся в пронизанном лунным сиянием воздухе; где-то вдали раз-другой жалобно хныкнул шакал, ему отвечала гиена, и оба снова умолкли… Тихо, мертвенно тихо!　

Шум лесной жизни сюда доноситься не мог, а дикие гранитные скалы, покрытый бедной растительностью, не могли звучать мелодичными криками жизни, как дремучая чаща леса. В полусне несколько раз просвистал меланхолический дрозд, громко и глухо крикнула где-то в горах вещая кукушка, и этот знакомый голос перенес меня на родину, в северные леса, на волчьи сидьбы, охотничьи тропы, пасти и засады.

Сколько раз я сиживал в таких же шалашах, подкарауливая волка, лисицу, изюбра и лося, или подслушивая токование тетеревов светлой майской ночью, свист стучика-бекаса и верещанье перепелов! Сколько раз сладостно замирало охотничье сердце, сколько раз я проглядывал все глаза, прослушивал уши в засадах, но никогда ничего подобного я не ощущал, как в эту тихую лунную ночь, даже пробираясь мимо медвежьей берлоги и волчьих логовищ!

Маленький пес Исафета, Абу-Кельб, тихо лежавший в ногах, показался мне верным Полкашкой; вместо куббы я видел шалаш из еловых ветвей и соломы; вместо дзерибы — полянку, где тянут вальдшнепы, где токуют тетерева, а зимней порой приходит повыть на луну серые «лесные бояре»…

Молча, погрузившись в свои размышления, сидели мы вперив глаза в ограду дзерибы, слегка посеребренную луной. Который час мы уже сидим поджидая его, но он, как важный гость, медлит явиться на пир, к которому мы столько готовились! Но вот, кажется, и он… и от сердца как будто что-то оторвалось..

IX.

Абу-Кельб вдруг приподнялся, вскочил на все свои четыре лапы, повел короткими ушами, потянул влажным носом и попытался заворчать… Но звук, казалось, застрял у него в пасти, и он, поджав хвост, забрался на старое место в ноги мне и Исафету, стараясь забраться подальше и дрожа всем телом…

Еще две минуты абсолютной тишины, и окрестность застонала… Словно из земли раздался этот громовой стон, как будто исторгся он из каменной груди исполинских гор; быстро оборвавшись на полутоне, он с удвоенной силой повторился вновь и оборвался опять, разносясь по ущелью, нагорным кручам и замирая в каменных объятьях. Смолкло все опять, как будто тишина ночи не была нарушена ничем, но, казалось, вокруг не было и признака жизни…

Ни летучих мышей, ни козодоев, ни даже бабочек я не видел над дзерибой; ни сова, ни шакал, ни гиена не надрывались в ущелье; ни свист дрозда, ни писк проснувшейся птички не нарушал зловещей тишины, как будто для того, чтобы дать время тишине родить гром.

При бледном свете луны глазам представилась печальная картина смертельного страха, который объял все население дзерибы. Как от удара электрического тока все животные: овцы, козы, коровы и ослы сбились в беспорядочную кучу посередине своего загона, дрожа всем телом и прижимаясь друг к другу, словно ища в этом защиты. Я видел, как могучий бык, доселе мирно пережевывавший траву в углу дзерибы, нетвердой походкой, шатаясь, вытянув морду, отошел к середине; я видел, как бешено залягался до того тихий ручной осел, привязанный к кактусовому пню, стараясь оторваться от привязи, и как потом, видя невозможность, замер на месте, дрожа всем телом, подгибая колени и опустив голову, даже длинные уши. Я видел также страх наших мавританских скакунов, не боявшихся пантеры. Привязанные у одной из хижины недалеко от нашего шалаша, они подпрыгнули на своих местах при первом реве могучего зверя. Взвившись на дыбы, бешено фыркая, роя землю ногами и ударяя коротким хвостом о крестец и бедра, они бились как бы в агонии, не имея возможности сорваться. Какою дикой скачкой помчались бы они, если б им была дана теперь свобода!

Я посмотрел на своих спутников, но на лицах их нельзя было прочесть ничего похожего на страх или смущение. Проснувшийся от дремоты Абиод поправил кремень на своем ружье; Ибрагим слегка привстал, и в красивой позе ожидал момента появления врага; глаза старого Исафета блистали, как у самого льва. Гордо выпрямившись, наладив свое ружье, он был готов на все, хотя бы на него ринулся весь лес со всеми его обитателями.

— Лилаэс-сбаа (львиная ночь) пришла, — говорил он нам шепотом; — с ней приходит и лев. Будь это марафиль (оборотень) или сами, шайтан (дьявол), я знаю, что Аллах предает нам в руки проклятого… Мы победили… Посмотри, три светляка кружатся над быком; это его судьба предназначила сегодня в жертву, также как предназначила она и льва в добычу охотникам. Слышишь песнь атефа (какая-то небольшая ночная птичка, которой определить не могу); он предвещает врагу смерть, а нам обещает победу…

Прошло несколько тяжелых, томительных минут вслед за вторым рыком льва, но ничего не было слышно; все приготовились снова слушать голос «возмутителя ночи».

— Эль-эсед еще далек, — проговорил опускаясь на землю Исафет, он еще даст о себе знать; он не подкрадывается тихо как пантера, зная свою силу в эту ночь.

Молча уселись мы, ожидая, что будет. Превратившись в слух и зрение, я старался не думать, не анализовать своих ощущений, а прислушиваться и наблюдать. Часы показывали ровно половину двенадцатого. Луна уже всплыла довольно высоко над горизонтом и облила всю дзерибу матовым сиянием, позволявшим кое-что видеть и различать. Вокруг нас, погруженные во мрак, стояли каменные громады, озаренные кое-где на склонах слабым сиянием неполной луны, представляясь покрытыми полупрозрачной дымкой пронизанной поровну светом и темнотой; ни абрисов, ни рельефов нельзя было видеть: темные и светлые массы стояли на горизонте; такой же массой представлялся и лес, тонущий в полупрозрачной мгле поднимающегося тумана, пронизанного слегка лунным сиянием. Весь дуар, казалось, заснул в безобразной массе хижин, представлявшихся кучами хвороста и соломы, хотя кое-где на бледном отсвете месяца вырисовывались тени, как видно, обитателей этих шалашей, со страхом и трепетом наблюдавших за появлением льва.

Прошло еще несколько минут, и лев заревел опять, давая тем знать о своем приближении.

То был настоящий рев, раскат грома, рыканье полумифического существа, не похожий на тот стон, которым он только что нарушил ночную тишину. Это рыканье отдавалось от земли, неслось по воздуху, отзвучиваясь, казалось, от скал и от деревьев, от стен хижины, от самого глиняного пола, на котором мы сидели. Грозное и ужасное, потрясающее и непонятное, оно, казалось, наполняло все, представляясь не звуком исходящим из груди животного, но голосом природы. Делалось больно даже в ушах при этом гуле, растягивавшем барабанную перепонку, наполнявшем ухо неравномерными колебаниями воздушной струи.

Начавшись на низкой ноте, львиный рев повысился на октаву, потом опять спал и повысился снова. Представьте себе глухой, хрипло-задыхающийся звук, предшествующий кашлю чахоточного, выходящий из опустевшей груди, но усиленный в сотни раз и то подымающийся, то опускающийся на целые октавы, и вы получите некоторое понятие о львином рыкании, колебание которого придает ему характер громовых раскатов, обусловленных еще отчасти тем, что лев рычит, опустив голову к земле. Порой кажется, что рык ослабевает, как-бы замирает, глохнет, хрипнет, перерывается и потом вдруг повышается сразу до такой высоты, что, кажется, разрывается грудь могучего зверя, и что он надувает не легкие, а огромную бочку.

Далеко вокруг разносило эхо львиный рык; отдаваясь, консонируясь, перекатываясь, дробясь и замирая в горных ущельях, оно получало еще более ужасающий, громовой характер, пред которым казались ничтожными все другие звуки на земле. Только рев урагана в горных теснинах или на Океане можете сравниться с гремящим в горах львиным рыком; другого сравнения я не знаю.

«Все живое трепещет, когда ревет эсед», говорят арабы, не трепещет только бульбуль, который можете своим мелодичным пением прогонять дьявола, утишать бурю и укрощать льва. Бульбуля не было около нас, а потому все живое действительно трепетало. Глаз невольно отворачивался при виде смертельного страха, напавшего на всех животных, кучившихся в дзерибе; несколько минут, казалось, они замерли, прижавшись друг к другу, превратившись в камень, а затем вдруг бешено заметались по дзерибе, словно ища выхода. Я никогда еще не видал животных в таком ужасном и вместе в безвыходном положении. Убедившись в невозможности уйти из ограды, они с жалобным криком, исторгающимся действительно из объятой ужасом груди, снова столпились в беспорядочную кучу в конце дзерибы. Молодой бык хотел отойти от кактусовой ограды в круг столпившихся животных, но силы изменили ему от ужаса, ноги подкосились, и он припал к земле. Три светляка продолжали кружиться над ним, как будто действительно отмечая жертву. Два красивых наших коня стояли теперь на привязи и казались замершими на своих местах; вглядевшись пристальнее, можно было заметить, что не было жилки на их благородном теле, которая не трепетала бы от страха. Подергивались слегка уши, сжимались широко раскрытые ноздри, по шее, спине и крутым бедрам перебегали трепетные волны смертной дрожи, судорожно подергивались конечности, как-то нервно двигались их короткие хвосты. Даже собака, лежавшая у наших ног, дрожала заметно для глаз; шерсть ее подымалась дыбом, горло сжималось до того, что она не могла произвести ни одного звука, хотя и пыталась неоднократно.　

Одни люди мои были невозмутимы; они знали, что лев предан судьбой в наши руки, и ожидали грозной минуты, когда решится участь возмутителя ночи. Только у меня, которого не успокаивали ни талисманы, ни магическая пуля, ни три светляка, ни писк атефа, не было такой уверенности, и я ждал появления льва, как грозного боя, в котором ставится на карту одинаково наша судьба, как и нашего противника.　

Он медлил по видимому идти на бой; не двигались на своих местах и мы, готовясь каждую минуту принять вызов могучего врага. Грозный дикий рев его стал ослабевать, перерываться; в горле страшного животного как будто начались спазмы; рев перешел в стон, хрипение, кашель, злобное ворчание и, наконец, замолк совершенно.　

— Аллах архамту (Господи помилуй!) — прошептал Абиод, — эль-эсед идет… Он уже недалеко…　

Что было со мною в эту минуту, я не припомню теперь; анализировать трудно в такие потрясающие моменты жизни, но знаю однако, что я готов был на все… Судорожно и крепко сжали руки берданку, выставившуюся из щели хижины, как и остальные три ружья; осторожно, но быстро я поставил ее на взвод и, затаив дыхание, ждал врага.　

Направо от нас, за кактусовою оградой дзерибы, послышались тихие, но тяжелые шаги, как будто кто-то, ступая бережно, подкрадывался к нашему шалашу; хрустнула ветка под невидимой ногой; что-то похожее на тяжелое сопение послышалось оттуда; ружье Исафета повернулось по направлению звука, слегка повернулись туда невольно и наши стволы; луна блеснула на них, и мы поспешили их втянуть к себе.　

Тяжелые шаги послышались еще ближе к нам, но уже не справа, а прямо пред нашими глазами; ружья наши следовали автоматически по направлению звука. Прошло еще две, три страшные потрясающие минуты… Лев ходил вокруг нас, отыскивая место, где удобнее он мог перемахнуть через кактусовую ограду прямо в дзерибу, где скучилась в смертном страхе его полуживая добыча. Я сильно напрягал зрение, чтобы не просмотреть могучего прыжка, но все было напрасно… Лев не показывался, хотя временами, казалось, слегка колыхались кактусы, образующие живую изгородь загона, и слышались чьи-то тяжелые шаги. В мертвом молчании сидели мы, наводя свои ружья по направленно тихого шума, слыша собственное дыхание, биение сердца своего соседа, не только-что жужжание москита…　

X.

Звуки львиных шагов замолкли… еще мгновение, — и огромная масса с легким шумом, словно гигантский мяч, перескочив через ограду, ринулась с вершишь кактусов в середину дзерибы и грузно упала на что-то мягкое, живое… Страшная, роковая минута наступила… Дикий, пронзительный предсмертный крик агонии раздался вслед затем, скучившееся среди загона стадо шарахнулось в сторону, и нашим глазам саженях в десяти представился огромный лев, сидевший на поваленном сильным прыжком молодом быке.　

Сердце во мне екнуло и судорожно сжалось не столько от страха, сколько от внезапного появления могучего зверя на арене боя… Мне казалось дотоле все еще невозможным, чтобы такое грузное животное, как лев, перелетело словно клубок через полуторасаженную колючую ограду с такою легкостью и не произведя ни малейшего шума.　

Луна как-то ярче осветила ужасное, потрясающее зрелище, которое мы созерцали секундами, казавшимися, если　не часами, то десятками минут… Словно на окровавленном троне сидело могучее животное на опрокинутой добыче, терзая ее шею, грудь и бока страшными когтями, глубоко впивавшимися в живое мясо… Огромная мускулистая голова, казавшаяся еще громаднее от могучей шеи, длинной темной гривы и широкой груди, сложенной из одних мускулов, и озаренная двумя фосфорически блестящими точками, метавшими по временам искры; могучие, словно кривые рычаги, работавшие лапы, и все дышавшее дикой энергией и силой стальных мышц, гибкое упругое тело с длинным крепким хвостом, ударявшимся с некоторой силой о крутые бока, — вот что представлял в эти минуты варварийский лев. Занятый работой страшных челюстей, он только ворчал не то от гнева, не то от наслаждения, а его окровавленная пасть, дико блестящие на луне глаза и колыхавшаяся тихо грива делали его ужасным не царем, а тираном зверей.