Два-три поворота пришлось мне сделать согнувшись в бараний рог, а потом я уже полез свободно на коленях при помощи локтей. Кроме сброшенных шкурок змеи и несколько летучих мышей, отчаянно бросавшихся на меня и　кружившихся около свечи до того, что обжигали крылья, я не встретил ничего интересного в подземыых ходах, пока не уткнулся в слепой ход пещеры. Вернувшись назад, я увидал вправо небольшую вторичную, почти овальную пещеру, в которой что-то белелось при бледном мерцании моего жалкого светильника.　

Первым движением моим было приготовиться к защите, еще не зная с кем и чем приходится иметь дело. Страхи мои были не только напрасны, но и смешны, потому что предо мною предстала скоро огромная куча костей, словно умышленно схороненных в сердце каменной скалы. Осматривая внимательно эту странную находку, насколько то было возможно при моих условиях, я скоро убедился, что это были кости животных, по преимуществу овец, быков, коз и антилоп, очевидно, послуживших жертвой какому-нибудь хищнику. Человеческих костей я не нашел вовсе, несмотря на все свои старания. Все кости были более или менее раздроблены и носили на себе характер если не древности, то некоторой давности; так что с уверенностью можно было бы сказать, что страшный хозяин этого подземного каменного жилья уже давно перестал существовать.　

Нс успел еще я хорошенько анализировать кости, что было моею вечною слабостью, как послышался призывной выстрел Ибрагима, показавшийся мне простым ударом бича и отдавшийся до пяти раз в извилистых переходах подземелья. Я поспешил бегом к выходу, оставив свои остеологические изыскания, при чем бешено летавшие летучие мыши чуть не выхлестали мне глаза.　

Выбравшись из толщи скалы на белый свет, я увидал своего Ибрагима в нискольких десятках саженей от пещеры, что-то внимательно рассматривавшего на земле. Мой проводник, оказалось, нашел львиный след, и, заподозри в, что пещера, куда я полез, служит обиталищем могучего зверя, поспешил вызвать меня оттуда в смертельном страхе　за мою судьбу. Мы наклонились оба над следом страшного врага, и что-то особенное, трудно передаваемое наполнило мое сердце, которое болезненно сжалось. Широкий, полусферический, с легкими впадинами от когтей, он вырисовался в одной проталине на мягком суглинке, залегавшем между камнями ложа потока. Я поспешить сообщить результаты своих изысканий в пещере Ибрагиму, и лицо его покрылось смертною бледностью, сколько это возможно для смуглого Араба.　

— Бежим отсюда скорее, господин, — заговорил полушепотом мой проводник, переменяясь в лице, — пока он не пришел. Эль-эсед недалеко, это его дом и теперь наступает львиная ночь. Аллах предает нас в его зубы и когти!　

Несмотря на неподдельный ужас Ибрагима, я не разделял его опасений, твердо убежденный, что пещера не могла служить обиталищем нашего льва, как мы называли хищника, которым уже несколько дней были полны наши мысли, наши чувствования.　

Не для бравады пред струсившим Арабом, а просто из твердого убеждения, чтобы доказать Ибрагиму, что он ошибается, я молча полез снова в пещеру, прибавив только, как бы мимоходом, что если он трусит, то может идти в Кеффр-Дзауйа. Мое твердое решение подействовало на Араба, и он остался у входа в пещеру сторожить меня, хотя и не мог скрыть легкой бледности, белившей его темно-смуглое, бронзовое лицо. Я заметил, скрываясь во мраке подземелья, что мой проводник осматривал курки своего ружья и переменял средний заряд на высший.　

Через десять минуть я вылез из пещеры, и мы вместе отправились в деревеньку, так как солнце было уже близко к закату. Разговор наш, разумеется, вертелся на только что пережитых впечатлениях. Мой рассказ о костях, виденных в пещере, поверг в страшное смущение Ибрагима,　и он клялся Богом, уверяя меня, что найденные мною кости были останки человеческие, так как кровожадный лев сносит в свою берлогу кости людей, растерзанных им в лила эль-эсед, львиные ночи для того, чтобы укротить жажду крови, не дающую ему покоя. Мои убеждения, разумеется, мало действовали на суеверного Ибрагима.　

VIII.

Мы вернулись в Кеффр-Дзауйа, когда там все готовились к событиям ночи, будто к страшному, смертному бою. Все мужчины, даже и не думавшие принимать участие в охоте, приготовляли оружие, даже такое невинное как кинжалы и пращи; тогда как женщины оправляли свои стада. Исафет бродил молча по дзерибе, как будто стараясь проникнуть в намерения врага. Между тем солнце уже было близко к закату. Удушающий дневной жар спал уже давно, легкая прохлада тянула из горного ущелья, струйка бальзамического воздуха неслась от леса по ветерку, захватывая по дороге благоухание мирта и срывая одуряющий аромат с розовых губок цветущего олеандра. Птичий хор, словно провожая солнце, переливался на все лады, то отзванивая серебристыми колокольчиками, то отсвистывая звучною флейтой, то пересыпая тихою мелодией, где только музыкальное ухо могло различать основные тоны. Попрятались юркие ящерицы, живее заползали змеи, забегали лесные мыши, а из под соломенного навеса вынеслись два-три нетопыря.　

Золотом, пурпуром, лазурью и багрянцем озаряло еще солонце верхушки уже темного внизу густого леса и бросало снопы разноцветных лучей там и сям по зубчатому рельефу гордо поднимавшихся к небу горных громад. По склонам их и у подошвы уже лежали огромные　непросветные тени, а эти яркие золотые, серебряные и пурпуровые пятна на темных боках казались блестящими украшениями на черном как ночь плаще, наброшенном на засыпающую землю. Как в гигантском калейдоскопе, заиграли еще цветные лучи, судорожно дрожали светотени на изрытых склонах горных громад, и сперва лиловая, а, потом темная тень победила свет и легла густым покрывалом от основами гор до вершин. По яркой бирюзовой синеве неба ползли еще, как гигантские страусовые перья, слегка обрызганные пурпуром, золотом и кровью, клубы облачков, но вот потемнели и они по мере склонения к надиру, и темная лазурь сменила светлую бирюзу на купол безоблачного неба. Без сумерек, без агонии дня, без мерцания, покрывало ночи легло над миром, опустившись на землю темною пеленой, а к небу поднявшись легким флером, прозрачным и густым в одно и то же время…　

— Мы идем, Искандер — проговорил старый Исафет, обращаясь ко мне и показываясь из шалаша, строгий и величественный, с блистающими огнем юношеского жара очами и верною кремневкой в руке; у ног его увивалась небольшая собака; на ней не было видно ни одного амулета, но зато одна запасная заколдованная пуля помещалась у него за щекой, тогда как другая сидела в дуле его старого ружья. Исафет подал две пули и мне, показывая знаком употребить их в дело. Нехитрый умом старик не догадывался, даже видя мои готовые патроны, что я при всем своем желании не мог воспользоваться магической пулей для своей казачьей берданки. Взяв пули из рук Исафета, я положил их в карман и в два приема зарядил свое оружие тем же способом, как и всегда, не прочитав даже ни одной зурэ (стиха) из Корана, как то делали, заряжая ружья, оба мои араба.　

— Не на зайца и не на трусливую гиену мы идем, господин, — строго заметил старик, — не храбрись, мой сын;　проклятый, — да разразит его Господь, — в эту ночь не знает пощады. Ты знаешь ведь, что наступает лиля эль-эсед, львиная ночь. Мы теперь будем в руках шайтана, Аллах отступается от нас, предоставляя нам одним ведаться со зверем. Вложи добрые пули в ствол твоего хитрого ружья. Бe исм миллахи (во имя Божие!) Самехуни я сиди (извини меня, господин), но послушайся старика; он любит тебя…　

Все обитатели деревни столпились вокруг нас, наблюдая за каждым нашим движением, призывая благословение Аллаха на наши головы и наше оружие. Абиод и четыре его товарища — лучшие стрелки в деревне, шептали длинные молитвы и целые зурэ из Корана, мой Ибрагим — тоже. Имя Пророка было у всех на устах. Только я, нечестивый гяур, не освящал уст своих стихами небесной книги и произнесением 99 имен Аллаха, обеспечивающих успех. Мысли нечестивого Франка были далеки и были ближе к небу и звездам, чем к Корану и заклинаниям. Я не знаю, что руководило мною, но отнюдь не желание рисоваться своим неверием, когда я, вынув обе заколдованные пули из кармана, бросил их далеко, давая тем понять собравшимся, что европеец не нуждается в заклинаниях и колдовстве, где должен надеяться на самого себя.　

Сперва громкий крик недоумения, потом глухой ропот пронесся по толпе.　

— Аллах архамту (помилуй, Господи)! — воскликнул пораженный Исафет.　

— Ла джаиб (это удивительно)! — повторил два раза изумленный не менее Ибрагим, остолбеневший от моего поступка.　

В страшном колебании стояли и мои арабы, и избранные стрелки, и вся растерявшаяся толпа.　

— Кэидам, я ахуане, бе исм миллахи (вперед во　имя Божье, мои друзья)! — проговорил я как мог громко и пошел к куббе, где была назначена наша засада.　

Гром добрых пожеланий и благословений раздался нам во след, потому что увлеченные примером и ободренные именем Божьим мои спутники бросились по одному слову, уже не заботясь о брошенных магических пулях.　

— Аллах агаш вучаш минак, вахиат эль расуль (пусть Бог все злое удалит от вас и помилует вас во имя Пророка)! Аллах архамту (Господи помилуй)! Раббэна шалик (да сохранит вас Господь)! Аллах мяакум (Бог с вами)! Бe исм миллахи! — провожали нас.　

— Хауэн аалейна я Аллах (помилуй нас Господи)! Аллах керим (Бог милосерд)! Ия Аллах джиеб эль фередж (пошли нам спасение Господи)! Аус минь билляхи (спаси нас, Боже)! — отвечали мои спутники, отправляясь на свои посты.　

Потрясающий крик напутствий, думалось мне, поразил бы и льва, еслиб он теперь был недалеко, и хищник, вероятно, не осмелился бы тогда нападать на такую шумящую толпу. Как-то дико и грозно висели в воздухе эти гортанные фразы, эти резкие выкрики, которыми нас провожали словно на смерть.　

Наконец все успокоилось мало-помалу, толпа разошлась по своим куббам, и мы засели по постам… Тесный шалаш, где поместились мы вчетвером, находившийся в центре позиции прямо пред растворенными воротами дзерибы, из которого можно было легко осматривать кругом, благодаря сделанным везде отверстиям и щелям, был отличной наблюдательной сторожкой. В большую щель выставили свои ружья я и Исафет, берданка легла рядом с кремневкой, тогда как Ибрагим с Абиодом поместились по сторонам.　

Ночь уже наступила, когда мы вошли и разместились на своих постах. На томной лазури неба, обрезанной с севера темным зубчатым рельефом гор, уже блистали прекрасные созвездия. Семь звезд Большой Медведицы склонились низко к горизонту, Цефей, Кассиопея и Лебедь стояли почти в зените, а еще выше красиво выступал четырехугольник Пегаса, с Андромедой и Альголем, составив фигуру подобную Медведице. На южном горизонте мерцали мелкие звездочки Водолея и Кита, а блестящий Атаир и Альдебаран, как стражи надзвездного мира, стояли друг против друга.　

Чудною, какою-то непостижимою жизнью, казалось, в эту ночь жило небо, которому частые падучие звезды придавали особый чарующий эффект. Бороздя его как молнии светящимися дугами, порой в течение секунды горевшими на небе, а потом исчезавшими в голубом эфире, они казались действительно надзвездными светлыми духами, по народному сказанию смотрящими чрез серебристые звездочки с голубого неба на спящую землю.　

— Падающие звезды — это убегающие духи от меча Аллаха, — говорят арабы; это умерший ангел, верует лопарь; это вестник смерти, сказывает монгольская песня; скатилась звездочка с голубого неба — закатилась еще одна жизнь человеческая, думает русский народ.　

Глубокая религиозная идея легла в основание всех этих мифических представлений, как лежит она в мировоззрении всех стран, народов и времен.　

Старый Исафет тоже молча глядел на небо и его звезды, словно пытаясь прочесть на нем ему одному ведомые начертания. Одновременно почти рядом упали две звездочки, оставив длинный горящий сдед на темно-голубой лазури. Встрепенулся Исафет и, приподнявшись, протянул руки к небу.　

— Аллах посылает нам удачу, — прошептал он. — Эль Хамди Лиллахи (славу Богу)! Теперь приходи, проклятый, — прибавил он, указывая пальцем в затуманившуюся даль, — тебя ждет пуля человеческая… береги свое сердце!　

Как предсказания прорицателя, дико звучали эти слова, обращенные, разумеется, к тому, кого ожидали мы во мраке ночи, направив дула своих ружей на мирную дзерибу. Слова эти невольно свели мои мысли с подзвездного неба на спящую землю, на тихий дуар, наш шалаш, моих спутников и на предмет наших ожиданий. Я огляделся вокруг себя, словно ожидая встречи врага, но тихо было пока все вокруг; засыпала, по-видимому, деревушка, засыпало и измученное стадо, запертое в дзерибе; как будто все было полно невозмутимой тишины, как будто и не ожидался страшный враг, не дающий пощады в роковую для человека ночь.　

Старик Исафет стоял, выпрямившись и всматриваясь в непроглядную темень густого леса, окружающего дзерибу и прислушиваясь к каждому шороху, каждому движению. Глядя на него, невольно прислушивались и мы. Мой Ибрагим, ободренный вещими словами Исафета, бодрее всех наблюдал своими зоркими очами все поле предстоящей битвы. Только смуглый Абиод дремал, словно он был в своей куббе, а не в охотничьем шалаше, и это спокойствие номада казалось мне непонятным. Не скажу, чтобы нападала на меня теперь робость или боязнь; у лесного бродяги ее менее всего в минуту опасности: он сознает ее, лишь когда ожидает ее или когда она его миновала, когда он может холодно взвесить и рассудить свое положение. Не робость, повторяю я, а какое-то тревожное неспокойное состояние охватывало меня все более и более; чем дольше мы сидели, тем внимательнее вслушивался я в ночную тишину. Эта тишина прекрасной ночи смущала меня более всего, как затишье пред грозой, и я хорошо слышал, казалось, не только биение своего сердца, но даже пульсацию своих жил; руки крепко сжимали ложе берданки; в них　чувствовался избыток нервной силы, мышечного напряжения, также как и во всем теле, словно преисполненном жизнью и огнем; грудь подымалась высоко, глаза с необыкновенною проницательностью смотрели в таинственный полумрак ограды, с удивительною тонкостью ухо вслушивалось в тишину ночи, ловя даже жужжание москита; одно сердце, порой сильно колотившееся о стенки груди, не то сжималось как-то судорожно, не то расширялось от недостатка энергии. Мне нечего было подбодрять себя; я был бодр и без того и ничего так, не желал в эти часы ожидания, как появления противника, которого мы так ожидали.