2 августа 1998 года
Париж, Франция
Остановившись в дешевой гостинице в Латинском квартале, Кристофер Кент искал в телефонных справочниках Элизабет Бурже. Он нашел номер ее телефона и оставил сообщение, в котором говорилось, что он прочел сборник «Мультфильмы двадцатого века» и хочет встретиться с ней, чтобы его обсудить. Он считал, что у него мало шансов на успех, но ему позвонили.
«Кафе напротив дворца Броньяр, через тридцать минут».
Он не знал Парижа, ему пришлось выяснить, где это, и он едва успел приехать туда вовремя. Ему не пришлось гадать, кто она такая. Женщина около пятидесяти лет или чуть старше приехала туда раньше него. У нее были прямые русые волосы до ключиц, очки «кошачий глаз» и блестящие красные ногти. Несмотря на жаркое августовское утро, на ней был черный жакет, на вид дорогой. Перед ней стоял бокал белого вина со следами красной губной помады на ободке.
Она подняла на него глаза.
– По крайней мере, вы перестали оставлять сообщения на форумах.
Кристофер сел рядом с ней лицом к дворцу.
– Это были вы.
– Да, – ответила она. – Я вижу, вы побывали в Библиотеке Конгресса.
Явился официант, чтобы долить воды в их стаканы, поэтому она замолчала. Они сидели бок о бок, как два шпиона во времена холодной войны.
– Кофе с молоком. – Было около полудня, и Кристофер не собирался начинать пить вино. Ему надо было быть в Лувре в четыре часа, чтобы приготовить то, что они собирались снимать там после закрытия. Судя по списку сцен, он пробудет там всю ночь.
Она закурила сигарету и предложила ему, но он покачал головой. Только после того, как отошел официант, она спросила:
– Чем вы занимаетесь?
– Я студент факультета кинематографии в Колумбийском университете. Получил работу ассистента режиссера документального фильма, который сейчас снимают в Лувре.
– Интересно, – произнесла она с некоторым удивлением.
– Почему?
– Просто так. Странно, что дали билет обычному студенту, который работает ассистентом на фильмах других людей. – Она затянулась сигаретой, держа ее в пальцах так элегантно, как это делали актрисы сороковых годов в фильмах.
– Моя девушка Айви Кросс. Ее отец…
– А-а-а, Зандер Кросс, – протянула она, соединяя точки в линию. Опустила глаза и сняла воображаемую пушинку со своего жакета.
– Он отдал ей свое место.
Она не отрывала глаз от дворца Броньяр и смотрела, как какие-то дети бегают по площади.
– Тогда это значит, что вы получили место Жака Пулиньяка. Он умер за несколько дней до последнего показа. Пустая трата, если хотите знать мое мнение.
Прошла минута прежде, чем он осознал, что она его только что оскорбила. Ее грубость заставила его ощетиниться, он был шокирован незаслуженной, как ему казалось, враждебностью.
– Почему вы так говорите? Почему вы так уверены, что я недостоин этого места?
– А почему вы так уверены, что достойны?
Он ей не нравился, и это чувство становилось взаимным. Он сунул руки в карманы и спустился ниже на стуле, что было очень неудобно.
– Скольких из нас вы знаете?
– Всего примерно тридцать человек из семидесяти пяти.
– Это все?
Она рассмеялась, потом сильно затянулась и погасила сигарету в пепельнице.
– Некоторые не хотят, чтобы о них узнали. Другие не ходят на повторные просмотры, так что едва ли можно знать их всех.
Если он раньше надеялся, что она охотнее поделится с ним информацией, то сейчас разочаровался.
– Зачем вся эта таинственность? Разве вам не интересно узнать об этом фильме?
Она нахмурилась.
– Господи. Конечно мне интересно узнать о фильме. А зачем, по-вашему, я взяла на себя весь этот труд собирать нас под лучом радара? Я сделала больше, чем кто-либо другой из тех, кто изучает этот фильм. – Она изумленно посмотрела на него, чуть ли не глаза закатила. – И после стольких лет я все еще не знаю, кто стоит за этим фильмом. Это самая большая тайна из всех. Волшебник за занавеской. Вот что мы все ищем.
– Ну, и кто может стоять за этим фильмом? Кому это выгодно? Темным силам? Не хочу вас обидеть, но у вас этот фильм похож на убийство Кеннеди. Я не уверен, что существует большой заговор или что кто-то показывает его с покрытого травой холма. Должен вам сказать, что накидки и маски – это перебор. Очень театрально.
– У вас была кровь? – В ее голосе слышалось нечто большее, чем раздражение.
– Прошу прощения? – Он был так ошарашен ее вопросом, что только через минуту понял, о чем она говорит.
– Когда вы надели маску на лицо в первый раз. У вас была кровь?
Он дотронулся до своей щеки.
– И печаль. Когда вы вошли в церковь, вас не покидало чувство печали? Оно до сих пор вас преследует? Сразу же после просмотра фильма оно всегда самое сильное, конечно. Со временем оно утихнет. – Должно быть, выражение его лица о многом ей сказало, потому что она грустно улыбнулась.
– Что все это значит? – спросил он.
– Я не знаю, но ту печаль, которую я почувствовала в первый раз, когда надела на лицо маску, я не забуду никогда. Я рада, что вы так уверены в том, что темные силы тут ни при чем, – сказала она, заметно напрягшись. – Потому что я не уверена.
Вернулся официант с его кофе со сливками.
– Спасибо, – сказал Кристофер. – Но, вероятно, тот режиссер, Клод…
Она повернулась к нему и схватилась за спинку плетеного стула, ее щеки стали пунцовыми.
– Сколько вам лет? Двадцать два? Я видела все три фильма, а вы? – Она подняла вверх пальцы. – Сколько видели вы? Один? И теперь вы эксперт? Как вы смеете приходить сюда и рассказывать мне то, о чем не имеете понятия. Вы хотя бы встречались с Клодом Моравеном?
Кристофер широко раскрыл глаза. Элизабет смотрела на него, яростно хмуря брови. Элегантный лоск испарился; эта женщина просто обезумела от гнева.
– Нет, – признался он.
– Я облегчу вам работу детектива. Манон Вальдон показала ему финал, снятый после смерти Тьерри. Посмотрев второй фильм, он первый сказал, что с ним что-то не так. Клод нашел меня в Париже и рассказал, что не снимал никаких дополнительных сцен с Джеммой Тернер, которые есть в том фильме. Он кадр за кадром описал мне все, что смог вспомнить. Есть сцены во второй версии, показанной в тысяча девятьсот восемьдест восьмом году, и в версии этого года, которые он тоже не снимал. Никто не знает, как они туда попали.
– Значит, есть другой оператор, закончивший снимать этот фильм?
– Со звездой, которая не стареет? – Она фыркнула и взяла свою сумку. – Это была пустая трата моего времени, как я и догадывалась. Вы ничтожество. – Она встала и повесила сумку на плечо.
Кристофера ее слова просто уничтожили.
– Мне очень жаль, – сказал он, пытаясь ее умиротворить. – Я не хотел быть таким самонадеянным. Прошу прощения. А только хотел помочь. Пусть я не Жак де… де…
– Полиньяк. – Ее голос звучал холодно, но она все еще не ушла и слушала.
– Пусть я не Жак де Полиньяк, но я работаю в кинопроизводстве, и у меня есть доступ к гораздо более современным методам монтажа. Я вам вот что скажу: ключ ко всему – актерская игра Джеммы Тернер, а не различия между фильмами. Правда, я видел только один фильм, но сцены, снятые в то время, когда она сама присутствовала на площадке, очень отличаются от тех, в которых она старается выдворить Романа и Авриль. Я целыми днями занимаюсь монтажом фильмов. Похоже, что у этих сцен разные режиссеры.
Она улыбнулась и поправила ремень сумки на плече.
– Существуют теории, что это дублерша Джеммы Тернер, но все, кто имел отношение к оригинальному фильму, говорят, что это она сама.
– Это не дублерша. Конечно, проблема в том, что ни у кого из нас нет доступа к пленке, чтобы пересмотреть кадр за кадром. И в этом весь смысл этой истории с клубом «Семидесяти пяти». Нам полагается увидеть фильм, но не смотреть на него слишком пристально. Почему?
– И у вас есть теория?
Он сглотнул слюну. Это было нечто слишком личное, но он выстраивал теорию о своей матери.
– Я думаю, мы все как-то связаны с Джеммой Тернер. Дело не в фильме, дело в ней. – Он и не понимал, что связывало его мать с Джеммой, но именно эта связь привязала его к фильму. Он был в этом уверен. Когда у Элизабет вытянулось лицо, он понял, что его догадка верна.
– Я прав, не так ли?
Она не ответила, и он продолжал:
– Я думаю, нам нужно начать задавать более важные вопросы. Все замечания о различиях между версиями напоминают внимательное чтение. Я не уверен, что дело в отличиях. Прежде всего, зачем кому-то тратить столько сил на создание этого фильма? Я не сразу понял то, что так поражало меня в «игре» Джеммы Тернер в тех сценах с Авриль и Романом, – сказал он, пальцами ставя кавычки в воздухе. – По моему мнению, она испытывает страх в этих сценах. Я несколько лет провел, глядя на нее в тех фильмах о серфинге, и в ее игре имеется ритм. В этом фильме она совсем не играет роль. А диалог – он странный. Ну, он реальный.
Элизабет достала из своей сумки папку с файлами.
– Вы спросили, чем можете помочь? Вы можете помочь мне, если проследите за разговорами в Библиотеке Конгресса. В эти дни мне все сложнее попасть в Вашингтон. Вы хорошо владеете французским языком?
Он усмехнулся и ответил по-французски:
– Mon français s’améliore[36]. – Он записался на осень на курс французской литературы в Новой школе Нью-Йорка[37].
Она нахмурилась.
– Вы можете мне звонить, но нам нужно говорить условным кодом. Предупредите меня, если появится что-то, что мне нужно увидеть самой. И продолжайте думать в том же направлении… о Джемме. Вы правы. Мы ведем ленивые разговоры о частностях, а не о целом. – Она развернулась и направилась по улице прочь.
– Можно задать вам вопрос?
– Конечно. – Она резко обернулась и прижала к себе сумочку.
– Что, по вашему мнению, мы смотрим? – Теперь Кристофера охватила нервная дрожь, он чувствовал, что почти нашел ответы… ответы о фильме и о матери. – Я хочу сказать, что у меня так много вопросов.
Она минуту молчала. В первый раз, видя ее прямо перед собой, он заметил, что она поразительная женщина; возможно, в молодости она была моделью. Она глубоко задумалась и стиснула зубы.
– Я не уверена, что хочу вам отвечать.
Он немного поник. Эта женщина знала больше, чем хотела ему сказать.
– Я думаю, вы не ответили на многие мои вопросы. Может, сделаете мне одолжение и ответите всего на один? – Он сунул руки глубоко в карманы брюк. Чем можно напугать такую женщину? Внезапно его окатило волной паранойи, и он впервые окинул взглядом улицу.
Должно быть, она почувствовала то же самое, потому что сделала к нему два шага и опустила взгляд на свои туфли, словно собиралась с силами. Ему приходилось напрягать слух, чтобы услышать ее.
– Со временем этот фильм стал моей навязчивой идеей, – прошептала она. – Я изучила все возможности, пускалась по любым следам и бродила по всем тропам, от любительских фильмов с копиями Джеммы Тернер до тайных съемок Тьерри и Джеммы, о которых никто не знал. Теорий существует много. Как и в случае вашей аналогии с убийством Кеннеди, все их можно отбросить. Ни одна не вписывается на сто процентов.
Он боялся что-то сказать из страха прервать поток ее мыслей. Вот именно за этим он и пришел.
– С этим фильмом что-то не так. В нем ясно чувствуется печаль, она льется с экрана и заражает нас, тех, кто его смотрит. Она опустошает нас почти так же, как жителей той деревни из фильма. Мы и есть те жители.
Айви увидела связь между сюжетом фильма и печалью, которая прилипала к зрителю подобно инфекции. И Айви так испугалась, что предпочла остаться в Лос-Анджелесе.
– Стоит его посмотреть, и вы заражены, – тихо сказала она. – Я не хочу сказать, что с вами что-то случится, но меланхолия прилипает к вам, она вами питается. Сценарий распространяет чувство, похожее на запах от человека, больного лихорадкой. Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Понимаю, – ответил он.
– Если посмотрите еще один фильм, становится только хуже, как будто эффект одного усиливает эффект другого, и это наводит меня на мысль, что вместе со «Странной луной» вы видите фильм, явившийся из самого ада. Возможно, вы губите себя, когда смотрите этот фильм.
Она кивнула, повернулась и пошла прочь, стуча каблуками, покрой ее жакета делал ее похожей на элегантного военного генерала, когда она шла по улице. Она оглянулась через плечо и сказала:
– Так что подумайте хорошенько, хотите ли вы получить следующий билет?