Кристофер Кент

Май 2000 года

Нью-Йорк

Коробка стояла на нижней ступеньке. То, что посылка не намокла, было чудом, ведь дождь лил как из ведра. Кристофер пытался вспомнить, не заказывал ли он какие-то пленки, или оборудование, или, упаси бог, пластинки. Он заказывал один диск Саши и Дигвида[39] «Northern Exposure» с единственной целью послушать песню «Raincry», но коробка была слишком большой. Очевидно, владелец нового тайского ресторана втащил ее внутрь, спасая от дождя, и спасибо ему за это. Он узнал знакомые размашистые буквы и мгновенно понял, что лежит в коробке: старый свитер, две еще более старые толстовки и его единственные кроссовки. Эти ненужные вещи весили больше, чем он ожидал, поэтому он понял, что Айви положила туда все их совместные фотографии, чтобы показать, что она избавляется от всех воспоминаний о нем. Эти вещи она могла просто выбросить, но ей хотелось оставить за собой последнее слово. Айви всегда этого хотелось.

Открыв дверь, он почувствовал, как плохо работает вентиляция между его квартирой и рестораном внизу. Запахи чеснока, базилика и кокоса, просачивающиеся сквозь доски пола, сильно отличались от запаха имбиря и гвоздики эфиопского ресторана, который там прежде находился. Он поставил коробку на крохотный кухонный стол и включил свет в гостиной.

Окинув взглядом квартиру, он вдруг осознал, как скудно она обставлена. Он вырос в обстановке, которая научила его жить с очень малым количеством вещей. Он не носил ничего, кроме джинсов «Левайс» и черных футболок с длинным рукавом, ботинок «Мартенс» и старой черной кожаной куртки, которую нашел в магазине дешевых вещей «Гудвилл». Однако до сих пор его самыми дорогими приобретениями были ноутбук и видеомонтажное оборудование, но за последние несколько лет он приобрел несколько альбомов пластинок, которые разрослись в серьезную коллекцию. Обладание имуществом заставило его нервничать, он как будто до сих пор ожидал, что придется спасаться бегством среди ночи из-за неоплаченного счета.

После стольких лет постер Джеммы Тернер все еще был самым драгоценным его имуществом. Он несколько лет назад оправил его в новую рамку и узнал больше об этом знаменитом фото, сделанном рок-фотографом Риком Нэшем, который летал в Лондон фотографировать Prince Charmings для их четвертого альбома. Это была одна из последних фотосессий Нэша перед тем, как он внезапно бросил свою карьеру востребованного фотографа и отправился добровольцем во Вьетнам, где погиб в 1970 году. Выпускной фильм Кристофера о Нэше наделал много шума, и он только что узнал, что получил грант в 80 тысяч долларов на то, чтобы сделать из него художественный полнометражный фильм.

Он также продолжал работать в Библиотеке Конгресса, проверяя выпуски «Мультфильмов двадцатого века», том 1 и 2, но после смерти Мика Фонтейна он держался подальше от «Странной луны». Он был уверен, что его любопытство убило человека, и не собирался стать ответственным за чью-нибудь еще смерть. Элизабет Бурже позвонила ему, когда была в Нью-Йорке, и они выпивали в баре до его закрытия. Там он в конце концов рассказал ей о том, что случилось с Миком Фонтейном. К его удивлению, она не стала уверять его в том, что у него паранойя.

– Вы говорите, что он был напуган?

Она прослушала оригинальную запись его беседы с Миком, но ни разу не попросила показать ей видео, которое он снимал в тот день. И он тоже больше никогда не пересматривал эту пленку. Не мог набраться смелости, чтобы посмотреть ее.

Этот фильм оказался причиной того, что они с Айви расстались.

После того как они посмотрели тот фильм в Риме, она сказала ему, что больше не хочет о нем говорить. Несмотря на ее протесты, он понимал, что она считает, будто он имеет какое-то отношение к смерти Мика. Они расстались уже шесть месяцев назад, и она снова переехала в Лос-Анджелес, так что ему нечего было опасаться, что он случайно столкнется с ней в кампусе. Сейчас Кристофер учился в магистратуре на факультете кинематографии. Он по-прежнему нанимался для участия в съемках других фильмов как ради опыта, так и ради денег, и его направили во Францию в качестве кинооператора на съемки полнометражного документального фильма под названием «Тайна Моны Лизы»; первоначально назначенный оператор заболел. Хотя он стал прекрасным режиссером и сценаристом, его первой любовью были технические аспекты камеры. Он был технарем; его знание методов съемки на камеру и монтажа часто заставляло многих его бывших соучеников прежде всего обращаться к нему, когда им нужна была помощь на съемках их собственных фильмов. Свадьбы и корпоративы покрывали его счета, но он старался ограничиться только той работой, которая лучше всего оплачивалась.

Съемки «Тайны Моны Лизы» должны были два дня проходить в Амбуазе и в долине Луары. Кристоферу предстояло снять все кадры местности в замке дю Клоз-Люсе, где актер, играющий Леонардо да Винчи, участвовал в нескольких эпизодах.

Эта работа привлекла его тем, что он полетит во Францию. Подобно старому шраму, который он расковырял и снова разбередил рану, одна мысль о путешествии в Амбуаз опять напомнила ему о тайне «Странной луны». Несмотря на все его усилия, «Странная луна» продолжала его притягивать.

В дверь позвонили, и Кристофер выглянул из окна посмотреть, кто стоит внизу под дождем. Он не смог различить лица этого человека, но красный зонт узнал.

– Черт.

Айви Кросс подняла взгляд и увидела его в окне. Он с трудом ее узнал; ее когда-то жесткие, коротко остриженные черные волосы теперь спускались до плеч и были светлее, хотя губная помада все еще оставалась ярко-красной.

Он махнул ей рукой, приглашая войти, и встретил на верхней площадке лестницы.

– Я сегодня получил твою посылку.

Она два раза отряхнула зонт, потом поставила его у двери.

– Я заходила раньше, но тебя не было дома. Она тяжелая. – Айви собиралась с духом перед тем, как поставить ногу на первую ступеньку. Он знал, как она ненавидит эту квартиру. – Поверить не могу, что ты по-прежнему живешь здесь. У меня теперь дом в Ларчмонте.

Кристофер понятия не имел о земельных участках Южной Калифорнии, но понимал, что это должно произвести на него впечатление.

– И как там Лос-Анджелес? – Ради этого она и пришла сюда: чтобы он позавидовал ее успехам в жизни; но их явно не так уж много, если она пришла сюда. Он не был уверен, что у него хватит эмоциональной энергии, чтобы справиться с ней сегодня. Когда у него не было занятий, он по нескольку дней ни с кем не разговаривал.

– Замечательно, – ответила она.

– Как поживает твой папа… и… – начал он, стараясь вспомнить имя ее маленького брата.

– Малыша назвали Зики. – Она фыркнула, не веря, что он забыл эту подробность.

– А Вера?

Она озадаченно взглянула на него.

– Кого волнует, как поживает Вера? – Она мерила взглядом его квартиру по прошествии стольких месяцев и сжимала в руках сумочку так, будто ей хотелось выбежать отсюда. – Я работаю ассистентом режиссера одного из папиных шоу. Это так отличается от того, чем мы занимались в университете. Тебе определенно следует подумать о том, чтобы переехать отсюда.

Он быстро перевел в уме: «отличается от того, чем мы занимались в университете» означало, что она получает больше знаний, чем он в магистратуре Колумбийского университета, а «определенно следует подумать о том, чтобы переехать» означало, что он никогда не добьется успеха в Нью-Йорке. Для всего семейства Кросс кино существует только в Лос-Анджелесе. Хоть он и стремился туда в начале их отношений, но сейчас ему жилось легче без ее уверенности в том, что она знает, в каком направлении должна идти его жизнь.

Прислонившись спиной к холодильнику, он сложил на груди руки, словно защищаясь.

– Спасибо, что завезла мне мои вещи. Тебе не стоило делать такой крюк.

– Вот. – Она сунула руку в сумку и протянула ему две тетради. – Это были планы документального фильма о Джемме Тернер, не так ли?

Взяв в руки старые тетради, он вспомнил, что ни разу не взглянул на них после смерти Мика. В них были записаны вопросы, которые он задавал агенту.

Она хмурилась, окидывая взглядом его квартиру.

– Ты понимаешь, что для тебя ничего не изменилось? Тот же футон, та же черная рубашка…

– Я существо, не меняющее своих привычек, – пожал он плечами. – Что я могу сказать? Похоже, полнометражный документальный фильм состоится. Мой грант одобрили.

– Если бы ты был в Лос-Анджелесе, – сказала она, возвращая разговор к теме, в которой она чувствовала свое превосходство, – тебе не понадобилось бы хвататься за участие в их конкурсах на гранты. Ты бы приобрел лучшие контакты в киноиндустрии, и твои фильмы спродюсировало бы телевидение.

– Возможно, – ответил он, – но я люблю контролировать собственные фильмы. Ты это знаешь.

– Ты никогда не понимал всего своего потенциала.

– Ладно, – сказал Кристофер и поднял ладони вверх, признавая поражение. – Я ценю, что ты привезла мне вещи и все остальное. Было очень любезно с твоей стороны отклониться от своего маршрута, но это не дает тебе лицензию на то, чтобы перечислять все мои недостатки. Ты потеряла эту привилегию, когда обманула меня.

Кристофер вспомнил тот день, когда их общий друг проговорился, что у Айви «близкие отношения» со студентом театрального колледжа по фамилии Трент. Благодаря тому что Кристофер вырос в постоянно изменяющемся мире, у него выработалось шестое чувство, и он понимал, когда что-то идет не так. Она ему сказала, что занимается, но Кристофер обнаружил, что у них был «романтический» ужин на крыше ее дома.

– Я только хотела, чтобы ты обратил на меня внимание, – сказала она с отчаянием в голосе. Подняла руки и схватила сумочку.

– Я обращал на тебя внимание.

– После того фильма все уже никогда не было прежним, и ты это знаешь. – Она с отвращением смотрела на постер Джеммы Тернер. – И она. Ты так помешался на ней, что это с ней у тебя настоящий роман.

На мгновение он увидел на лице Айви то же выражение ненависти, как когда-то на лице матери при виде фотографии Джеммы Тернер.

От этого воспоминания по его спине пробежал холодок.

– Я не собираюсь все это обсуждать снова. Мы плохо подходили друг другу, да? Я уверен, что другой парень…

– Трент, – перебила она его. – Его зовут Трент. Он актер.

– Ладно, – пожал он плечами. – Я уверен, что Трент, вероятно, больше тебе подходит. Ты же его выбрала, в конце концов, – сказал он и сам удивился, услышав в своем голосе горечь.

– Мы целовались, но больше ничего не происходило. Ты убежал в ярости и перечеркнул три года наших отношений.

– Ты меня обвиняешь? – Он повысил голос, и он разнесся по комнате как гром, и Кристофера шокировало, с какой страстью он это произнес. – Господи, Айви. Если бы я пришел на десять минут позже, я попал бы в середину порнофильма. Ты права. Все изменилось после того фильма… и Мика Фонтейна. Ты винила меня в его смерти.

– Может быть. – Она окинула взглядом квартиру, как окинула бы взглядом магазин, где все продается по одному доллару. – Тебе необходимо повзрослеть, Кристофер, и уйти из своего загубленного детства. Никому не нужен эмоционально нестабильный партнер.

В нем закипал гнев. Как она смеет судить его?

– Спасибо за мудрый совет, Айви. Уверен, ты рада, что тебе больше не приходится мириться с моими недостатками. – Он махнул рукой в сторону лестницы, надеясь, что она поймет намек.

Она развела руками, показывая, что больше ничего не может для него сделать.

– Береги себя, – сказала она и снова взяла сумочку со столешницы.

– Ты тоже, – ответил он, отодвигаясь от холодильника и хватаясь за ручку у себя за спиной. Он крепко держался за нее, слушая топот ее сапожек по ступенькам.

Когда за ней захлопнулась дверь, он закрыл глаза и не почувствовал ничего, кроме облегчения. Несмотря на ее суждение о его детстве, – а она была отчасти права, – это была история, и, какой бы неблагополучной она ни была, она принадлежит ему, она его определяет. Был ли он эмоционально нестабильным? Вспоминая последние полгода случайного секса и лихорадочной работы, он готов был с ней согласиться, но у него не осталось эмоций на то, чтобы еще с кем-то справляться. Его отдаленность его защищала, изолировала от внешнего мира.

Айви Кросс выбрала его тогда, потому что он не был похож ни на одного из тех, кого она знала в Лос-Анджелесе. Накал его страстей, который сначала привлек ее к нему, потускнел по мере развития их отношений, и она поняла, что ей безразличны истоки его энергии, темные складки на ткани его жизни, которые делали его тем, кем он был. Что касается Кристофера, то Айви обеспечивала ему устройство жизни, то, что ему нравилось у тети Ванды и дяди Мартина. Люди, не знающие границ, как его мать, его слишком пугали. Прожив без Айви достаточно времени, он уже не был уверен, что когда-либо любил ее по-настоящему.

Обводя взглядом комнату и свои скудные пожитки, он готов был согласиться, что мог бы приложить больше усилий к обустройству своей квартиры: купить новый диван, новые тарелки, приглашать к себе друзей на обед и завести новую подругу, – но это была его жизнь и его выбор.

Поездка в Амбуаз на следующей неделе оказалась идеально своевременной. Ему необходимо на время выбраться из Нью-Йорка. Он послал Элизабет сообщение, что неделю пробудет во Франции, надеясь пересечься с ней в Париже, и, к его удивлению, она прислала ему электронное письмо, чтобы он ей позвонил.

Когда она ответила, то перешла прямо к делу.

– Автор «Мультфильмов двадцатого века» хочет поговорить с вами… под запись.

Кристофер ощетинился в ответ на это предложение:

– Почему со мной?

– По-видимому, ваша короткометражка о Рике Нэше вас здесь прославила. Вы в каком-то интервью сказали, что хотите снять следующий документальный фильм о Джемме Тернер. Клод это прочел и понял так, что вы хотите поговорить об этом фильме.

– Вы с ним говорили?

– Нет. Он передал это через друга.

– Я поговорю с ним, но не под запись.

– Вы хотите сказать, что не будете его снимать?

– Это именно то, что я хочу сказать.

После того что случилось с Миком Фонтейном, Кристофер ни за не согласился бы позволить еще кому-то беседовать о «Странной луне» под запись.

– Вы должны поговорить с Клодом. Мы никогда ближе не подойдем к правде.

– Это слишком опасно для него.

На другом конце провода она помолчала, и он слышал ее дыхание.

– Он умирает.

– О, – произнес Кристофер, стараясь понять, как эта информация меняет положение дел. Это будет своего рода исповедь на смертном одре? –  Вам все же необходимо его предостеречь. Я поговорю с ним в любом случае, но он должен знать, чем рискует… перед камерой.

– Я ему скажу.

* * *

На следующей неделе, в перерыве между съемками «Тайны Моны Лизы», Кристофер встретился с Клодом Моравеном, главным оператором Тьерри Вальдона и последним человеком, видевшим Джемму Тернер. Как только этот человек поздоровался с Кристофером у двери, стало ясно, что он серьезно болен.

Кутая свое костлявое тело в кардиган крупной вязки, он повел его в свой кабинет.

– Эмфизема, – сказал он, идя по коридору такой тяжелой походкой, будто это требовало от него слишком больших усилий. – Я видел вашу короткометражку, – сказал он через плечо. – Она великолепна. Рик Нэш – это еще один гений, ушедший слишком рано.

Кристофер шел за ним, тронутый тем, что этот знаменитый кумир французской «новой волны» не только видел его фильм, а он еще ему и понравился. Кристофер положил свою видеокамеру и окинул взглядом маленький кабинет.

– Я принес камеру только на тот случай, если вы захотите записать ваш рассказ на видео. Элизабет вам объяснила?

– Насчет риска? – Он кивнул, с трудом усаживаясь на стул. – Возможно, это вообще мой последний шанс поговорить обо всем этом. – Он рассмеялся мокротным смехом курильщика. Его кожа была толстой, как шкура животного, и все в нем было уплотненным. – Установите свою камеру здесь. – Опытный оператор указал самую выгодную с точки зрения освещения точку в комнате.

Пока Кристофер доставал из сумки оборудование и начал вынимать камеру, Клод подался вперед, чтобы взглянуть на светофильтры.

– Я слышал, что вы начинали со старой японской «Яшикой», друг мой.

– Моя мама болела. Ее старые домашние видео были мне очень дороги, поэтому я научился использовать старую «Яшику» и проектор «Белл и Хоувелл». Я начинал технарем-самоучкой. – Кристофер прикрепил микрофон к рубашке Клода. Убедившись, что все стоит на своих местах, он нажал кнопку записи. Но тут его захлестнуло чувство вины. Не подписывает ли он этому человеку смертный приговор этим интервью? – Вы уверены?

Если Клод и был обеспокоен, он ничем этого не выдал. Он откинулся на спинку стула и устроился поудобнее.

– Мы все приходим к этому через нечто иное. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году меня послали во Вьетнам на нашу войну. У меня был некоторый опыт с кинокамерами, поэтому меня сделали военным фотографом, в основном я находился в Тонкине. Хоть это может показаться простым делом – носить камеру, а не ружье, – я часто… как говорите вы, американцы, был в самой гуще событий. Я совершил одну поездку и вернулся в Париж, где снимал для показа мод и выполнял всякую работу папарацци для «Пари Матч» и других газет.

– Как вы познакомились с Тьерри Вальдоном?

– Тьерри учился на два класса старше меня в школе Тура. – Он указал на окно у себя за спиной, будто город Тур можно было каким-то чудом увидеть к западу от них. – Мы случайно встретились в Париже и обнаружили, что оба недовольны. Я никогда не работал с видеокамерой, а он так ничего и не написал, но мы снимали тот первый фильм вместе.

– «Серый кардинал». – Кристофер вспомнил хорошо принятый зрителем мрачный триллер о правительстве Виши.

– Да, – хихикнул Клод. – Резкую смену кадров нельзя было считать искусством. Я не очень хорошо владел кинокамерой. В те годы все начинали с черно-белых кинофильмов: они были очень тусклыми – думаю, мы чувствовали, что все цвета выпили из нас во время оккупации. Все, что писал Тьерри, было об оккупации. Он так и не оправился от нее.

Клод протянул руку и взял толстую папку со столика возле дивана.

– Чуть не забыл. Можете это взять.

Открыв папку, Кристофер увидел первоначальный сценарий «Странной луны», а также несколько снимков съемочной площадки и ранние фотографии Тьерри Вальдона. Там был последний снимок Джеммы Тернер, сделанный ночью: она стояла подбоченясь возле переулка, одетая в костюм той эпохи. Клод стоял на «Ситроене» и держал в руках кинокамеру фирмы «Аррифлекс», как показалось Кристоферу.

– Я уверен, что это последний ее фотоснимок, – сказал Клод с печальной улыбкой на губах. Сердце Кристофера сжалось, когда он дотронулся до глянцевой фотографии.

– Вы когда-нибудь были актером? – спросил Клод.

– Нет, – ответил Кристофер, не отрывая глаз от фотографии и снова жалея, что не может перенестись в тот самый момент и помешать тому, что дальше произошло с Джеммой Тернер. – Меня это не очень привлекало.

– Мне жаль актеров. Они должны стирать самих себя, чтобы соответствовать прихотям сценария и режиссера, который переделывает их для каждой роли. Их судья – это камера. Они произносят не свои собственные слова. Мы формируем из них других людей. Стоит ли удивляться, что они поголовно невротики. Некоторым актерам это нравится… когда их стирают и переписывают заново, подобно живым полотнам. Я всегда подозревал, что в глубине таких талантов, особенно лучших из них, таится пустота. Другие так вживаются в роль, что невозможно увидеть роль за актером.

Кристофер спросил себя, говорит ли Клод о Джемме. К какой из двух категорий она относилась? Он снова встал перед камерой и надел наушники.

– Я в кадре?

Кристофер кивнул и поднял вверх большие пальцы обеих рук.

– Вальдон был актерствующим режиссером. Какой-то сценарий существовал, – он махнул рукой в сторону папки, – но он любил импровизацию. Это обычно сводило актеров с ума, особенно тех, кому нужно было все запомнить и все записать. Он прославился тем, что снимал по двадцать дополнительных дублей, в которых заставлял их импровизировать снова и снова, со скоростью пулеметной очереди. На таких сценах лучшие звезды ломались, настолько они были напряженными. В результате в таких фильмах возникало ощущение большей естественности. Сравните его фильмы с фильмами его ровесников. Я утверждаю, что они вызывают другое ощущение, кажется, будто актеры в его фильмах живут по-настоящему.

– Как реагировала Джемма Тернер на такую режиссуру? – спросил Кристофер.

– Боюсь, что плохо, – ответил Клод. – Она считала, что основа сценария ужасна, поэтому нет смысла импровизировать. Если корпус корабля поврежден и корабль тонет, нет смысла его красить.

Для Кристофера это был сюрприз. Он не слышал, что у нее были разногласия с Вальдоном.

– А вы что думали?

– О сценарии? Я был с ней согласен, – ответил он. – Все на площадке были с ней согласны. Конечно, это было молчаливое согласие, но сценарная заявка никуда не годилась. Никто не решался перечить Тьерри. Он плохо представлял себе то, что пытался делать, и Джемма была права в одном. – Клод поднял сморщенный указательный палец. – Он никогда не видел ни одного фильма ужасов. Этот человек считал, будто может снять лучший фильм, не зная, какие именно правила он должен нарушить. Самомнение. Откровенно говоря, первоначальный монтаж «Странной луны» оказался ужасным, в нем отразилось то, что происходило за кулисами. Манон это знала, и я тоже. К моменту исчезновения Джеммы Тьерри ее уже презирал. Если бы он мог ее уволить, он бы это сделал, но он слишком далеко продвинулся в съемках. Это не означает, что он одновременно не был ею очарован. Это было всем очевидно, но она, по-видимому, отклонила его ухаживания. Он так сильно хотел избавиться от нее в те последние несколько дней, что я даже немного опасался, что это он с ней что-то сделал. Конечно, это была безумная мысль. В Тьерри не было ни малейшей склонности к насилию, но на съемочной площадке он был непохож на самого себя. Он подошел к темным эпизодам этого фильма. И тьма продолжала существовать после съемок. Он бы был убит, если бы он узнал, что теперь его наследие так тесно связано с Джеммой Тернер и «Странной луной»… другие его работы в основном забыты. Теперь Тьерри Вальдон стал курьезом, его никогда не упоминают вместе с основателями «новой волны», а это неправильно. Но о Тьерри говорят, только когда говорят о Джемме.

Кристофер сидел на подлокотнике дивана, увлеченный этим рассказом. Как и во время рассказа Мика Фонтейна, он чувствовал, что если закроет глаза, то увидит этих людей: Тьерри Вальдона и Джемму Тернер.

– Что случилось той ночью?

Клод опустил взгляд на ковер, чтобы собраться с мыслями. Небольшой шрам, пересекающий его трахею, был красным и свежим, словно появился совсем недавно.

– Так часто я вспоминаю ту ночь как конец всего. Конечно, я в то время этого не знал. Это самое безумное событие, свидетелем которого я стал. Знаете, я до сих пор вижу его в кошмарных снах. Я следовал за Джеммой. У нее была какая-то реплика вроде «Ты за это поплатишься», – сказал он и махнул рукой, показывая, что эти слова ничего не значат.

– Вы побывали на том месте? – Он всмотрелся в лицо Кристофера.

– Нет.

Клод раскрыл глаза.

– Нет? Вы должны его увидеть. Камни мостовой лежали неровно, на них можно было споткнуться и упасть. Я ужасно боялся разбить камеру. Мы ехали позади нее на «Ситроене», который Тьерри Вальдон снабдил открывающимся верхом. Уже смеркалось, но еще не совсем стемнело, однако это не имело значения. Сперва мы все подумали, что просто что-то произошло и она нырнула в нишу или в переулок. Мы прекратили снимать и ждали ее несколько минут. Потом Тьерри начал биться в истерике, он бегал взад и вперед по улице, барабанил в двери и звал ее. Мы отправили кого-то назад в замок Веренсон, чтобы узнать, не вернулась ли она туда.

– Зачем бы она стала возвращаться в замок?

Клод пожал плечами.

– Мы не знали. Подумали, что она вдруг заболела или разозлилась и ушла домой. Она грозила, что уйдет из фильма.

– Она бы ушла, никому не сказав?

– Воцарилась такая неразбериха. – Он прижал ладони к лицу. – Члены съемочной группы искали в ресторанах и магазинах, в соборе. Даже сейчас у меня сердце начинает болеть от того ощущения рока, которое начало нами овладевать, когда все поиски оказались тщетными. Через час мы позвонили в полицию, и они взялись за дело. Когда она не вернулась на следующий день, они поняли, что это дело может получить кошмарный общественный резонанс. Ее агент…

– Мик Фонтейн?

– Тот самый. Он выдвинул множество обвинений против всех, в основном против Тьерри, но я видел, что Тьерри и сам очень обеспокоен ее исчезновением. После этого он уже никогда не был прежним. Он так и не вернулся к работе.

– Полиция его когда-нибудь подозревала?

– Полиция всех нас подозревала. Я попал под подозрение, потому что был последним, кто ее видел, но, к счастью, у меня в руках была камера, которая доказала мою невиновность. Можно было видеть, что вот она здесь, а в следующую минуту… – Он щелкнул пальцами. – Бывало, мои глаза играли со мной странные шутки, но ничего похожего на эту.

По мере того как Клод Моравен говорил, Кристофер чувствовал все большую уверенность в том, что единственный способ подобраться к разгадке исчезновения Джеммы Тернер – это говорить о ней, собирать информацию у людей, которые и сами не подозревают, что им что-то известно.

– После Джеммы мы закончили снимать. Манон – святая, если они существуют, она вызвалась ее заменить. Тьерри использовал часть отснятого с Джеммой материала, но, если честно, нам всем было очень грустно. От всего фильма несло запахом смерти.

– Но вы не видели окончательный монтаж фильма?

– Ну мою камеру забрала полиция.

– Это была камера «Аррифлекс»?

– Хороший глаз, – подмигнул Клод. – Я скучал по той кинокамере, вы ведь помните все свои камеры, даже плохие, правда?

Кристофер рассмеялся. Это правда. Он до сих пор хранил все камеры, даже плохие.

– Полицейские даже позвонили мне несколько месяцев назад, узнавали, не хочу ли я получить обратно старую камеру. Дело закрыто и уже остыло, но я не видел в этом большого смысла. Сейчас она уже реликт, как и я.

– Вы видели режиссерский монтаж?

– Видел, – ответил он. – Манон позволила мне его посмотреть после смерти Тьерри. – Он закрыл глаза и мрачно покачал головой. – Это было ужасно, и мы оба это понимали. Он потратил почти три года на монтаж, в полном одиночестве. Этот человек свихнулся; другого объяснения нет. Фильм смотреть невозможно, и очень жаль, учитывая его важное место в творческом наследии режиссера.

Кристофер тяжело вздохнул, обдумывая различные варианты формулировки следующего вопроса.

– А как насчет вариантов фильма, которые демонстрируют через каждые десять лет?

В комнате воцарилось тяжелое молчание. Клод скупо улыбнулся.

– Вы об этом знаете?

Кристофер кивнул.

– Тогда вам известно: опасно признаваться, что вы их видели. Члены общества «Семидесяти пяти» должны хранить молчание. – Минуту Клод молчал, взвешивая последствия того, что он сейчас скажет на камеру. И вздохнул, почти смирившись со своей судьбой. – Как и вы, я оператор. Мое мастерство – это мой родной язык, так сказать, поэтому я знаю, что эти новые сцены снимала другая рука. Те, которые снимал не я.

У Кристофера на мгновение перехватило дыхание. Такая же теория возникла и у него о том, что он видел.

– Интересная фраза… Вы говорите рука… не камера.

– Я не уверен, что это камера… по крайней мере, мы не так себе это представляем. – На лице старика что-то промелькнуло – отблеск страха? Выражение его лица изменилось.

– У вас нет предположения, кто показывает эти фильмы? – До этого визита Кристофер всегда втайне надеялся, что за этими показами стоит Клод Моравен, но этот человек не снимал никаких подпольных фильмов. Это было покаяние перед смертью. Если бы Клод это сделал, он бы признался сейчас.

Клод расхохотался так, будто его ударили кулаком в живот, и раскашлялся; он поднял палец, чтобы Кристофер на несколько секунд прервал съемку. В конце концов он взял себя в руки и вытер лицо платком.

– Это не я, и я не знаю, кто еще мог бы это сделать. Джеммы нет. Тьерри тоже. Полагаю, Манон могла бы, но она ненавидела этот фильм, поэтому зачем ей поддерживать его жизнь? Нет, я уже не разбираюсь в современных технологиях, но добавить эти элементы к фильму можно было только в том случае, если они добавлены при помощи спецэффектов или самим дьяволом.

– А как насчет Энтони А.? – Кристофер почувствовал эффект, вызванный этим именем, как будто он бросил бомбу в центре комнаты.

– Откуда вы знаете это имя? – Клод нервно поглаживал ручки кресла и в первый раз не смотрел в камеру, и Кристофер подумал, не жалеет ли он о том, что пригласил его в свой дом. Если они сейчас уничтожат эту запись, проживет ли этот человек еще несколько недель, пока эмфизема не настигнет его?

– Я его где-то видел, – сказал Кристофер.

– Никто точно не знает, кто он такой. Я слышал, что он известный кинорежиссер – итальянский или греческий. Однако он был в числе «Семидесяти пяти» с самого начала, так что, если хотите его найти, найдите быстро. Мы все стареем.

– Мог ли за всем этим стоять Тьерри Вальдон? Может, он не умер.

– И живет отшельником, снимая новые сцены с актрисой, похожей на Джемму Тернер? – Клод выпрямился, в его словах прозвучала новая убежденность. – Я слышал все эти безумные теории. Вальдон мертв, совсем мертв. Что-то пошло не так на той съемке, произошло нечто зловещее. Та штука, которую называют фильмом, не мой фильм, – и, уж конечно, не тот фильм, который я снял, и не режиссерский монтаж, который мне показывала Манон. Я знаю, что, наверное, не доживу до того, чтобы увидеть его снова. И это хорошо. «Странная луна» разрушала жизни. Оглядываясь назад, я думаю, мы все чувствовали, что обречены с самого начала. И ни у одного из нас карьера – или жизнь – потом никогда не была уже такой, как прежде. – Клод выглядел утомленным этим разговором. В углу стоял баллон с кислородом, и он посматривал на него голодными глазами. Он медленно встал с кресла и отстегнул микрофон от лацкана. Интервью было закончено.

– Вы получили то, что вам нужно?

– Получил, – ответил Кристофер. Молча упаковав свое оборудование, Кристофер последовал за Клодом к двери.

– А вы – берегите спину и колени. Купите тележку для аппаратуры получше, – посоветовал он, показывая на оборудование Кристофера. – Люди быстро стареют.

– Я могу стереть это интервью. – Кристофер показал на сумку на своем плече.

Клод Моравен покачал головой, потом взял обе руки Кристофера в свои ладони.

– Обещайте мне, что сделаете что-нибудь с этой пленкой. Не прячьтесь от того, кто это делает. Найдите ответы. Люди не исчезают бесследно. Та ужасная ночь заслуживает ответов, и они где-то там. Не давайте страху остановить себя, как он остановил меня.

Кристофер кивнул.

– Берегите себя.

– Моя судьба решена, – ответил Клод Моравен. Он закрыл дверь и пошел обратно по коридору, держась за стенку.

В отеле Кристофер думал о том, что сказал Клод: ответы где-то там. Возможно, Мик Фонтейн умер по естественным причинам. Ему было восемьдесят два года. Достав номер телефона, он набрал его и попросил Манон Вальдон. Ему ответил женский голос, и Кристофер назвал свое имя и сказал, что только что разговаривал с Клодом Моравеном.

– Никогда больше мне не звоните, – ответила она пронзительным голосом и положила трубку.

Он взглянул на часы, до ночной съемки оставалось еще несколько часов. Он поймал такси и вошел в жандармерию Амбуаза, ничем не примечательное здание, построенное, как ему показалось, в пятидесятых годах. За письменным столом сидел коротко стриженный мужчина в темно-синем мундире. За его спиной висела карта Амбуаза. Кристофер оглядел участок в поисках человека нужного возраста.

– Я снимаю документальный фильм о Джемме Тернер. – Хотя Кристофер в действительности и не снимал документальный фильм на эту тему, это придавало ему больший вес. Люди хотят помогать тем, кто снимает документальные фильмы.

Мужчина выглядел озадаченным.

– Она была актрисой в шестидесятых годах. Я ищу полицейского, который мог бы работать примерно в это время.

– Старого? – спросил мужчина шепотом заговорщика и подался вперед.

Кристофер подмигнул:

– Очень старого.

– Коммандер Лавинь, – произнес его собеседник и закатил глаза. Он снял телефонную трубку и быстро переговорил с кем-то, но слышно было, как на другом конце провода кто-то кричит. Опустив трубку на рычаг, жандарм смущенно посмотрел на него. – Он говорит, что не разговаривает об этом деле с киношниками. – Жандарм пожал плечами. – Он просит вас уйти, или он вас арестует.

– Немного резковато, – сказал Кристофер и поднял руки вверх. – Я уйду мирно.

– Это хорошая идея. Он не самый приятный человек. Он бы это сделал.

Когда Кристофер вышел из участка, у него было имя, с которым можно работать: коммандер Лавинь.

Позднее в тот же вечер, когда на площадь Амбуаза опускались сумерки, он решил, что ему необходимо самому увидеть тот печально известный переулок, где исчезла Джемма. Это будет похоже на паломничество по святым местам. Возможно, он просто слишком чувствительный, но знал, что в тех местах, где происходили какие-то события, можно до сих пор ощутить энергию, исходящую из их источника.

Он предпринял несколько неудачных попыток и чуть было не проскочил мимо переулка. Покинув площадь, он нашел довольно непримечательную улочку, в домах которой были закрыты на окнах все ставни. Эта улочка, заваленная мусором и изредка выпавшими кирпичами, была проложена с чисто служебными целями – для доставки товаров в дома с черного хода, для прачечных. Он удивлялся, почему Вальдон выбрал такое место для съемки. Посмотрев вверх, он подумал, что, возможно, ради приглушенного освещения: в сумерках оно имело странный розовый оттенок. Пройдя несколько шагов, он увидел висящее на веревке из верхней квартиры белье и подумал о том, что столько лет спустя много людей проходило мимо, ничего не зная о Тьерри Вальдоне и Джемме Тернер. Булыжники мостовой у него под ногами лежали так неровно, что Кристофер даже представить себе не мог, как кто-то мог по ним бежать.

Он прошел по середине улицы, потом повернулся. Он представлял себе ту сцену, как ее видела Джемма Тернер в ту ночь. Скользя по булыжникам, он всматривался в каждую закрытую ставнями дверь и окно, некоторые из них были забиты досками навсегда. Он гадал, сколько дублей они сняли в ту ночь? Каждая дверь была немым свидетелем.

Но там что-то было. Энергия вибрировала, ее излучали кирпичи, она его манила. Возможно, он наслушался всяких историй о Джемме Тернер, но он чувствовал, что она где-то близко. Очень близко, стоит только внимательно прислушаться.