24 августа 2008 года
Нью-Йорк
После того как Кристофер Кент вернулся домой, открыв для себя другой мир, он столкнулся с душераздирающим, но обыденным фактом: на этой стороне мира люди умирают. Повседневные дела помогли ему пережить трудные недели после возвращения из Амбуаза, а потом смерти Элизабет Бурже и тети Ванды. Собственно говоря, когда он проснулся утром, то даже не понимал, кого больше оплакивает. Он тосковал по тете Ванде, потому что она перестала быть необходимым междугородним телефонным звонком. Скорбь по Элизабет имела две стороны: ее больше нет, но и тайны тоже нет. Теперь он знал, какой фильм смотрел каждые десять лет, и ему становилось плохо от одной мысли об этом. Когда все эти три потери наваливались на него одновременно, день выдавался ужасный.
Ужасных дней было много.
Поэтому, чувствуя необходимость действовать, Кристофер стал ходить в спортзал и каждое утро устраивал шестимильную пробежку. После возвращения в Нью-Йорк он брался за любую работу, чтобы только чем-нибудь заняться. У него не было своих собственных новых кинопроектов; он был слишком растерян, чтобы пытаться создать что-то новое. Ради оплаты счетов он брался редактировать проекты других людей и клал деньги в банк, чтобы платить за квартиру и коммунальные услуги в тот период времени, когда он исчезнет на полгода или на год. Он ведь обещал Джемме Тернер, что вернется.
Особым проектом стал сбор партитур и создание микстейпов на старом аудиоплеере «Сони», на это уходила большая часть его вечеров.
Он записал на кассеты все песни, которые пел ей. В бакалее увидел книгу под названием «Последние пятьдесят лет истории» и купил ее, думая, что она станет для нее прекрасным подспорьем, помогающим понять, что произошло за это время. Коробка для Джеммы превратилась в две, а потом и в три коробки. Фотография Джеммы Тернер по-прежнему висела над его письменным столом, но теперь она утратила то навязчивое притяжение, какое имела когда-то. Теперь его интересовала эта женщина, а не образ, не тайна. Он помнил веснушки, усыпавшие ее нос, чувствовал прикосновение ее кожи, знал, как она прикусывает нижнюю губу, когда что-то обдумывает.
Положив телефонную трубку, он посмотрел на часы. Завтра он полетит обратно в Лас-Вегас, чтобы помочь дяде Мартину освободить и убрать дом. Дядя Мартин принял неожиданное для всех решение продать дом и переехать в квартиру в кондоминиуме.
Его самолет приземлился в аэропорту Маккаран после полудня. Когда он добрался до дома, то стало ясно – его кузены уже побывали там за несколько дней до него и забрали свои вещи, а старую одежду и грязные, потрепанные ненужные игрушки сложили в гараже для отправки в благотворительные организации.
Они с дядей Мартином пошли поужинать в местный пивной бар. Пожилой дядюшка совсем расклеился, почти ничего не соображал, поэтому Кристофер сел за руль. Он всегда был благодарен дяде. Они не были кровными родственниками, у тети Ванды имелись обязательства перед ее родней, а у него нет. Кристофер часто думал о том, не жалеет ли дядя о том, что принял его в семью. Если и жалел, то Кристофер никогда этого не чувствовал.
Они заказали пиво и крылышки, и дядя уставился в телевизор.
– Думаю, я не смогу управляться с домом без нее, – сказал дядя Мартин. – Я понимаю, что твоим брату и сестре хочется иметь место, которое они время от времени называли бы домом.
– Но тебе придется жить в нем каждый день.
– А я этого не вынесу без нее. – Дядя Мартин посмотрел ему в глаза. – Они это переживут… Джейсон и Анжела. Они тебя любили, но обижались, что у нее с тобой были не такие отношения, как с ними.
– Я должен был принять звонок и быть здесь.
– Ты был здесь, – возразил дядя. – Ты всегда был здесь. Как я сказал, они остынут. Они сердятся из-за матери, а ты легкая цель, но ты повидался с ней в конце. Прости себя.
После ужина Кристофер проходил через гараж и споткнулся о коробку со старой обувью. Сверху лежали туфли на танкетке, которые тетя Ванда обычно надевала с летними платьями.
– Она была бы рада, что кто-то еще получил ее вещи, – сказал дядя.
– Да, – устало согласился Кристофер. Он чувствовал, что слишком рано избавляться от ее вещей, но никто другой не собирался помогать дяде все организовать, а сам он, по-видимому, неспособен сделать это самостоятельно.
– Наверху, на чердаке, есть еще коробки. Некоторые принадлежали твоей матери.
Кристофер улыбнулся. Это означало, что чердак нужно освободить.
На следующее утро Кристофер приготовил кофе, и дядя все время повторял, что на вкус он совсем такой же, как варила его жена. Он думал о том, как дядя будет жить теперь, пытаясь построить новую жизнь для себя в новой реальности, без жены, с которой прожил тридцать пять лет. Кристофер похлопал дядю по плечу, потом взял кружку и поднялся на чердак.
– Потом сходим на Стрип и поиграем в блэкджек.
Как обычно, на чердаке было душно и жарко, именно поэтому его кузены оставили ему эту работу. Кристофер принес стопки коробок вниз, в свою спальню, начал разбирать их там, где прохладнее. В нескольких коробках лежала одежда, которую он видел в старых видеофильмах, она принадлежала его матери и тете Ванде. Была тяжелая коробка, поврежденная водой, покрытая слоем пыли; скотч, который удерживал картон, почти сгнил. Дно отвалилось, и выпало несколько жестяных коробок.
Они были похожи на коробки для кинопленки. Он открыл одну и понял, что это магнитофонные аудиокассеты, а не кинопленки. Наклейки на них гласили: «Фонографический копирайт – „Найди мой путь домой“». Было еще три других, также c фонографическим копирайтом. Сбоку на коробке было написано: «Чарли и Пенни, оригиналы записи».
Словно сложились кусочки пазла в четкую окончательную картинку.
Он громко рассмеялся.
– Будь я проклят.
Пенни. Неудивительно, что никто не знал, где ее найти. Пенни не могла уже ни с кем поговорить. Она давно умерла.
Пенни была Памелой Кент.
Пенни была его мамой.
Если мистер Барнхардт все еще живет по соседству, у него имеется старый пленочный магнитофон. Схватив пленки и новую чашку кофе, он дошел до последнего дома в тупике и нашел соседа дяди, который стоял босой на лужайке и пытался запустить поливочный распылитель.
– Юный Кент, ты вырос, – сказал он, не поднимая головы. – Я слышал, твой дядя Мартин переезжает в Бридж Коув.
– Да, – ответила Кристофер, глядя на упрямый распылитель. – Я могу вам с этим помочь?
– О нет, – ответил сосед, он теперь стоял на коленях и что-то завинчивал. Внезапно из засорившегося разбрызгивателя вырвался фонтан воды. – Ага! – Красное лицо мистера Барнхардта расплылось в счастливой улыбке.
Он повернулся к Кристоферу.
– Что у тебя там?
– Магнитофонные пленки, – ответил Кристофер. – Я думаю, они принадлежали моей матери. У вас еще есть тот старый магнитофон?
– На нем лучше всего проигрывать музыку Бенни Гудмена. – Сосед сделал знак Кристоферу следовать за ним. Он по коридору привел его в свой кабинет, эту комнату Кристофер хорошо знал. Именно здесь он потерял девственность стараниями Дебби Барнхардт, дочери соседа. Его не удивило, что бархатный честерфильдский диван, где он лишился девственности, все еще стоит на прежнем месте.
– Ты не возражаешь, если я выйду? – Он показал рукой на двор.
– Конечно, – ответил Кристофер. Ему внезапно очень захотелось рассказать кому-нибудь об этой смешной ситуации. Он сразу же подумал о Джемме – просто потому, что был уверен, ей понравится эта история.
Оставшись в кабинете один, Кристофер заметил на письменном столе мистера Барнхардта фотографию темноволосой женщины. Эта женщина сидела рядом с мужчиной и двумя маленькими детьми – в одном он узнал Дебби. Он улыбнулся, включил магнитофон, перемотал пленку с записью биг-бенда[45], опять запустил его и поставил первую из найденных аудиозаписей. Их было три, по одной песне на каждой, и самая длинная звучала тридцать три минуты. Он нажал клавишу пуска, пленка начала крутиться, но звука не было. Он поработал с приемным устройством, и комнату заполнили звуки смеха. Кристофер опустился на диван. Это был смех его матери – громкий, заразительный хохот, который столько раз убеждал его, что с ней все в порядке. Прошло так много лет с тех пор, как этот чудесный смех звучал в его ушах. Он закрыл глаза, представляя себе, что она все еще с ним.
– Мам, – произнес он, и его глаза наполнились слезами.
«Останови, Чарли. Ты должен сменить струну, иначе ничего не получится. Вот, возьми».
Неразборчивое бормотание.
«Это не дерьмо. Это было хорошо. Давай еще раз. Пожалуйста».
А потом зазвучали простые аккорды электрической гитары. Он по звуку понял, что это гитарное вступление Чарли Хикса. Мелодия была грустная. Голос его матери вступил первым. Звуки ее голоса, так давно потерянного для него, надрывали его сердце. Он тотчас же перенесся в то счастливое время, когда они были вместе, – в литовский бальный зал, где она пела в Нью-Джерси и где вокруг него, маленького мальчика, суетились женщины, выступавшие вместе с певицей. Ему было лет пять, и они кормили его пирогами, сосисками и квашеной капустой. Он помнил, каким счастьем было сидеть в первом ряду, есть самую вкусную еду, какую раньше никогда не пробовал, и смотреть, как поет его мама с ансамблем перед сотнями очарованных людей. После выступления ее окружала небольшая толпа доброжелателей, рассыпающих похвалы ее талантам. Он так ею гордился тогда. Он так гордился ею сейчас. Это была хорошая песня. Если бы ее выпустили на пластинке, она стала бы хитом.
К мелодии присоединился второй голос. Они слились в полной гармонии, и ему казалось, что он слушает записанные на пленку интимные отношения. Эти голоса были полны такой любви, что он невольно отвел взгляд от магнитофона. Он не знал, что привело Чарли Хикса на берег реки Луары, но, если верить этим звукам, полным искреннего чувства, Чарли Хикс и его мать были очень влюбленной парой. Несмотря на все, что, как он знал, произошло после этого, в этом выхваченном из их жизни моменте мама и Чарли Хикс смеялись; радость в их голосах, когда они работали над другим вариантом песни, и этот процесс, и их взаимоотношения были записаны для истории.
Ему казалось, он в первый раз видит очертания фигуры матери. Она обретала форму прямо у него на глазах. Конечно, она ненавидела Джемму Тернер. Его мать не была фанаткой эстрадного певца; она любила этого мужчину и сочиняла вместе с ним песни. Хорошие песни. Песни, которые, при других обстоятельствах, могли бы стать хитами. Памела Кент видела свое будущее вместе с Чарли Хиксом. Но все изменилось, когда Чарли поехал в Амбуаз и утопился в отчаянии из-за смерти другой женщины.
– Ох, мам, – произнес Кристофер, ощущая тяжесть боли – ее боли – как наследственную память. Он чувствовал тяжесть смерти Чарли, как чувствовала она. Его матери казалось, что она потеряла его из-за Джеммы. Но потом она потеряла сама себя. Никогда он не чувствовал себя более близким к ней, чем сейчас. Затравленный взгляд, нарушенные обещания. Его мать делала все, что в ее силах, но она не смогла жить в этом мире. Ее мир исчез вместе с Чарли Хиксом, и она винила в этом Джемму.
Но тетя Ванда ошибалась. В истории его матери было намного больше этого. Рассматривая коробку, он обнаружил, что она хоть и сгнила, но ее никогда не открывали. Тетя Ванда никогда не хотела по-настоящему узнать свою сестру. Но интересно было то, кто прислал по почте эту коробку.
На ней стояло знакомое имя: Тамсин Гояр.