Умолк старый Исафет, но не умолкли в моих ушах его слова. Жадно я вслушивался, стараясь не проронить ни одной нотки дрожащего от волнения голоса старика, стараясь запомнить и запечатлеть в своей памяти эти простые, но чудные слова. Но напрасны были мои старания запоминать, излишни опасения забыть. Что-то близкое, понятное, будто отголосок собственного сердца отражался в ней, словно собственное «я» сказалось, вылилось в ней, приняв оболочку и форму цветистой арабской речи. Только человек, родившийся и выросший на лоне природы, может высказать подобную исповедь, а также и сочувствовать ей; для другого она непонятна и недостойна цивилизованного человека…　

Было уже близко под утро, когда опять отяжелели наши веки, разговор не стал вязаться, потух доселе трещавший весело костерок, закричала звонко и жалобно какая-то птица, и мы забрались в свои шалаши провести остаток ночи, нарушенной посещением льва.　

Чрез день пришли три пастуха и долго, горячо разговаривали со стариком на языке темаках, берберском наречии, непонятном для меня. Видел я только, что мой хозяин показывал гостям на меня и Ибрагима, неистово потрясал своим кинжалом, несколько раз посматривал своими орлиными очами на ружье, стоявшее у дерева, словно собираясь на битву. По уходе незваных гостей я узнал, что они приходили просить у Исафета помощи против льва, уже подряд две недели истреблявшего их стада.　

Говоря сегодня ночью о предстоящей охоте на льва, Исафет, словно предчувствовал, что без него не обойдется. Дуар, деревенька пастухов, находилась верстах в двадцати от куббы, при выходе из большого леса, в диком ущелье.　

Радостно и трепетно забилось у меня сердце при вести, что мне предстоит охота на льва. Чувство, понятное лишь охотнику, рисовало только битву и победу над могучим врагом, тогда как осторожность говорила о риске борьбы со львом. При первом же слове Исафета я согласился без колебаний, хотя в душе сомнения еще были очень велики.　

После полудня в тот же день мы уже решили отправиться в путь, а потому отдыхали все утро, несмотря на то, что чудная погода и крики лесной дичи манили нас в чащу. Не роскошен был наш обед; куски мяса, обжаренного на вертеле без масла и приправ, овечье молоко, да горсть сладких фиников с прибавкой крохотной чашки кофе: это царский обед для лесовика и его гостей.　

Сборы наши были невелики, потому что нам запасать было нечего, кроме пули в ружье, крепости для рук и мужества для сердца. Я и Ибрагим сели на своих борзых　скакунов, а старый охотник — на крепкого и высокого осленка, древнего как и его хозяин. Лесная хижинка с пятью овцами осталась под присмотром двух собак, которые могли бы отразить при нужде не только гиену, но и леопарда.　

Мы ехали по узкой тропинке, видимой лишь для Исафета, им самим проложенной в дебрях. Солнце стояло высоко на небе и своим ярким светом заливало всю землю; и небо, и воздух, и лес, и трава, все это светилось, блистало, отливало лазурью, золотом и изумрудами. Кони бежали хорошо, грудь вдыхала бальзамический воздух чащи, кругом было так весело, шумно и живо. Сумрачно ехал только Ибрагим, которого суеверие равнялось лишь его беззаветной храбрости. Не риск львиной охоты волновал моего верного слугу, а ничтожная потеря одного из талисманов, украшавших его шею. Этот талисман, сделанный из кости гиены, обернутой листьями дзебзеля (род Euphorbiaceae), играющего роль нашей разрыв-травы, имел могучую силу: предохранял от дикого зверя, от вражьей пули и козней врага. Нося на шей или груди могучий амулет, Ибрагим был непобедим; потеряв свою святыню, он становился если не трусом, то человеком, потерявшим веру в себя и свое счастье. Потерять охотничий талисман в тот день, когда идешь на смертный бой со страшным зверем, не может ничего не значить, рассуждал Ибрагим, и только обязанность следовать за мною, господином, которому он бородой Пророка поклялся служить, заставляла его решиться подвигаться вперед, хотя он был убежден, что ему угрожает смерть.　

Долго зато отговаривал меня Ибрагим не рисковать нашей жизнью, когда судьба посылает нам такие предзнаменования; долго он приводил самые красноречивые доказательства тому. Но чем более он отговаривал, тем более я укреплялся в своей решимости; уже одно то, что Европеец не должен отступать пред врагом на глазах туземца ни в каком случае, заставляло меня не слушать сказок Ибрагима и доказать ему счастливым исходом, что Европеец не может ошибаться, не может бояться потери талисмана. В эти минуты убеждения я не бравировал действительно и не боялся ничего, но не могу сказать того же о часах, в которые отдавал отчет лишь самому себе.　

Часа три, четыре пробирались мы лесом, который старый Исафет знал, как земледелец свою пашню и считал как бы под особым своим покровительством и надзором, а конца ему не предвиделось вовсе. Тщетно я наблюдал за растительностью, характером листвы и травы, распределением господствующих пород и другими приметами, известными охотнику и леснику; лес и не думал кончаться.　

Исафет ехал впереди, углубившись, как видно, в созерцание чудной перспективы, расстилавшейся вокруг. Взор его с любовью перебегал то к дереву или кустику, то к выпорхнувшей птичке, то к пролетевшей бабочке, то к изумрудной травке или яркому цветку, вставшему пред ним своею красивою головкой. Ибрагим замыкал шествие, оставляя меня в середине, словно под наблюдением двух нянек и сторожей. Мое состояние было среднее между расположением духа Исафета и моего проводника. При одном взгляде на жизнь, кипящую вокруг, на чудную массу зелени, залитую сиянием, оживленную птичьими голосками, душа не могла не настроиться к светлому чувству, но зато одно воспоминание о цели нашего путешествия способно было охладить самые горячие порывы, особенно при взгляде на сумрачное лицо Ибрагима.　

Часов восемь ехали мы уже лесом, когда он расступился, словно по мановению волшебного жезла. Мы были у выхода в длинную узкую луговину, стесненную сперва двумя стенами черного леса, а дальше каменными громадами, служившими преддвериями нагорной страны, уходящей далеко в пустыне.　

VII.

Пред нами была небольшая карурба, дуар, деревушка, если можно так назвать селение бродячего номада. Круг жалких хижин, сложенных из тростника и соломы, промазанных глиной, которые были похожи более на берлоги зверей, чем на жилище человека, с колючею кактусовою оградой вокруг, составлял деревушку Кеффр-Дзауйа (Keffr-Zaouiah), цель нашей поездки.　

Пять, шесть собак бешено бросились на нас с диким лаем; вслед за ними показались и хозяева их, полудикие субъекты в одних голубых длинных рубахах, слегка перетянутых канатом из верблюжьего волоса. Нищета номадов сказывалась во всем, при первом взгляде на них. Бедняки, которых все достояние составляли жалкие стада овец, коз и несколько коров, были напуганы последним посещением льва, расхищавшего их единственное сокровище, и они встретили нас, как своих защитников и избавителей. Несмотря на то, что каждый номад есть воин от рождения и носит оружие, с тех пор как начал ходить, иметь ружье, хотя бы не имел другой смены одежды, обитатели Кеффр-Дзауйа не осмелились одни выходить на льва без такого мощного союзника, каков был Исафет.　

— Собака, грабитель, проклятый брехун! — так невежливо отзываясь о льве, начал свою беседу старый охотник с обитателями деревеньки. — Я давно знаю его, сына проклятого, с тех пор как он утащил у меня овцу; но шайтан, его брат, не даль мне угостить его пулей, чтобы наградить за все злодеяния. Хороший, благородный лев идет смело на человека в львиную ночь, зная, что тогда и Аллах, и шайтан на его стороне, и ему легко осилить охотника, а этот негодный трус уже три ночи бегал от меня, как жалкий шакал. Он и не знает, сын дьявола, что старый Исафет поджидает его в лагере своих друзей, откуда　он привык безнаказанно воровать, и в эту ночь он познакомится с пулей, а не с овцой.　

Так хладнокровно и гневаясь, вместе с тем, говорил старый охотник, понося, как герои Гомера, противника пред боем. Много что-то говорили в ответ Исафету обитатели деревушки, но, видно, не досказали того, что пытался от них разузнать этот последний. Исафет, между тем, расспрашивал в какое время, с какой стороны и откуда приходить лев, где перепрыгивает дзерибу и о многих других деталях, который он, как полководец пред битвой, хотел взвесить и оценить. Бедные номады, однако, перепуганные до смерти во время посещения страшного ночного гостя, мало что примечали, а потому мало что могли и рассказать.　

Не успели еще мы отдохнуть и сбросить с себя оружие, как старшина дуара повел Исафета и нас в дзерибу, место ночных преступлений дерзкого льва. Дзерибой в Африке называют место, огороженное как-нибудь, а преимущественно живой, колючей изгородью, чаще всего кактусами, для загонки на ночь скота; попросту — скотный двор. Дзериба Кеффр-Дзауйа, место наших будущих подвигов, представляла небольшой круг, сажен в 10–15 в диаметре, огороженный высокою оградой из широколистных мясистых колючих кактусов, образовывавших непролазную стену, в расселины коей едва ли мог пролезть даже заяц. Могучий лев поэтому предпочитал перепрыгивать ограду, чтоб сразу очутиться среди испуганного стада. Круглое кольцо дзерибы разрывалось в одном месте для того, чтоб образовать ворота, кое-как сбитые из связанных кольев. Ворота эти вели в другое, но сполна огороженное, кругом кактусов место, на котором располагалась сама деревушка.　

Осматривая поле будущей битвы, мы набросали следующий план для встречи ночного врага. Центр наших сил, то есть мы трое и один хороший стрелок из номадов, Абиод, должен был расположиться в небольшом шалаше, который надлежало соорудить наскоро против самых ворот, ведущих в дзерибу; тогда как на флангах, в двух ближайших куббах, по два запасных стрелка должны были нас выручать в случае неудачи центра. Тылом нам таким образом служила деревня, а фасом — дзериба с оградой из колючих кактусов. Враг, если он явится, должен неминуемо погибнуть при одном условии с нашей стороны: действовать дружно и стрелять метко.　

После этих предварительных распоряжений Исафет позаботился и о себе. Я говорил уже, что он был суеверен, пожалуй не менее, чем Ибрагим; теперь же его суеверие сказалось еще рельефнее. Неустрашимый охотник, на основании россказней какой-то блажной старухи, вывел, что лев, на которого мы идем, слегка оборотень, сер’ирмарафил, и хотя таких нечестивцев с благословения Пророка и берет пуля, но ее надобно особым образом наперед приготовить: этим то приготовлением заколдованных пуль и занялся Исафет как для себя, так и для нас. Странно и обидно было видеть, как трудился этот Немврод над выделкой таинственной пули; мне невольно припомнилось тогда предание о серебряной пуле, которой, но словам охотников на Руси, можно добывать заколдованную добычу, и эта аналогия как будто немного успокоила меня и вернула симпатию к старому Исафету.　

Повеселел и мой Ибрагим, не столько при виде добывания таинственных пуль, сколько потому, что он добыл новый охотничий (хеджаб) талисман от одной корявой старушонки, похожей более на кору дерева, чем на подобие человека.　

К сожалению, ни пули Исафета, ни могучий хеджаб не могли вполне успокоить меня и сделать более хладнокровным, и я волновался, как ученик пред экзаменом, когда　решается его дальнейшая судьба. Страх, внушаемый львом, так опасен, что он остается надолго даже после того, как минует опасность, и это видно не только на человеке, но и на животных. Обитатели деревушки знали, что каждую ночь может появиться страшный враг, против которого они бессильны, и трусили его; по я не понимаю, отчего же так беспокойны были целый день даже животные, которые едва ли ожидали нового пришествия льва. Они, разумеется, все еще не могли освободиться от ужасного кошмара, поразившего их в последнюю ночь, а потому то неистово бегали и, бросались по дзерибе, словно стараясь убежать, то сбивались в кучу и жалостно взывали о помощи; никогда я еще не видал более испуганных животных.　

В ожидании ночи я разгуливал по деревне и ее окрестностям, присматривался к быту и жизни бродячих населений. Много доселе я видел кочевых селений, но ни одного беднее Кеффр-Дзауйа. Грязь и нищета были до того поразительны, что в их хижинах даже ко всему привычный путешественник высидеть не мог. Кроме кучи грязного тряпья, овечьих шкур, кишащих паразитами, да грубых глиняных сосудов и тыкв для хранены воды и молока, ничего в них не было, что напоминало бы о человеческом жилье. Синие рубахи и белые гандуры у многих были единственной одеждой и носились до того, пока не истлевали на плечах, никогда не сменяясь, не подвергаясь стирке. Даже лица своего не любит мыть номад, не только тела, а потому, живя постоянно со скотом, проводя полузвериную жизнь, он, разумеется, грязен до отвращения и любопытен разве только, как этнографический тип.　

Непривлекательны были снаружи и внутри каррубы Кеффр-Дзауйа, но зато окрестности их были великолепны. Удачное положение становища между выходом из огромного нагорного леса в узкую, но покрытую изумрудной травою долину, запертую могучими каменными громадами, и преддверие　горной страны, превращали его в райский уголок, где жители могли только благоденствовать, а не пухнуть от голода и тонуть в нищете.　

Узкая долина, Уади-Дзауйа, уходила к северу в самое сердце гор, суживаясь в дикое ущелье Баб-эль-Мои, Ворота Воды, как его называли туземцы. В пору весенних дождей здесь бежит быстрый поток, сметающий все на пути и погубивший не одного путника с его верблюдом или ослом, не один десяток черных овец зазевавшегося номада.　

По ложу этого притока я и пробрался к «Ворота Воды» в сопровождении своего Ибрагима.　

Высокие, гладкие, как стена, скалы приняли нас в свои холодные, темные объятия; широкий купол неба сузился в узкую голубую ленту; нога стала оступаться среди нагроможденных потоком камней, и мы из прекрасной долины очутились в диком ущелье. В боках его были изрыты пещеры на высоте двух аршин от поверхности земли, по видимому, высеченные искусственно; одна из них своею величиной особенно заинтересовала меня, а любопытство туриста заставило проникнуть туда, несмотря на отговаривания Ибрагима. Взобравшись на уступ скалы на уровень с пещерами, я выстрелил в их темное зияющее отверстие из предосторожности, чтобы выгнать оттуда гиену, шакала или другого хищника, с которыми было бы неприятно встречаться в темных узких подземных переходах в толще могучей скалы. Огарок свечи, всегда имевшийся у меня с собою, был ущемлен между расщепами палки, и я смело полез согнувшись в пещеру, оставив Ибрагима прикрывать мой тыл.