Как рождаются герои? Вероятно, в этом процессе есть свои особенности, отличающие их от простых смертных. Может быть, они выходят из уха «осчастливленных» матерей уже взрослыми или же вылупляются из скорлупки персиковой косточки. В любом случае их рождение не должно быть, верно, запятнано приземленными человеческими нечистотами и потугами матерей.

Мо Ян с трудом мог представить Гу Миня иначе, чем будущего небожителя с луком наперевес. Наверняка он и родился с этим самым простым армейским пучком и невозмутимым выражением лица. В легендах зачастую становится просто-напросто жаль именно матерей героев, на чью долю выпали такие испытания.

Между тем Гу Минь взялся самолично сопровождать нарушителя спокойствия к учителю. Хватка его руки была непоколебимой, как и выражение лица.

– Чем этот ученик заслужил подобную честь? – скривился Мо Ян, слабо пытаясь вырваться.

Гу Минь не одарил своего, между прочим, шисюна взглядом. Все в нем было ладно и гладко – зубы сводило от замечательности, от привычного для чудовища скрежета зависти.

– За тобой такого раньше не наблюдалось, Мо Ян, – сказал юный адепт, – ты никогда не опускался до драки со своими младшими.

Это было правдой. Тот добрый юноша, который покорно терпел издевательства и редко отвечал тем же, перестал существовать. Теперь его тело заняло нечто ужасное, озлобленное… и оно не намеревалось терпеть цыплячий писк.

Но ведь и Гу Минь странно себя ведет, правы были ученики Мэйшань. Если раньше он прошел бы мимо, не подумав снизойти до соучеников, то сегодня влез в драку, когда Мо Ян уже начал выкручивать Сяо Ци руки. Мало того, он еще и упрекнул в произошедшем прежде всего обожателей, которые уже было бросились целовать юному Гу ноги. Выслужиться хочет, что ли? Странно, он ведь и так любим настолько, что его, подобно жемчужине, в ладонях держат.

– Младшим порой требуется хорошая порка, чтобы они начали почитать старших, – ответил Мо Ян. Тьфу, глаза болеть начинают при взгляде на него, лучше смотреть в землю и воображать, как свернешь герою шею.

Гу Минь промолчал.

Его было очень легко ненавидеть. Зависть этому чувству двоюродная сестра и часто заходит в гости. Гу Минь был хорош собой, но не по понятиям красоты Поднебесной, а, скорее, какой-то внутренней силой и уверенностью в собственном петушинстве. Он был умен, рассудителен и начнет через несколько лет пользоваться популярностью среди девиц. Благо седовласый старик уже алой нитью намертво привязал птицу к ее паре [26].

До сих пор оставалось загадкой, зачем такому герою снисходить до убийства простой женщины, матери Мо Яна, но доказательства его вины были очевидны.

Путь учеников пролегал через небольшой сад, вперед по каменной тропе прямиком к дому учителя. Дяоцзяолоу [27], как и многие постройки на Трехглавой, впивался деревянными ногами в горный склон, подобно упрямому животному, стремящемуся на вершину. Непрочное с виду здание укреплялось не только руками смертных рабочих, но и силой ци учителя Бай.

– Учитель, мы прибыли. – Гу Минь почтительно склонил голову, и выбившаяся из прически прядь волос медным полумесяцем упала на щеку.

Юный Мо с опозданием сотворил поклон, уставившись на носки собственных сапог.

– Проходите, – раздалось изнутри.

Послышался шорох разлетающихся тканей.

И… признаться, Мо Ян ненавидел своего учителя чуть ли не сильнее, чем всех остальных обитателей Трехглавой. До прибытия Астролога учитель Бай благоволил юному ученику с поэтическим дарованием. Или, по крайней мере, так тому казалось. Именно Мо Яну учитель передавал по своим рекомендациям сочинения избранных поэтов, его письма разбирал и особо хвалил за глубину размышлений. И вся эта связь, эти отношения, которые Мо Ян в моменты храбрости называл отеческими, из-за слов именитого Люсина-цзунши обратились в пыль.

Шаг давался с трудом. Обиталище учителя было скромным, но изысканным: газовые покрывала струились в легком ветерке, появившемся с учениками. Строгий узор [28] из сцепленных воедино квадратов украшал окна. Срезанная персиковая ветвь уместилась в узком горлышке резной вазы. На столе же царил беспорядок сочиняющего стихи ученого мужа: растертые чернила подсохли, строка осталась без своей пары. Пока кисть отложена, история не продолжится, а значит, может быть любой.

Бай Шанцюэ совершенствовался уже не одно десятилетие. Он считался самым юным из учителей-побратимов, но уже успел прославиться в столице. Не боевыми подвигами или уровнем самосовершенствования, а тонким, возвышенным слогом стихов и выпущенными комментариями к литературной части, что занимала важное место в структуре государственных экзаменов.

Учитель поднялся из-за стола и обратил на учеников острый взгляд из-под густых бровей. Ох, сейчас начнется…

– Мо Ян, какой стыд! – вскричал он, взмахнув рукавом. – Какой из тебя выйдет заклинатель, если ты опустился до деревенской драки со своими младшими!

Юный Мо, поняв, что наказания ему никак не избежать, решил вступить в диалог:

– Позвольте этому недостойному внести уточнения, – он встретился с учительским взглядом, – младшие соученики проявили неуважение, осудив меня и окружив. Любой человек счел бы угрозой подобное.

– Младшие соученики улучили Мо Яна за кражей угощения с алтаря Повелителя Грома и Молний. По их словам, это старший соученик начал драку, – влез Гу Минь.

Обвиняемый еле удержался, чтобы не проехаться по щеке этого самодовольного петуха. Ему пригрето место на Небесах, что он лезет в разборки недостойных?!

– Мо Ян, ты еще и проявлял неуважение к богам? – поднял брови учитель, видимо, не в силах поверить услышанному. Ну конечно, дурному семени только и делать, что чинить беспорядки и оскорблять богов. Зачем что-то пытаться объяснить, если тебя никто не слушает?

– Этот ученик всего лишь спас гору от дурного поветрия – на столе для подношений лежал мандарин, – стал врать своим грязным ртом Мо Ян. – Всем же известно, что Бог Грома и Небесный Генерал южных земель, где произрастают мандариновые рощи, враждуют.

Сейчас Гу Минь скажет про косточку, оставившую отпечаток на лбу Пэй Юаня. Этого будущий небожитель не мог не увидеть – дурак бросился к своему спасителю чуть ли не первым, хотя легко отделался.

Но тот неожиданно воздержался от высказываний.

Учитель Бай взглянул на младшего ученика, ища подтверждения словам Мо Яна. Тот молчал. Мужчина принялся поглаживать свои усы – темные мазки кистью над губой.

– Мо Ян, ты всегда был послушным учеником и благочестивым сыном. Так ли это и сейчас, когда всем стало известно о твоем проступке?

Началось. Сейчас бы оторвать эти жалкие усы его ни на что не годного учителя и полюбоваться на ошарашенное лицо! О, даже лица. Ведь здесь еще и будущий герой из сказок и легенд.

Гу Минь чуть помялся и шагнул ближе к Мо Яну. Тот, в свою очередь, неосознанно дернулся прочь и оказался перед носом учителя.

– Этот ничтожный ученик не забыл о добродетелях! – горячо выпалил он, уповая на свое красноречие – если после лет скитаний от него что-то осталось. – Если учитель вдруг останется без сил, ученик понесет его на своей спине. А если матушке станет плохо, изнеможет она или того хуже…

Эти усы не давали ему покоя и в юности: что-то в них было не так. Волос темнее, чем каштановые пряди учителя, и это его упорное желание их подкручивать. Эти усы. Словно черные гусеницы, которые нашли уютное местечко прямо на даосском лице…

Мо Ян на выдохе произнес:

– Я, подобно почтительному сыну, вырежу из дерева материнский лик и буду служить ему как живому [29].

Бай Шанцюэ не сдержал изумленного вздоха. Выражение его лица смягчилось, и в душе юного Мо появилась надежда на хороший исход.

– Прекрасно сказано. Тогда тебе стоит корить себя за былую непочтительность и впредь не промышлять подобным, Мо Ян. Я внимательно… Что не так?

Голова твоя – бедствие, Мо Ян.

– Учитель, позвольте. У вас запутался кто-то прямо в…

Юноша не успел остановить собственный порыв и, вытянув руку, ухватил усы Бай Шанцюэ и легонько – легонько! – потянул на себя. Все произошло за считаные мгновения.

На кончиках пальцев ученика повисла мохнатая темная гусеница! Мо Ян некоторое время смотрел на нее, а затем перевел тяжелый взгляд на учителя, прижавшего рукав к пострадавшему месту. Выражение его лица… Скажем так, с этого надо было писать картину.

– Учитель, откуда эти волосы? Расскажите, может, ученику тоже удастся нарастить благородную даосскую бороду, – с ухмылкой сказал Мо Ян.

– Вон…

Послышался какой-то звук позади. Ах да, с ними же Гу Минь! Примерный ученик держался за высокий столик с вазой и тихо икал. Щеки его раскраснелись, а глаза превратились в темные искрящиеся щелки от еле сдерживаемого смеха.

И он расхохотался в голос. Прогремел гром, ударили в гонг – зверь укусил Мо Яна за загривок, стоило услышать этот смех.

Он перевел взгляд на жалкую вещицу из волосков и воска. Все это было нелепо, не складывалось в общую картину – учитель Бай занимался все эти годы какими-то глупостями, а Гу Минь, оказывается, умеет так смеяться.

– Учитель, зачем вам накладные…

– Во-о-он оба! В зал Наказаний, вы двое! – вскричал учитель и в порыве чувств отнял рукав ото рта, явив ученикам розовые полоски кожи вместо величавых усов и бородки ученого мужа.

Вот это да! А учитель у нас выглядит как молоденькая птичка.

В конце концов, судьбе было угодно оставить Гу Миня с Мо Яном наедине. Первому было велено читать Хуантинцзин [30] сроком в пять палочек благовоний, а юному Мо, как обычно, разорваться на части. Вернее, постоять на руках, повторяя про себя основные заветы Дао.

Зал Наказаний был малоприятным местом. Мало того что там приходилось отбывать, собственно, наказания, так еще и расположение было соответствующее. Павильон висел над пропастью, удерживаемый от падения лишь балками и натянутыми канатами. Среди учеников ходила легенда, будто зал Наказаний построил сам основатель изначально единственной школы Трехглавой горы и часть одной из его душ до сих пор обитает в этих стенах. Если провинившийся не покается в содеянном, то еще долгие луны будет, возвращаясь ночами с занятий, слышать шаг призрачного даоса.

Внутри неприветливых каменных стен было все скупо и строго: несколько каменных столиков для чтения со свечами и одинокая циновка. Мо Ян этой щедростью пренебрег и встал на каменный пол локтями.

– Вот не знал, что ты умеешь так дерзить, – сказал Гу Минь, о существовании которого юный Мо тщательно старался забыть. Сидел бы и читал, отбывая наказание! Видимо, для него это какое-то новое развлечение?

Мо Ян закрыл глаза. Когда находишься по отношению к миру вверх ногами, голова становится тяжелой-тяжелой от мыслей и веса. Вот бы представить, что все происходящее было всего лишь дурным сном. Сейчас он очнется перед Мэн По с полной чашей супа забвения [31], чтобы испить его и переродиться в теле какой-нибудь беззаботной твари…

– Братец Мо, шиди! – раздался юношеский голосок у входа. Кому же он принадлежал? Судя по шороху, Гу Минь поднялся и вышел из-за своего столика.

Мо Ян открыл глаза. А, так это же Гуй Ли. Его прелестный соученик, которому он на радостях возвращения вырвал кадык. Стоило бы испытывать сожаление! Гуй Ли был единственным учеником Мэйшань, который хорошо относился к проклятому Небом Мо Яну. Всегда вежливый и добродушный, он приглядывал за младшими и в целом показывал себя добропорядочным, но обделенным великими талантами учеником.

Карьеры, судя по всему, у Гуй Ли так и не получилось сделать, раз он встретил бесславную смерть от руки Ненастья. После изучения всех основ ученики либо уезжали в столицу на государственные экзамены, чтобы потом прочно влиться в бюрократическую систему столичных заклинателей, либо отправлялись совершать подвиги как странствующие даосы.

Братец Гуй не был искусен ни в боевых искусствах, ни в концентрации ци, а конфуцианские трактаты вызывали у него острый привкус желчи во рту. Но было кое-что, в чем только он из всех учеников Трехглавой был хорош. Он был невероятно внимательным к остальным и приятным в общении.

Человечность иногда отыскать сложнее, чем талант к сражениям или рассуждениям о Дао.

– Я принес вам маньтоу [32] и воды. Учитель добр и передал отпустить вас, как догорит свеча. – Гуй Ли, сообщающий благую весть, и в перевернутом виде был хорош. Челка обрамляла его миндалевидное лицо, а горячие булочки завершали облик юного посланца Небес.

– Благодарю, шисюн, – сказал Гу Минь и взял одну из паровых красавиц.

Мо Ян же остался на месте. Рук, конечно, он уже почти не чувствовал, а равновесие оказалось не так-то просто удерживать в этом нежном юном теле, но сдаваться он не собирался!

Гуй Ли осторожно приблизился к упрямому ученику и опустился на колени, поставив корзинку рядом.

– Братец Мо, как же ты так? – Он посмотрел Мо Яну в глаза. Мало кто так поступал, даже учитель, бывало, не выдерживал этот взгляд.

– Меня заговорил наш младший. – Мо Ян состроил оскал, косясь на вытянувшееся лицо Гу Миня. – Не понимает, что гадам, в тине живущим, не положено водиться с карпами.

– Ну ты скажешь. Опускайся, а то уже все лицо покраснело. – Гуй Ли протянул руки, чтобы помочь соученику, но тот проворно опустил ноги и откатился, избегая прикосновений.

Руки ныли, и юный Мо принялся их растирать. Это тело еще не знало невзгод и лишений, не было отточенным инструментом для убийств и охоты. И живот урчал от голода, отчего юноша резко подтянулся к Гуй Ли и выхватил из корзинки свежую булочку. Позабыв о манерах, он вгрызся в нее.

– Бедняжка пропустил ужин, – пробормотал Гуй Ли.

– Проглатывает, едва пережевывая. Ужас, – сказал Гу Минь.

В ответ на подобные высказывания Мо Ян повернулся к говорящим спиной и продолжил поедать булочку. Ох, прежде чем он покинет Трехглавую, надо обязательно как следует наесться!

Боль в руках постепенно стихла, уступив место усталости. Сейчас бы забраться в облюбованный им угол под кроватью, сгрести туда одеяло и долго-долго спать. Немного Мо Яну нужно для счастья: кусок свежей еды, местечко для ночлега и свежий сборник стихов или громкий столичный роман.

– Гу Минь, за что тебя-то наказали? – Гуй Ли снова обратился к более приятному собеседнику.

– В двух словах и не перескажешь, – со смешком ответил тот, пока закрывал и откладывал книгу. – Попался под его разъяренный рукав. Кстати, ты не собирался в Мулань после занятий? Я бы отправился с тобой, если позволишь.

Как поют-то. Мо Ян косо взглянул на говорящих из своего угла. Дивная картина: юноша с нежным личиком прижал кончики пальцев к светлому воротничку одежд, тронутый неожиданной добротой, его собеседник же тверд и спокоен, лучится благожелательностью. Даже мрачная атмосфера зала Наказаний стала не такой угнетающей. И отправятся они затем, переговариваясь о своих заботах, по навесным мостам к обители старших учеников. Сейчас юный Мо, возможно, лицезрел первые ростки крепкой дружбы.

Он постучал себя по груди и рыгнул.

– Вы уходите или нет?

И нашел в себе наглость состроить улыбку.

Конечно, после этого воспитанные соученики в спешке покинули Мо Яна, прибрав за собой. Гу Минь смотрел и все хотел что-то сказать, но его шисюн всеми силами показывал полнейшую незаинтересованность.

Наконец его оставили одного.

В зале Наказаний было тихо и холодно. Мо Ян мог бы, если захотел, спать и на каменном полу, но теперь у него было убежище. Длинные ноги сами отвели его в крохотную комнатушку в ученическом павильоне.

Чуть не запутавшись и не войдя в комнатку и без того пострадавшего от такого соседства Вэнь Мина, ученик Мо оказался… дома? Дом там, где Мо Ян спит. Там его ждет брат-волк, который славно поохотился и теперь готов разделить пищу с ним. Мо Ян, бывало, зарывался лицом в его мех и дышал запахом шерсти, мокрой земли и пожухлых листьев. Было хорошо – им вдвоем.

А сейчас он совершенно, безнадежно один. Вчера – или, лучше сказать, во вчерашней жизни – он потерял всю семью и все прошлое, а сегодня разыгрывал из себя юного непоседливого ученика.

Это ничем хорошим не кончится, как и всегда. Мо Яну нужно лишь немного потерпеть до встречи со своим волчонком, а затем пылинки с его одежды на этой горе не будет. Он уйдет дальше, в еще более безлюдные пустоши Ляодуна [33]. Может быть, и правда необходимо сбежать на самый край света, чтобы матушке не пришлось расплачиваться за рождение такого чудовища…

Комнатка в глазах Мо Яна вдруг утонула в мутной воде. Вытерев глаза, он не сдержал разочарованного возгласа:

– Что, день провел среди людей и уже стал себя жалеть? А вот не надо, не надо. Нам и так было неплохо.

В довершение он топнул ногой и решил немедленно прибраться в своем убежище и сделать его как можно более безопасным. В понимании Мо Яна это означало – поменьше света и побольше одеял. Поэтому он стащил все спальные принадлежности с кровати. Одеяло затолкал под кровать, где собирался спать, а простыню стал закреплять на единственном окошке, забравшись для этого на столик. Спасибо, что хотя бы разуваться на входе в дом не разучился.

Простыня, повисшая на резном окне, была жалкой попыткой придать комнатке «нежилой» вид. В последние годы жизни Мо Яна на него была объявлена охота, и он научился скрываться от облав в заброшенных лачугах, ничем не выдавая себя. Не разжигал костра, не оставлял никаких следов.

Почти стер свое существование из Поднебесной. И все же этого было мало.

Мо Ян забрался под кровать, закутался в одеяло и обнял его край, представляя его волчьей мордой. Сон не придет до Часа Крысы [34], но в устроенном им порядке было уютно и темно.

Проваливаясь в сладкую полудрему, Мо Ян пробормотал напоследок:

– Надо бы перед уходом из курятника свернуть шейку главному петуху. Пока он не оперился и не клюнул в ответ… Вот было бы славно!