Почему бы надменному Повелителю Грома и Молний не наказать сейчас презренного пса, не выполнившего обещания? Почему небо такое ясное и светлое именно сегодня? Мо Ян хотел досадливо погрозить небу кулаком, но, конечно же, не мог – на него все смотрят: и учитель Бай, и троица глупцов из Мэйшань, и, несомненно, Гу Минь.

– Полагаю, отказаться я не смогу? – несчастным голосом уточнил юный Мо.

Е Сюлань покачал головой. В глазах у Мо Яна жгло, как если бы вместо слов Цзюнь Лу бросил ему в лицо песок из-под ног. Отговорки не спасут от позора, поэтому пришлось идти.

Когда Мо Ян смотрел на поле испытаний издалека, оно казалось ему довольно простым, а механизмы двигающихся манекенов предсказуемыми, как игра ребенка. Сейчас же, когда нервно бормочущий себе под нос Го Юнян проводил его до центра и вручил лук, все оказалось хуже. Свет пробивался через жалкую защиту в виде отросшей челки Мо Яна и бил в глаза, манекены передвигались с ужасным шумом, а со стороны адептов Мэйшань вдруг стали разноситься подбадривающие крики.

Юноша обернулся и прищурился, вылавливая в толпе светлые и еще детские лица младших адептов. Они так верят в своего шисюна – и как разочарованы будут, когда узнают, что он никчемный неудачник. Мо Ян поковырял носком землю, перебросил лук из руки в руку.

– В самом деле, сейчас заклинатели уже не те внушающие восхищение герои, которые постигают вершины духовных знаний и наставляют даже императоров, – раздалась возмущенная речь одного из старейшин, с лицом высушенным и желтым, как старая бумага. – Когда моим ученикам было столько же, сколько этим юнцам, они могли противостоять любому демону. А что происходит сейчас?

– Бессмертный наставник, вам должно быть известно, что наши ученики тоже занимаются посильным трудом и прославляют школы Трехглавой, – вмешался Бай Шанцюэ со своим мягким и успокаивающим тоном. – Не сердитесь.

Наверняка это все из-за него и его нерешительности, решил Мо Ян. Старейшине предложили чай, и тогда старый заклинатель успокоился. Из глаз юного Мо словно испарилась вся влага, и даже моргать было больно. А в сердце жгла горькая и глупая обида, подходившая юному телу, но не взрослому уму: Мо Ян ведь тоже старается и делает все возможное, а в итоге его судят совершенно несправедливо.

Тогда он вскинул лук, натянул тетиву и выстрелил в первый манекен, попавшийся на глаза. Свистнула стрела, внутренности свернулись в петли мелких узлов от напряжения, и адепт даже хотел закрыть глаза, как…

– Ничего себе, я попал, – удивился он.

Го Юнян окинул взглядом отмеченную мишенью цель. Стрела пронзила ее лишь с краю, повиснув вниз перистым кончиком. Так мог выстрелить младший ученик, но не старший из адептов Мэйшань. Но Мо Ян так мастерски пропускал занятия по владению оружием, в том числе стрельбе из лука, что по способностям уступал даже А-Яо, какое там сверстнику!

– Согласно правилам, ты, конечно, попал… – с сомнением произнес младший учитель. Он посмотрел на Мо Яна с некоторой долей жалости, но все же запустил механизм.

Манекены, до этого вполне добропорядочные мешки, набитые сухой травой, внезапно превратились в оживленную стаю чудовищ, стремящихся разрушить репутацию Мо Яна! Хоть он и вправду был лошадью, портящей весь табун [202], это было слишком!

Перед глазами замелькало. Манекены обратились напавшими на одинокого путника варварами, отчаянными босяками, которые повадились забирать лишнее с земель буддийского монастыря. Мо Яну даже стали казаться знакомые лица в мазках на чучелах – лица тех, с кем приходилось расправляться ради выживания. Сердце зашлось, в голове загудело.

Он, сражаясь с солнечным светом и болью в глазах, выпустил несколько яростных стрел подряд. Задрожала тетива в пальцах, больно ужалив кожу. Мо Ян не сразу понял, что каждая из стрел полетела в своем направлении, как вырвавшиеся из клетки птицы.

Первая вонзилась в землю прямо перед одним из движущихся мешков. Другая чуть не влетела в горстку мирно говорящих учениц Цзытэн. Третья же, а третья…

– Простите, наставница Чжоу! – испуганно пролепетал Мо Ян, склонившийся в глубоком поклоне и готовый тут же упасть и уползти отбывать наказание.

Третья стрела каким-то образом полетела прямо в сторону старейшин, и стоявшая ближе всего Чжоу Линь подняла руку и поймала ее. Чешуя на руке женщины ощетинилась и поросла игольчатой коростой, словно пробужденное морское чудовище.

– Хорошая сила, только в совершенно неприемлемом направлении, – прокомментировала наставница Чжоу.

Девушки из Цзытэн, до этого с долей сочувствия наблюдавшие за Мо Яном, опешили и начали возмущаться, осыпая несчастного ругательствами и порицаниями:

– Что за бездарный юноша!

– Верно-верно, он что, специально целился в нашу наставницу? Ужасно!

– Это ведь тот самый ученик из Мэйшань? Вот и правду говорят, что у него несчастливая судьба!

Мо Ян, опустив голову так, чтобы не было видно лица, отдал лук Го Юняну под смешки и причитания. Он собрал остатки самообладания и на выходе громко сказал скорее себе, чем кому-либо еще:

– Поэт редко бывает искусным воином.

Отношение к шисюну Мо изменилось так же быстро, как менялись границы земель во времена Воинствующих царств. Маленькие адепты Мэйшань повернулись к нему спиной, изображая увлеченность следующим участником. Заклинательницы из Цзытэн демонстративно обсуждали никчемность обучения в младшей школе, а адепты Мулань словно еще больше возгордились и мысленно вознеслись к самим Небесам.

Стоило лишь порадоваться, что Бай Шанцюэ был рядом со старейшинами и не мог прилететь к нему, оседлав облако, чтобы избить своими рукавами до полусмерти. Наверняка это дело времени – теперь Мо Яну постелят в Зале Наказаний, лишат еды, а то и вовсе прогонят вместе с его «блохастой псиной» прочь…

Гу Минь, заметив приближение шисюна, сразу поднялся и подошел ближе, обеспокоенно склонив голову. Испугавшись, что глаза неоперившегося небожителя смогут увидеть лишнее, Мо Ян закрыл лицо руками и стал показательно страдать. Он услышал тихое изумление троицы глупцов из Мэйшань от того, что их так спешно покинули. И ради неудачника?

– Не надо так расстраиваться, ты ведь и не думал показать хорошие результаты.

– Меня может успокаивать кто угодно, но не ты. – Мо Ян держал глаза крепко закрытыми. – Неважно, в самом деле.

– Выяснил что хотел? – Младший соученик, взяв его за предплечье, отвел в тень.

– Гм. Может быть. Шиди, тебе надо показать себя еще лучше, чем ты есть, чтобы позор бездарного шисюна был забыт, – пробуя изобразить игривый тон, сказал юный Мо. В тени и правда стало легче, и он смог отнять руки от лица, все еще не смотря на Гу Миня.

– Не хотелось бы называть оленя лошадью [203], но раз ты просишь… Тебе что-то попало в глаза?

– Я буду в порядке, иди уже. – Мо Ян, не глядя, вытянул руку и чуть оттолкнул Гу Миня от себя подальше.

Тот перехватил чужую ладонь и уже хотел было что-то сказать, как…

– Гу Минь из Сюэбай Мэйшань! – позвал голос Е Сюланя.

В самом деле, Мо Яну не надо было даже открывать глаза и смотреть, чтобы понять, что все ожидали именно его. Избранник Звезд, будущий небожитель. Во рту стало кисло и горько одновременно, и юноша, борясь с подступившей тоской и тошнотой, нашел себе неприметный угол вдали от лишних глаз и стал наблюдать за выходом шиди.

Гу Минь учтиво поклонился учителю Е – стоящий рядом Цзюнь Лу состроил неприязненную гримасу, но ничего не сказал. Вышел на поле и принял лук из рук Го Юняна. Мо Ян вдруг впервые подумал, что относительно рослого и грациозного адепта Цзюнь маленький шиди выглядит неброско и даже ростом не превосходит потомка могущественного клана. Прическа у Гу Миня была простая, как и его поведение, не отличающееся красивыми манерами и жестами.

Был ли Гу Минь таким особенным для Мо Яна лишь потому, что сиял так далеко и недостижимо? Или оттого, что сам юный Мо когда-то шел с ним вместе по тропе самосовершенствования, а теперь безвозвратно отстал, обреченный на несчастливую жизнь – смотреть, как уходят без него?

Грудь сжало когтями горного демона, ужалило, и яд проник в сердечную мышцу. Мо Ян еле слышно всхлипнул, чуть распахивая ворот одежд, чтобы вдохнуть – подступающая паника и отчаяние давали о себе знать. Воздух вокруг казался густым и горячим, словно его можно было резать ножом.

А Гу Минь посмотрел на Мо Яна, и лучше бы он, честное слово, застрелил своего шисюна сейчас, предотвращая беду.

Но глупый маленький шиди лишь улыбнулся и, не глядя на манекены, натянул тетиву и выстрелил точно в цель. Стрела не свистела – просто прошла ткань насквозь и вонзилась в деревянное основание так, что оно прогнулось назад и чуть было не надломилось.

Го Юнян некоторое время смотрел на проделанную работу, не находя слов от изумления.

– Не мог бы учитель запустить механизм? – осторожно попросил Гу Минь, складывая несколько стрел на тетиве.

– А, да, конечно…

Юноша подождал, пока младший учитель Го сдвинет рычаг в полной тишине. Замолчали даже младшие адепты рядом с Мо Яном, сидели в немом изумлении старейшины и учителя. Люсин-цзунши невозмутимо завел чашу с чаем под вуаль и сделал глоток, наслаждаясь зрелищем.

Гу Минь повернулся и, проследив за направлением хаотично передвигающихся манекенов, потянул за тетиву и выпустил сразу несколько стрел.

Свист! Не успел Мо Ян проследить их полет, как они пронзили все мишени насквозь. Сила была такой, что даже работа механизма, с помощью которого манекены передвигались, замедлилась. Послышался тихий лязг, и Го Юнян запоздало сдвинул рычаг, спасая ситуацию.

В один момент все наблюдавшие увидели вместо простого юноши осененного касанием солнца небожителя, по смешной случайности рожденного в смертном теле.

Гу Минь невозмутимо опустил лук и поклонился старейшинам в повисшей тишине.

Результаты второго этапа испытаний были очевидны.

Пока шиди наслаждался славой, Мо Ян после соревнований отправился к младшему Су и Хэйшану. Остальные адепты Мэйшань вновь спустились в город, чтобы отпраздновать победу Гу Миня. Что до других школ, то Цзытэн вернулись на свой пик, а адептов Мулань созвал к себе Е Сюлань для разговора. Судя по его нахмуренным бровям, он собирался как следует пройтись по ошибкам каждого из учеников.

Бай Шанцюэ был полностью занят старейшинами и Люсином-цзунши, что ненадолго отсрочило неминуемое наказание его ученика. Мо Ян воспользовался шансом и уединился с единственным существом, которое его никогда и ни за что не осуждало и не ругало. Они встретились на заднем дворике рядом с кухней.

– Не расстраивайся ты так, я все равно приготовил тебе победную порцию лапши, – сказал братец Су. Разумеется, этим существом был не он, а Хэйшан…

Мо Ян с благоговением смотрел, игнорируя режущую боль в глазах, на миску супа с лапшой. Су Цзиян тосковал без возможности тянуть свою привычную ламянь, так как школы Трехглавой такую пищу считали недостойной праздничных дней. А вот юному Мо ламянь братца Су очень даже нравилась, и он не уставал восхвалять упругость лапши и насыщенность бульона. Хэйшан возился в ногах, норовил залезть Мо Яну на спину, словно еще был щенком.

– Скоро соревнования закончатся, и жизнь вновь пойдет как прежде, – сказал юноша, набив рот едой.

– Вот уж не знаю, мне сказали – только по секрету – заготавливать тесто для лепки тысячи пельменей [204]. – Младший Су вздохнул и продолжил развешивать на сушку использованное за день тряпье с кухни. – Хэйшан снова гонял животных в рощах, возможно, скоро принесет добычу.

Как хорошо, что правилами не запрещено охотиться на Трехглавой и никакое особенное животное здесь не обитает – лишь в долине Старейшин! Правда, юноши все-таки предусмотрительно не пускали волка гулять на территории школ, потому он и довольствовался рощами в предгорье.

Мо Ян ничего не ответил, жадно поглощая бульон и лапшу. Стоит просто смириться с положением дел – ему достаточно горячей еды и мохнатого бока Хэйшана рядом.

Из здания раздался еле слышный шум от стука ученической таблички о стол – волк предусмотрительно навострил уши и посмотрел в ту сторону. Шерсть так и осталась мягкой и приглаженной рукой Мо Яна, значит, запах был Хэйшану знаком.

– О, кажется, кто-то пришел в обеденный зал. Не все адепты решили праздно провести вечер, – удивился молодой повар. Су Цзиян посмотрел на свои мокрые руки и покачал головой. – Братец Мо, помоги, пожалуйста, принеси ему ужин.

Мо Ян скривился, но торопливо проглотил оставшиеся кусочки вареной свинины и отложил палочки. Когда вожак маленькой стаи Хэйшана поднялся из-за стола, тот сразу обрадовался: решил, что они идут охотиться вместе. Но его лишь потрепали по ушам и ушли на кухню.

Юный Мо уже не первый раз помогал братцу Су по хозяйству, потому грандиозного обустройства кухни не боялся. Спустя годы усердной работы сына старший Су решил отойти от дел на Трехглавой горе и открыть лапшичную в городе, оставив должность младшему.

Мо Ян наполнил миску ароматным горячим супом, мелко нарезал лук и посыпал им аккуратными ломтиками сложенную свинину. Какая красота получилась! Повезло тому, кто будет есть блюдо от повара Мо. И попробуйте сказать, что он бездельничал!

Юноша с довольным видом вынес блюдо в обеденный зал. Как только он увидел, кому готовил неслыханной изысканности пищу, улыбка спала с лица, словно маска актера юаньской пьесы. Мо Яну даже послышался шелест от ее падения на пол.

– Молодой господин Цзюнь не отдыхает? – тонким голоском, словно хорошенькая служанка, осведомился юный Мо. – Что вы так строги к себе, ведь вас назвали вторым лучшим стрелком Трехглавой горы!

Слово «второй» Мо Ян выделил специально, чтобы и без того искаженное в гримасе отвращения личико Цзюнь Лу скривилось еще больше.

– Ты теперь стал разносить еду, неудачник? – сквозь зубы процедил юноша, отказываясь брать протянутое ему блюдо.

– Просто помогаю другу. Друзья, братец Цзюнь, знаешь про существование таких? Не беспокойся, еда приготовлена Су Цзияном.

Судя по всему, адепт Мулань действительно проголодался, потому он яростно выхватил ужин из рук Мо Яна и отправился за самый отдаленный стол. В зале никого не было, кроме них двоих, и тускло горел свет. Смеркалось. Юный Мо не удержался и последовал за Цзюнь Лу. Тот уселся и стал активно есть, не забывая при этом о манерах. Юноша был бледнее обычного, а скованные жесты выдавали напряжение.

– Что ты смотришь? – хмуро спросил он, отвлекаясь от еды.

– Думаю, как сильно старается братец, а его усилия никому не заметны!

Мо Ян сложил локти на стол, скрестил предплечья и устроил на них подбородок, пытливо разглядывая адепта Мулань.

– Стараюсь больше твоего, бездельник и неудачник!

– Так если я неудачник, то ни одно дело хорошо у меня не пойдет. Зачем стараться, зная об этом?

Цзюнь Лу замер, раздумывая над этим. В его хорошенькой голове любимого сынка наверняка не было понятия о том, как живется человеку без большого имени и служанок, готовых исполнить любой приказ. Мо Ян, конечно, не злился и не завидовал, как не завидуют воробьи летящему выше аисту [205], но упустить шанс позлить маленького Колючку не мог.

– Окажись я в твоей шкуре, разбился бы о скалы, до того как опозорюсь на всю Поднебесную, – искренне ответил Цзюнь Лу и, аккуратно зачерпнув бульона, выпил его. Он поискал взглядом что-то на столе, но, к своему неудовольствию, не обнаружил.

– Вот же спасибо…

Адепт Мулань уже немного поел, и краски жизни стали медленно возвращаться на его лицо. Заостренные скулы едва заметно порозовели от мягкого тепла, поднимавшегося от чаши с супом.

– Так что, тебе нужны наставления? Тогда зови меня наставником и кланяйся, – ухмыльнулся Цзюнь Лу, – принеси мне перцовой пасты, есть это невозможно.

– Ты же только что ее с таким удовольствием уплетал, Лу-Лу [206]…

– Как ты меня назвал?! – возмутился Лу-Лу.

Мо Ян не желал прислуживать человеку, у которого скоро должна полететь голова с плеч, но и затевать драку в обеденной зале не хотел. Су Цзиян и без того целыми днями трудится, юный Мо не пустоголовый юнец, чтобы не расставлять приоритеты. Мо Ян пошел на кухню и принес перцовую пасту.

Колючка выложил несколько щедрых ложек в бульон, помешал получившуюся алую жидкость и с удовольствием принялся есть.

Наверняка он, как обычно, извел себя до предела на тренировках, и Е Сюланю пришлось самолично отправить ученика на ужин под угрозой наказания. По упрямству и прилагаемым в учебе усилиям сын клана Цзюнь действительно превосходил всех остальных и тем более Гу Миня, который после перерождения не рвался показать себя. Оттого-то различие между избранником Небес и просто усердным адептом Мулань становилось таким болезненным для последнего.

– Мне не нужны твои наставления. – Мо Ян подпер щеку ладонью, гадая, отчего решил вообще составить компанию неприятному в общении юноше. Вот уж кому, а ему он точно не сопереживал и не сокрушался о том, как закончилась жизнь Колючки! Сам виноват, что пошел сражаться с обезумевшим чудовищем, изображая из себя героя. – В этой истории ты носишь маску ушэн [207], между тем как я не более чем чоу [208]. Мой удел лишь кривляться, вызывать смех и в конце концов умереть какой-то глупой смертью, как злодею-неудачнику.

Даже острый на язык Цзюнь Лу не нашелся с ответом. Он продолжил есть, поглядывая на Мо Яна. А тот думал: родись Лу-Лу на каких-то сто лет раньше, воспевались бы его похождения в легендах. Клан Цзюнь был старейшим и крупнейшим из великих заклинательских семей, и с древних времен в нем процветало почитание великого предка-даоса Цзюнь Лэнци. Он, средний сын некогда приближенного к власти чиновника, не пожелал следовать семейному делу и ушел в странствия постигать Дао. Люди называли его сумасшедшим, сетовали на его легкомыслие и отказ от сыновьей почтительности – до тех пор, пока он не прорвал границы смертной природы и не стал бессмертным отшельником. Цзюнь Лэнци составил подробные описания каждой из ступеней совершенствования и даосских техник, которые освоил исключительно благодаря силе воли и целеустремленности. Он изменил ход истории для заклинательского мира.

Так упорство возвысилось над талантом. Но Цзюнь Лу никогда не сможет повторить подвиг своего предка. Бедняга! Он был похож на изысканную яшму, упавшую в грязь и по злой ошибке попавшую затем в лавку поддельных драгоценностей. А посетители лавки – люди несведущие, ведомые лишь наружным блеском.

Впрочем, до этой маленькой трагедии избалованного сынка Мо Яну не было дела. Зато он придумал, как еще можно поиздеваться:

– Братец Цзюнь так походит на своего великого предка, я уверен, у него все будет хорошо.

– Ты знаком с историей моего клана? – опешил Цзюнь Лу.

– Конечно! Я большой поклонник! – широко улыбнулся юный Мо и, поискав в вороте одежд, выудил последние главы «Нежной вишни в осколках льда» в плохонько сшитом переплете. – Особенно мне нравится стойкость Цзюнь Лэнци, подобная нефритовому жезлу небывалой силы. Им он даже изменил алчную демоническую природу, сражаясь с демоницей три ночи…

Была еще одна особенность клана Цзюнь. Скандальная «Нежная вишня», которую сочиняли в уединении неизвестные члены клана, по различным причинам покинувшие отчий дом с позором, основывалась на одной из самых известных легенд про Цзюнь Лэнци. Клан старательно боролся с распространением этого отвратительного чтива, но вместе с тем приобретал немыслимую выгоду из издания каждой главы.

Стоило видеть лицо Цзюнь Лу, меняющее краски от красного к зеленому, пока Мо Ян говорил. Наконец, его лицо определилось с цветом и покраснело на манер любимых им сычуаньских перцев. Цзюнь Лу подавился супом и закашлялся, но все еще разъяренно смотрел на собеседника – у него даже выступили слезы от избытка перца, задержавшегося в глотке.

– Ты! Бесстыдник! Да как ты смеешь, я…

– Ох, мне уже пора. Спасибо за беседу, Лу-Лу! – поспешил похлопать адепта по спине Мо Ян и, уповая на скорость своих длинных ног, сбежал с места преступления.

К счастью, через кухню за ним никто не погнался. Выбравшись во дворик, он уже собирался облегченно выдохнуть – но выдох тут же сбился на кашель: рядом с Хэйшаном стоял Гу Минь, гладя того по пушистому боку.