Из темного леса тогда показался Исафет: твердая поступь, высоко поднятая голова, руки, крепко державшие ружье, показывали, что старый охотник не только не испугался могучего льва но, чувствуя в себе достаточно силы, чтобы бороться с непобедимым, бестрепетно ходил ему навстречу.　

— Эль-эсед бежал, — промолвил твердым голосом Араб, — он хотел похитить овец у бедного Исафета, но у старика, кроме овец, есть еще храброе сердце и верное ружье!　

Как мне хотелось быть на месте старого Араба и вместо того, чтобы трепетать при рыкании льва, идти ему навстречу с одним кремневым ружьем и небольшим ятаганом!　

V.　

Нам не спалось, хотя лев уже не тревожил нас в эту ночь.　

Быстро вздул старик небольшой костерок, и мы уселись вокруг огонька, поджав ноги по восточному обычаю; мой Ибрагим суетился, кипятя воду для заварки русского чаю, к которому он начал привыкать, а мы с Исафетом, вперив глаза в разгоравшийся костерок и все еще прислушиваясь к тишине леса, казавшейся, мне по крайней мере, подозрительною, сидели молча, думая крепкую думу.　

— Мой господин слышал льва, — заговорил, наконец, старик, — но он не видал еще возмутителя ночи: Исафет покажет его охотнику, если трусливый эсед не убежит, как шакал, от куббы бессильного старика.　

Как-то особенно билось сердце у меня при этих словах африканского Немврода; и жутко, и сладко, и тяжело, и легко было у меня на душе; с одной стороны говорило молодое, горячее стремление воспользоваться случаем и стрелять по льву, а между тем обаяние страшного зверя было так сильно, что одно воспоминание об его потрясающем реве холодило самую пламенную решимость и заставляло не доверять себе. Я ничего не отвечал Исафету, но старик понял, вероятно, что бродило в мыслях молодого охотника, впервые встречавшегося со львом.　

— Ты будешь не один, — прибавил он, — я буду с тобою, будет и Ибрагим, будут и другие; только эль-эсед будет один; пять-шесть ружей будут стоить его страшных зубов и когтей. Кто пришел один, без друзей, издалека через моря, горы и пустыни сюда, у того сердце не из мягкого воска; оно не растает от страха; опасность не размягчает, а закаляет его, как твердую сталь. Пойдем с тобой на льва, господин!　

Молчание было ответом на вопрос Исафета, и он понял его, как знак согласия. Отказываться было невозможно уже потому, что одинокому Европейцу показывать свою робость пред туземцами не приходится никогда, хотя бы на сердце были самые ужасные подозрения; а теперь, когда сбывались наяву самые дорогие грезы для охотника, иметь возможность стрелять по самой благородной дичи в мире и не согласиться — было бы абсурдом.　

Сидя тихой, чудной ночью вокруг костерка, ярко вспыхивавшего от ветвей туи и пробкового дуба, под сенью дремучего леса, я расспрашивал о многом обоих своих собеседников, не мало видавших на своем веку. Разговор, разумеется, вращался сперва на львах и пантерах, и чего только не порассказали мне оба Араба, не раз бивавшие хищников в их заповедных лесах!　

— Я не боюсь никакого зверя, — говорил старый Исафет, — но аус биллаахи мин-эм-марафил (сохрани меня Боже от оборотня)! — прибавил он, снимая небольшой талисман, висевший у него на косматой груди, как у всякого хорошего мусульманина.　

Два-три изречения Корана, перья бульбуля, лапки саранчи и шерсть темно-бурого льва (величайшая редкость), зашитые в кожаном мешочке, достаточны для того, чтобы отогнать всякую нечисть от правоверного, а потому, пока цел амулет, мусульманин не боится лукавого. Много всякого зверя бивал Исафет, но ружья своего он никогда не поднимал на марафила (оборотня), саакара (колдуна) и африта (злого духа), любящих принимать звериную форму для того, чтоб обмануть человека и посмеяться над ним. Не легко узнать оборотня, и немало правоверных потому попадается на его　шутки, — Аллах я энарл (Господь их прокляни)! — но старый Исафет такой ошибки не делал: он отлично умеет различать оборотня, даже когда тот принимает вид мерзкой д’эбаа (гиены). Сколько раз то шакал, то гиена, то леопард, подзывал своим вкрадчивым криком старого Исафета, но он хорошо различал козни дьявола и не шел на его удочку.　

Не знал никогда и неудачи старый охотник, потому что ему невидимо помогал сам Аллах, — субхану вуталэ (Ему честь и хвала)! Что бы ни делал, что бы ни предпринимал Исафет, все он делал с именем Божиим на устах. Беисм миллахи эр-рахман (во имя Бога милосердого) так начинал каждое дело старый охотник; йя Аллах (с Богом) продолжал его и кончал, славословя Творца: эль хамди лиллахс.　

Восьми лет остался Исафет после смерти отца один в лесной куббе, которая приютила и нас; еще ребенком он привык с помощью ружья и кинжала, наследия его отца, добывать себе хлеб. Лес стал его стихией, его родиной, его миром; он станет и его могилою. С лесом и его обитателями сдружился Исафет с первых дней своей одинокой жизни; он и родился нод сенью дремучего леса, водой его ручейков быль вспоен, его дарами вскормлен, одет, обут и воспитан. Все дорого, все знакомо, все мило Исафету в лесу; он не тронет даже москита, сосущего его старую кровь, потому что крылатый хищник такое же дитя леса, как и он сам. Все птицы без исключения его друзья; из четвероногих, пресмыкающихся и насекомых у него также немало любимцев, но дороже всех ему в лесу из птиц — пестрый бульбуль, а из четвероногих — колючий еж и две борзые собаки, лугуи, его первые и единственные друзья, живущие с ним уже много лет в его одинокой хижине, помогая хозяину в охоте и карауля дом.　

Своими личными и кровными врагами старый Исафет считает только льва и пантеру, которые постоянно покушаются на его овец и осла — единственное богатство бедняка, да еще проклятых Богом и людьми гадюку и скорпиона. Хотя и знает старый охотник добрые снадобья, парализующих силу их яда, но все-таки он не пройдет мимо скорпиона или виперы, чтобы не раздавить их ногой или не перерубить своим широким ханджаром. Он за то и любить бульбуля, что тот своим мелодичным пением усыпляет змей и обезвреживает их яд; за то же он любит и ежа, который вечно воюет со змеей, как думает старый Исафет.　

Я не знаю, питал ли другие привязанности арабский Немврод, кроме широкой любви к лесу, природе и более узкой к ежу, соловью и собакам; но думаю, что неравнодушен еще был старый Исафет к своей лесной куббe, наследию его отца, ослику и пяти овцам, составлявшим его богатство, а также к верному ружью, которое, быть может, не раз спасало его от смерти. Лес наполнял все существование Исафета, он питал, одевал и услаждал старого охотника; в лесу находил все Исафет и вне его знать ничего не хотел; он никогда не показывался в городах, и всю свою добычу, а также угли, выжигаемые им из масличных и дубовых дров, также как и деревянные изделия рук своих, сбывал в ближайшей деревеньке, не заботясь о больших выгодах.　

Это был тип настоящего лесного бродяги, который встречался мне не раз в моих странствованиях по дебрям и чащам лесным, начиная от сибирской тайги и лапландской тундры и кончая границами Персии, Аравии и центральных стран Африки. Далеко за пределы ближайших окрестностей разносилась слава Исафета, который слыл одним из самых неустрашимых охотников, каких теперь можно пересчитать по именам; и не раз в часы несчастий окрестные жители прибегали к помощи старого охотника. В те времена, когда еще львов было множество в той стране,　когда даже окрестности городов оглашались львиным рыканьем, когда многие пути были непроходимы вследствие нападений львов и пантер, неустрашимый Исафет был добрым гением своего околотка, истребителем диких зверей. Я не знаю, сколько перебил он их на своем веку, но думаю — не мало; в противоположность остальным хвастливым арабам, он держал свой язык на привязи и не болтал без умолку о своих подвигах, которые могли бы, вероятно, составить целую эпопею, как можно было догадываться по словам Ибрагима.　

— Когда я только в первый раз взял ружье, — говорил мой проводник, — Исафет был уже стар, и про него слагались сказания; потом он куда-то запропал, и о нем все позабыли. Где был в предложении лет пятнадцати, двадцати, Исафет, никому неизвестно, и он сам никогда не говорит об этом. Одни сказывают, что он совершал в это время хаджиадж, паломничество в Мекку и ко гробу Магомета; другие, — что он уходил охотиться за дикими зверями на берега озера Цад и в Фейцан, а третьи утверждают, что старик проспал эти года в пещере в наказание за то, что стрелял и убил злого саахра-волшебника, друга дьяволов и афритов.　

Таков был старый Исафет, у которого я гостил, благодаря дружбе Ибрагима, считавшегося приемышем старого охотника и наследником его куббы, а с нею — и его славы.　

Долго мы проболтали в эту ночь, и много чего я наслышался от двух опытных лесовиков и охотников. Мне не передать теперь и сотой доли их рассказов, то верных, как сама правда, то замечательных, как наблюдение, то веявших неудержимым пылом чисто арабской фантазии. Сказания о львиных» ночах были лучшими по своей фантастичности, и так как они ближе всего подходили к нашему положению, то в них я внимательнее вслушивался, лучше их запоминал. Я не могу воздержаться от того,　чтобы не привести хотя одного из этих фантастических рассказов, дабы тем еще рельефнее очертить и поэзию африканского леса с царем его, могучим львом, и тип лесного жителя вроде Исафета, который исчезает и мельчает не по дням, а по часам повсеместно, по мере исчезновения дремучих лесов с их оригинальной жизнью и поэзией.　

— Давным-давно то было, — рассказывал Исафет, — когда еще премудрый Аллах делил между зверями землю; только льву позволил он обитать везде. «И горы, и леса, и поля, и пустыни пусть будут твоим обиталищем; везде живи и размножайся, сказал ему Творец; и за то оберегай меньших зверей от человека и царствуй над ними. В знак того, что бдишь, ты должен оглашать по ночам землю ревом твоим, подобным грому, чтоб Я слышал, что ты исполняешь Мое веление»… Послушался лев воли своего Творца и занял всю землю от моря до крайних гор Кафа (мифический край света, по мусульманским сказаниям), покорив своей власти и людей… Но люб был тогда Аллаху человек, потому что он еще не был просвещен истинною верой; тогда еще не являлся Пророк на земле, и Коран не падал еще с неба, как и священный черный камень Каабы. То время было тяжелое; человек служил зверю и работал на льва. Великий Пророк — да будет трижды благословенна его святая память! — сжалился над людьми и предстал пред Аллахом с просьбой облегчить их судьбу… И огонь, и одежду, и орудие, и силу ума дал тогда Аллах человеку, и, увидя, что тот не возгордился, дал ему еще более, Пророка, Каабу и Коран. Человек тогда прозрел и просветился разумом, нисшедшим от небес. Не он стал тогда рабом зверя, а сам заставил работать себе и верблюда, и слона, и лошадь, и собаку, и трепетать пред собою могучего носорога и, наконец, льва, доселе правившего землей. Скоро одолел человек совсем своего бывшего владыку и не только изгнал его из своей области,　но даже пошел в его дебри и леса. Тогда милосердый Аллах снова вмешался в распрю человека со львом и разделил границей области их владений. Оскорбленный и униженный лев ушел, куда ему приказал Аллах, и оставил человеку все, а себе ничего… Побежденный, он не мог защищать меньших зверей от того, кого боялся сам; не имея своих владений, он должен скитаться день и ночь; не зная, что поесть, он принужден воровать; ему нечего теперь подавать голос Аллаху, и когда он ревет, то жалуется небу на свою горькую судьбину и молит о смерти.　

Такт повествовал мне Исафет об отношениях человека ко льву, в то время как Ибрагим сидел молча, понурив голову, словно прислушиваясь к тихому шелесту леса. Где-то вдали простонала сова.　

— Аллах я енарль эм-марафил (прокляни Господи злого оборотня)! — пробормотал старик; — то кличет не сова, а темный худхуд (мифическая ночная птица восточных сказаний); он не обманет Исафета.　

Помолчал немного старый охотник, и когда затихла сова, снова начал свою вдохновенную речь.　

VI.

— Ты видишь вокруг себя темный лес, — так начал Исафет, — он шумен днем и молчалив по ночам; он тоже рождается, живет и умирает, он тоже радуется и горюет, поет и стонет. Его радость — весна, его горе — зима; его песни — трели звонких птичек, его стоны — бури, его голос — рыканье льва. Лес жив, как человек, как зверь, как птица, но ты не видишь его жизни, как видит ее Исафет; не бежит лес, не летит, не ползет, не бросается, не скачет, но он движется и идет. Посмотри на полянку, на тропку, что за моею куббой, которую я топчу уже много лет: лес бежит на нее, заполняет ее простор; посмотри наверх: эти дубы, туи, каштаны и оливы прежде были так же малы, как ничтожный комар, а теперь они идут к облакам; посмотри хорошенько вокруг себя сквозь стеклышко разумения, и ты не скажешь, что Исафет говорит неправду. Послушай как шумит дремучий лес, он шумит так день и ночь: то дыхание леса; оно переходит иногда в кашель и хрип, когда лес болен, когда стонет он от бури. Приложи руку твою к траве и к листьям кустов и деревьев, и ты почувствуешь влагу: то пот согретого солнышком леса; взломай любую травинку, любой листик, и ты заметишь сок: то кровь леса, его горячая, дорогая кровь… Ты видишь цветы на деревьях и кустах: то наряд леса; а плод, что зреет на ветвях, это его спелое семя… Ты видишь нужные стебли, растущие под тенью могучих дерев, — то дети, внуки и правнуки вечно юного, вечно плодящегося леса. В нем два естества: он и муж, и жена; он сам плодотворит землю и сам воспринимает свет и воду, чтоб из их слияния породить новые отпрыски жизни. Отцом ему солнце, а матерью земля и вода; три стихии, которые родили лес. И звери, и птица, и ящерицы, и насекомое, его родные дети, но дети разных отцов. Только змей да скорпионов посеял в нем шайтан (дьявол) — Аллах я енарль (Господь да проклянем его); остальное в лесу создал Аллах, заповедав ему беречь, питать и укрывать Его создания. Лес есть храм, где можно молиться Аллаху, щедро рассыпавшему тут Свои дары; посмотри, как все вокруг говорит о Боге, как все дышит Им одним. Не в небе только живет Аллах; там лишь Его лучезарный храм; на земле и в воздухе над землей живет так же Творец, как и на седьмом небе, где вечно предстоит Ему Пророк. Для земли только послан Премудрым и священный камень, и святейший Коран с небесного трона. И пустыни, и горы, и лес и поля одинаково любы Ему, по всего более Аллах любит пустыню и лес,　где проявляется Его величие в каждой песчинке, в каждом дыхании. Старый Исафет не бывает в мечети, лес для него заменяет все: посмотрит он на небо, он видит очи Аллаха — звездочки, смотрящие на мир; посмотрит он вниз — пред ним земля — подножие трона Предвечного; посмотрит вокруг — шумит и дышит лес тем дыханием, которое вдохнул в него Творец. Ты не смейся над стариком, господин; он не искусен в науках, он не умеет читать в книге, но зато он читает волю Аллаха во всем; лес служит ему книгой и Кораном. Улем проклянет меня, я знаю, если я ему это скажу, но не проклянет меня Аллах за то что, как умею, молюсь ему под открытым небом, как велит сердце. Не из разума моего выходит молитва, но мне ее шепчет природа, мне ее шепчет мир… Сладкое слово молитвы слышится мне и в дыхании вечернего ветерка, и в стоне бури, и в раскатах грома, и в тихом шуме леса, и в пении птички, и во всяком дыхании, которое слышу я, когда начинаю молиться… Коран кладет час молитвы, я его не знаю; я молюсь, когда могу молиться, плачу, когда умею плакать, прошу, когда надо, радуюсь, когда у меня весело на душе. Прости меня за глупые речи, добрый господин!