Мой отец испытывал некую потребность в том, чтобы, когда алкоголь ударял ему в голову, искать оправдания своим поступкам. Возможно, он даже считал это чем-то вроде извинений, но я видел в них скорее неловкую попытку выгородить себя. Эти нравоучения обычно имели место через день-два после того, как он устраивал дома пьяный дебош, колотя в двери, ломая вещи и раздавая тумаки маме, Дэннису или мне. После того как он столкнул меня с лестницы и я сломал руку, мне пришлось полдня выслушивать про то, что его жизнь – сплошная нервотрепка и дерьмо собачье, жена – жалкая алкоголичка и наркоманка, а один из сыновей – долбаный кретин, и что я, возможно, вырасту педиком, потому что мне нравится читать книги, а не заниматься спортом. Что денег вечно не хватает, мир катится в помойную яму, а сломанная рука – это даже хорошо, ибо служит нам уроком, что жизнь – просто серия апперкотов, пинков по яйцам и падений с лестницы. Рассказывая мне все это, отец прикончил упаковку из шести банок пива, в то время как я одной рукой (другая была в гипсе) дергал поплавок у поверхности воды. Мне было шесть лет.

Через несколько дней после того как он колотил в дверь моей спальни, а я стоял по другую сторону, готовый размозжить ему голову алюминиевой битой, отец взял меня прокатиться «по работе». Всю дорогу он брюзжал, оправдывая свое поведение и перекладывая большую часть вины на мою мать. В нише для ног с пассажирской стороны перекатывались пустые банки из-под пива.

– Штука в том, Джейми, что я не получаю от этой женщины никакой поддержки. От вас, детей, я этого и не жду. Но она-то моя гребаная жена. Понимаешь, о чем я? Она как будто толкает и толкает меня, доводит до ручки, а потом винит в том, что я сорвался. Как будто специально обрекает меня на неудачи. Понимаешь, к чему я клоню, парень?

– Конечно,– сказал я, глядя в пассажирское окно.

Мы направлялись не в город, а огибали лесистый хребет Черной Пасти. Я нетерпеливо ерзал на сиденье, мечтая поскорей присоединиться к своим друзьям в лагере Фокусника. Я отправил Дэнниса с Мией и пообещал прийти сразу же, как только мы с отцом вернемся. Я надеялся, что поездка не растянется на целый день. А еще – что Фокусник не решит именно сегодня рассказать, как добраться до колодца и овладеть настоящей магией. Мы снова и снова спрашивали, когда это случится, а он неизменно отвечал, что всему свое время. Учитывая мое везение, это, вероятно, произойдет сегодня, пока я торчу в вонючей машине с отцом.

– К твоему сведению, она тоже виновата во всем, что происходит в этом чертовом доме, только играет роль жертвы,– продолжал отец. На нем была черная футболка «Харлей-Дэвидсон» с обрезанными рукавами, выставлявшая напоказ татуировки. Его сальные волосы были стянуты в хвост, в складках кожи на костяшках пальцев запеклась грязь.– Твоей матери нравится строить из себя мученицу. Но я тебе скажу, парень. Она не успокоится, пока не вынудит меня свернуть ей шею, и что тогда? Представь: твоя мать мертва или в инвалидном кресле, я за решеткой – по-твоему, хорошенькая перспектива?

– Нет, сэр.

– Чертовски верно. Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Думаешь, тебе по силам в одиннадцать лет вырастить брата? Он же дебил, у него голова работает не как у обычных детей. Думаешь, без меня найдешь работу, будешь платить по счетам, иметь крышу над головой? Мало того, что тебе придется заботиться об этом недоумке всю оставшуюся жизнь, когда нас с матерью не станет, так тебе еще и не терпится взвалить на себя эту ответственность?

– Нет, сэр.

– Я работаю не покладая рук, как чертов папа Карло, чтобы удержать семью на плаву, и не получаю ни от кого ни капли гребаной поддержки.– Отец крутанул руль и выехал на грунтовую дорогу, ведущую через лес. Чем больше он говорил, тем быстрее «фаерберд» летел вниз по склону, углубляясь в западную часть Пасти.– В этом доме все так же, как было в Шеперде. Думаешь, те ублюдки с нефтезавода пошли мне навстречу? После всего, что я для них сделал? Ни хрена. Вот тебе и ответ, парень: ни хрена.

Мы подъехали к обшарпанному трейлеру на небольшой лесной поляне. Там и сям была расставлена садовая мебель, рядом с алюминиевой сушилкой для белья стоял детский манеж, дно которого покрывали опавшие листья.

Отец припарковал «фаерберд» рядом с уродливым коричневым седаном, который основательно проржавел, и, заглушив двигатель, повернулся ко мне; его мутные глаза налились кровью, лицо было усеяно старыми шрамами от угрей, вдоль носа тянулись лопнувшие капилляры.

– Сам поймешь, парень,– сказал он, обдав меня зловонным дыханием. Я представил, как у него в кишках шевелится ядовитая черная субстанция.– Когда-нибудь ты станешь мужчиной, как я, и тогда сам поймешь, как оно бывает.

Затем он вышел из машины, хлопнув дверцей.

«Нет,– думал я. Меня сотрясала дрожь. Перед глазами все расплывалось, я из последних сил сдерживал слезы.– Нет, я не буду таким, как ты, я никогда не буду таким, как ты, я скорее умру, чем стану таким, как ты…»

Отец постучал в дверь трейлера и, уперев руки в бедра, огляделся по сторонам. Встретив мой затуманенный взгляд через ветровое стекло, он ухмыльнулся, как будто мы только что славно поговорили по душам.

Я не буду таким, как ты…

Дверь открыла женщина. Молодая, едва переступившая порог подросткового возраста, насколько я мог судить. Она прижимала к груди младенца. Вручив моему отцу связку ключей от машины, женщина проследила, как он неуклюже обошел трейлер и втиснулся за руль уродливого коричневого седана. Попытки завести машину ни к чему не привели, двигатель не подавал признаков жизни. Отец вышел, откинул крышку капота и исчез под ней. Через некоторое время он крикнул, чтобы я принес инструменты.

Я вытащил из багажника ящик с инструментами. Хотя он весил целую тонну, мне удалось донести его, не уронив. Я поставил ящик на землю у ног отца и остался рядом, передавая ему инструменты, когда он просил.

В какой-то момент молодая женщина вышла из-за трейлера и стала за нами наблюдать. Она прижимала к груди младенца; его ножки были неправдоподобно белыми, одна покрасневшая ступня с растопыренными пальчиками торчала вперед. На женщине была выцветшая розовая майка, одна лямка свисала ниже локтя. Младенец сосал грудь, и пока женщина перекладывала ребенка поудобнее, я увидел бледную округлость плоти, набухший розовый сосок и едва заметную россыпь светло-коричневых веснушек на верхней части ее обнаженной груди.

Она перехватила мой взгляд, и я пристыжено отвернулся.

– Должно сработать,– сказал отец, захлопывая капот седана. Он вновь сел за руль, включил зажигание, и машина ожила. Из трубы вырвался черный сгусток выхлопных газов, и женщина вместе с ребенком попятилась к передней части трейлера.

Пока отец возвращал ключи от машины, я сложил инструменты обратно в багажник и проскользнул на пассажирское сиденье. Женщина все еще кормила ребенка грудью, но отец словно не замечал этого или не обращал внимания. Они обменялись несколькими репликами – я ничего не расслышал. Хотя отец починил машину, молодая женщина не выглядела счастливой. Когда ребенок заплакал, она переложила его с одной руки на другую, и мне показалось, что она сейчас тоже заплачет. Потом отец вернулся в машину, и мы двинулись обратно по лесной дороге в том направлении, откуда приехали.

Я посмотрел в боковое зеркало. Женщина стояла во дворе, придерживая головку младенца, который ерзал у нее на руках. Готов поклясться, она заметила, как я наблюдаю за ней в зеркало. Я быстро отвел взгляд. Ее голая грудь все еще маячила перед моим мысленным взором, как остаточный след фотовспышки на сетчатке глаза. От этого стало немного не по себе.

Должно быть, отец почувствовал мое замешательство.

– Что, титьку увидел?

Ничего не ответив, я неловко поерзал на сиденье.

– Она растит маленького ублюдка одна. Отец ребенка проделал фокус Гудини и исчез. Я дал ей скидку. Надо помогать ближним, Джейми. Хорошенько запомни. Надо помогать ближним.

«Да пошел ты»,– подумал я, бросив взгляд в боковое зеркало.

Молодая женщина и ребенок скрылись из виду.