Долина Старейшин находилась на узком перевале между склонами, в стороне от обеденных залов и общих учебных павильонов. Путь к ней преграждал невидимый энергетический барьер и врата с томящимся на створках нефритовым замком.

Го Юнян, один из младших учителей Мулань, нерешительно замер перед ним. Сначала он проверил свой внешний вид – посмотрел на отражение в клинке и поправил гуань в строгом пучке. Затем вытащил платок из ворота одежд и вытер пот с высокого лба и шеи. Утро выдалось прохладным, но к полудню поднялось теплое осеннее солнце. Го Юнян так волновался, что не сомкнул глаз до самого утра, и, как только забрезжили рассветные лучи, стал собираться.

Он прочитал мантру, для того чтобы пройти через ворота. Сгусток ци, выпущенный клубком из руки, взвился вверх и разбился о нефрит. Замок на воротах разломился надвое, словно небрежно поделенный пирог.

Го Юнян не знал, что его ожидает: долину Старейшин в последний раз посещали до того, как его посвятили в учителя. Только старшим учителям Трехглавой и уполномоченным по торговле и казначейству было позволено беспрепятственно заходить к бессмертным наставникам. Но сейчас все были заняты, потому младшему учителю Го было поручено навестить бессмертных в одиночку.

Долина встретила его чарующим видом: небольшой горный ручей, лекарственные травы и мирно отдыхающие животные. Го Юнян почувствовал стыд за то, что сминал траву своим шагом.

Безмолвие места нарушала лишь скромная постройка в ханьском стиле, стоявшая в самом живописном уголке долины – под раскидистым персиковым деревом. По его размерам казалось, что оно пережило все поколения учителей, вместе взятых. С ветвей дерева спускался едва заметный защитный барьер, ограждавший обитель от внешнего мира. Го Юнян прошел прямо к дому и, предупредительно назвав свое имя, зашел.

Убранство внутри было простым, но не потеряло своей элегантности. Сам воздух пропитался светлой ци, отчего в груди остро щекотало – вдохнешь резко и закашляешься кровью из разорванных сосудов в легких. Посреди просторной залы стояли стулья и стол из сандалового дерева, на столике поодаль и на полках – все необходимое для чайной церемонии. В пузатом стеклянном аквариуме плавали рыбки. На противоположной от выхода стене располагалась живописная картина рек и гор.

Чистота и порядок – жизнь поддерживалась здесь силой одной только ци. Младший учитель еще раз поклонился, оставил обувь и двинулся внутрь комнаты.

Проходя мимо изысканного стола, в котором были вырезаны очертания, видимо, трех главных рек-сестер [125], Го Юнян не удержался и коснулся прибрежья того, что должно было обозначать Сицзян.

Как интересно! Но прежде всего надо донести послание. В постройке находился величайший артефакт Трехглавой горы – картина, в которой жила вечная благодать. В ней всегда медитировали бессмертные предки-наставники, отрекшиеся от всех мирских забот.

Хоть они и могли в любой момент покинуть горные хребты, пролетающих над серебряной рекой гусей и безлюдное блаженство, время для них шло совсем иначе, нежели для жителей внешнего мира. Пребывай Трехглавая гора в огне, их покой это бы не нарушило.

Го Юнян, дрожа от близости к столь мощному артефакту, нерешительно провел рукой по шелковым деревьям и погрузил пальцы в серебряную реку, чтобы разбудить жителей картины. Руку немедленно обожгло, младший учитель отшатнулся и на всякий случай упал на колени.

– Бессмертные старейшины!

Всколыхнулись ткани возле окон, дрогнула вода в аквариуме. Золотая рябь, пройдя вдоль причудливого пейзажа, замерла на краю картины и упала каплей.

– Как не вовремя, я почти ощутил под собой красные ступени к Небесам.

Первым сошедшим был седобородый мужчина. Почтенный возраст никак не сказался на его силе. В глазах, волосах и одеждах старейшины струилось серебро, и дышать рядом с ним было почти невозможно – такую силу источало духовное ядро и так велик был уровень концентрации ци. Го Юнян подобрал себя с пола и вежливо отошел, не поворачиваясь к бессмертному спиной. Старейшина занял главенствующее место за столом.

– Не может быть, дорогой брат, чтобы ты вознесся во время рыбалки.

Сошел второй. Подцепив край картины курительной трубкой, он первым бросил взгляд на замершего поодаль Го Юняна. Мужчина почтенного возраста, с сухим и желтым, как старый пергамент, лицом, сел по правую сторону от главного старейшины. В трубке, как оказалось, он катал небольшую серебряную каплю [126]. Поигравшись с ней, он отправил каплю обратно на полотно.

– Как давно мы не выходили! Какой сейчас сезон и год?

Третий из старейшин радушно поприветствовал собратьев и сделал жест Го Юняну, чтобы тот присоединился к ним за столом. Сам же старейшина, сохранивший черты былой красоты и молодости, прошел к аквариуму. В высокой прическе этого бессмертного вились темные пряди. Он осмотрел хорошеньких пестрых рыб и, удовлетворенно кивнув, повел рукой. Аквариум поднялся в воздух и поплыл вслед за старейшиной к столу. Го Юнян не смел говорить, лишь смотрел на то, как зашевелился и ожил весь зал. Перед ним был уже заготовлен чабань [127]. Мимо пролетели неспешно толстопузые гайвани с изысканными рисунками переплетенных бамбука, сосны, сливовых ветвей [128]. Молодому учителю достался гайвань, видимо, для гостей – с очаровательной росписью волн.

– Сейчас Цюфэнь [129]! На престоле император Даогуан [130], – немного придя в себя, сказал Го Юнян. Конечно, он видел одного из них – своего учителя – и раньше, но все равно трепетал от близости к бессмертным. – Этот ученик рад видеть старейшин. Скоро сюда придут господа Дуань и Цзинь, чтобы обсудить с вами дела Трехглавой.

Третий старейшина занял свое место и опустил пальцы в заполненные реки посреди стола. Удостоверившись, что воды достаточно, он чуть качнул головой. Аквариум склонился, и рыбки, желали они того или нет, начали соскальзывать вниз. Бессмертный выставил ладонь, чтобы рыбы мягко скатывались по ней и не повреждали чешую от резкого падения. Го Юнян так залюбовался этой картиной, что не заметил, как рядом с ним и напротив появились еще две фигуры.

Заведующий финансами господин Дуань и сотрудничающий с заклинательскими школами торговец Цзинь тоже когда-то занимались самосовершенствованием, но сил их было недостаточно, чтобы дойти даже до третьей ступени концентрации ци. Они проводили время в обществе могущественных даосов, но вели жизнь простых казначея и управляющего торговлей и поставками на гору. Без этих двоих возвышенная жизнь на горе была бы намного сложнее, но вслух этого, конечно, никто не признавал.

– Десять лет вас не видел, почтенные учителя. – Господин Дуань подвернул края роскошных рукавов и после приветствия старших принял раковинку чахэ [131]. Он поднес ее к носу и шумно вдохнул. – Прекрасный сбор. Бай Шанцюэ всегда беспокоится о том, какой чай отправляет к своим наставникам.

– В этом он хорош, как и в науках ученого мужа, – согласился белобородый старейшина Е. – Брат Бао, твои воспитанники прославляют школы Трехглавой горы, это радует.

Старейшины начали переговариваться обо всем на свете, пока раковинка чахэ переходила из рук в руки. Го Юнян не заметил, как подошла его очередь. Молчаливый господин Цзинь передал ему сосуд и тут же перевел внимание на снующих вдоль стола рыбок.

Все происходило само собой. Сухой лист засыпался в гайвань, а тот, настояв чай, переливал его в чахай [132]. Желтолицый старейшина, носящий родовое имя Бао, со смешком приманил на стол чачонга [133], глиняного небесного тигра, и плеснул немного чаю и на него, прежде чем разливать по маленьким чашкам.

– Так, значит, столица хочет устроить императорскую охоту заклинателей, – сказал старейшина Е, смакуя чай. – Раньше это не было чем-то особенным. Мы собирались почти каждый год, соревновались друг с другом. Сколько славных заклинателей было, а что теперь?

– Традиции уважают, достопочтенный бессмертный. Разве мы не хотели мирного времени, когда заклинатель станет скорее наставником духа, нежели воином? – усмехнулся старейшина Бао. Кажется, он больше поливал чачонга, чем пил сам.

– Это не единственное событие, из-за которого мы отвлекли вас от медитации, достопочтенные, – сказал господин Дуань. – Дело в том, что вместе с отбором тех достойных, кто отправится на императорскую охоту представлять наше учение, будет официально объявлено о помолвке заклинателей наших школ.

Старейшины, особенно достопочтенный Е, обрадовались сильнее, чем кто-либо мог ожидать.

– Неужели? Правнук наконец-то решил обрадовать Восток [134] потомством столь же красивым и одаренным, как и он сам? – воскликнул старейшина Е.

– Нет… К глубочайшему сожалению, это не он! – с прискорбием высказался Го Юнян. – Еще на соревнования прибудет драгоценный гость, которого вы, достопочтенные, наверняка помните.

Вдоль стола рябью прошлись шепотки, спугнув рыб.

– Соревнования, скорый союз заклинателей и знаменитый гость. – Старейшина Юй улыбнулся, наливая себе еще чаю. – Не успеют адепты насладиться юэбинами, как настанут новые празднества.

Старейшины добродушно посмеялись.

– Юноша, как тебе чай? – осведомился достопочтенный Бао у Го Юняна.

– Очень хорош. Не терпкий, с мягким вкусом, – поклонился тот. Затем все-таки осмелился добавить: – Было бы замечательно к такому иметь закуски. Например, орехи или фрукты.

Остальные принялись обговаривать мелочи вроде убранства и кушаний. Подумать только, как много внимания бессмертные уделяют подобным мелочам спустя столько лет в медитации! Старейшина Бао на некоторое время задумался. Он выпростал рукав и, взяв пустую чашечку, наполнил ее чем-то и пододвинул ближе к младшему учителю.

– Я взял немного закусок из картины, юноша, угощайся. Даосу не пристало баловаться мирским угощением, поэтому привыкай к небесному, – сказал достопочтенный Бао и незамедлительно отправил часть лакомства в рот. Красная пилюля [135] хрустнула между зубами, раскололась надвое и залила язык.

Одного взгляда на содержимое чашечки было достаточно, чтобы Го Юнян побледнел и вежливо отказался.

Гуань Фэй – Первый Небесный Генерал Тянь Цян – еще при жизни прославился своей неистовостью. Для раба, которого в семнадцать отправили на войну, он обладал невероятной силой и свирепостью. Казалось, что в нем просыпался бесчинствующий дух каждый раз, когда он выходил на поле боя.

Шестирукая богиня, наследница древнего бога-защитника, покровительствующая воителям и возглавляющая армию Небесного Владыки, была изначально рождена в семье смертных. Будучи закованной в неудобное тело, она рыдала кровавыми слезами обиды и линчевала слуг. Могли ли подумать ее несчастные родители о том, что секли не свою дочь, а первородное божество?

Даже преемник древнего бога Грома и Молний, Лэйдяньи, говорят, проявлял свои способности небожителя в смертной жизни: стоило чему-то пойти не по планам вздорного танского господина, зачинался гром.

Любая цель, в которую Гу Минь метил, была обречена на поражение. Любой предмет в его руках обращался из детской игрушки в чью-то погибель. Не было ничего особенного в том, что судьба Гу Миня оказалась столь «блистательной». В тот момент, когда Люсин-цзунши взял его за руку и огласил пророчество, вопросов у юноши не было.

Еще в детстве научившись, как совладать со своей особенностью – мать видела в этом неизменное присутствие духа воинствующего бога-раба, – Гу Минь мог жить как самый обычный молодой господин. Насколько вообще можно жить обычной жизнью, если с утра ты готовишь подношения своему вознесенному предку, встречаешь идущих на поклон странников, а вечером слушаешь нотации матери о том, что ты сегодня не сделал в духе Гуань Фэя.

Из легенд известно, что тот был почтительным сыном и заботился о своей семье даже тогда, когда та из-за бедности продала его в слуги генеральскому дому. Он никогда не перечил своей судьбе, никогда не роптал – вся ярость, которая томилась в сердце раба, растрачивалась на поле боя.

Военный генерал однажды решил взять с собой на границу вместо слабого и болезненного сына его слугу. Восхищенный успехами юноши, он принял того в семью названым сыном. Бывший раб совершил множество подвигов, прославив страну, и в итоге вознесся после великой кровопролитной битвы, решившей исход войны.

Его родная семья после этого начала сооружать храмы в честь сына и стала за счет этого процветать. Шли столетия, и от родового имени Гуань осталось одно Гу – а рабские кандалы, которые самолично разрубил приемный отец-генерал, хранились в семье Гу Миня как благородное наследие.

Матушка воспитывала Гу Миня в высочайшей строгости, этим заменяя праздного отца. Несмотря на наличие в доме слуг, мальчик умел все делать самостоятельно. Учеба его началась, как у молодого господина, с семи лет. Поэтому единственным развлечением были прогулки за водой.

Он метал камни в реку. Маленький господин Гу всегда попадал туда, куда целился: он даже сбил камнем несчастную лягушку на другом конце узкой речки, размазал ее по водному покрову. Однажды вышедшая на поиски Гу Миня матушка застала сына за тем, как он сбил в полете гуся. Пробил галькой, которую подобрал на берегу, грудину птицы насквозь. Госпожа Гу, конечно же, испугалась в тот момент. Но больше восхитилась, памятуя о невероятной силе божественного предка. Судьба Гу Миня, стало быть, с таким даром должна быть особенной. Его решили через несколько лет отправить обучаться самосовершенствованию, а из гуся было приказано приготовить праздничный ужин.

Что до дальнейших событий…

Гу Минь очнулся от мыслей и осмотрел поле сражения. Сколько было демонов, столько ушло и стрел. Простой ученический лук не шел ни в какое сравнение с Юянгуан. Переступая через тела цзянши, адепт Мэйшань методично выдергивал стрелы. Некоторые засели так глубоко в телах, что приходилось надламывать наконечники.

Эта привычка появилась у него в прошлой жизни. Со времен, когда он начал использовать соколиные перья для создания стрел, Гу Минь стал чрезвычайно бережливым и всегда собирал обломки.

Он насчитал двенадцать. На наконечнике одной стрелы задержался гуйский глаз, который Гу Минь с хлюпающим звуком вытащил из глазницы восставшего мертвеца. Адепт поморщился и снял его со стрелы, как сахарную ягоду с палочки танхулу [136]. Голова мертвеца безвольно склонилась, и отвисла челюсть с гнилыми зубами.

Они были достаточно сильными, шустрыми из-за того, что передвигались прыжками. Не стоило обманываться тем, что эти мертвецы еще не съели достаточно живых, для того чтобы обрести разум, – в большом количестве они представляли угрозу и для опытного даоса.

– Двенадцать. Должны быть все, – повторил юноша и отправился отчитываться о выполненном поручении.

Староста поселения был несказанно рад быстрой и чисто выполненной работе. Все обошлось без больших жертв, словно бы достопочтенный даос заранее знал, где искать нечестивых тварей!

– Пожалуйста, не забудьте сжечь собранные мной тела, чтобы эти мертвецы больше не досаждали вам, – напомнил юный заклинатель.

– Конечно, уважаемый даочжан!

Гу Минь выслушал хвалебные речи, принял вознаграждение и восхищенные взгляды девиц, вышедших его проводить. Откланявшись, заклинатель вынул меч из ножен и, отойдя на безопасное расстояние от жилых домов, незамедлительно поднялся на нем в воздух.

Клинок разрезал лезвием воздух, и ветер заскользил по скулам. Если Гу Минь отчитался об успешной охоте на рассвете и вылетел сейчас, то у него есть шанс успеть на Трехглавую к позднему обеду. Поселения в этой местности стояли разрозненно и не имели поблизости большого города, поэтому можно было лететь на мече без опаски. Гу Минь смотрел, как пролетают над ним стаи гусей, собравшись в остроугольную форму. Под ним проносились рощи, темные и мохнатые.

Как мех Хэйшана.

Заклинатель некоторое время озадаченно смотрел вниз, гадая, с чего бы он подумал о таком сравнении. Небо наливалось голубым перламутром, из-за гор пугливой стайкой выходили облака.

Путь домой займет время.

На подлете к склону Трехглавой Гу Минь увидел бредущего в гору всадника. Бедная лошадь была нагружена, пожалуй, сверх меры: на ней был и походный мешок, и кое-как запаянная круглая сумка. Незнакомец носил меховую накидку не по плечу.

В груди у заклинателя защемило, и он, вместо того чтобы спокойно возвращаться в Мэйшань, спланировал к ближайшему выступу на подъеме и продолжил путь пешком. Потребовалось некоторое время, чтобы нагнать вороную лошадь и обратить на себя внимание.

Всадник остановил коня и, посмотрев на подошедшего даоса, жестом пригласил того к себе.

– Благодарю. Думаю, ваш конь меня не выдержит, – поклонился Гу Минь.

Они пошли вместе. Конечно, он бы никогда не стал подниматься в гору пешком или на осле, но до перерождения у Гу Миня всегда было странное впечатление, что этот человек просто появляется однажды на Трехглавой и по его указу начинает строиться всеобщее существование.

Вот он шел рядом, и коня осторожно отвели так, чтобы заклинатель не рисковал сорваться с узкой тропки вниз. В походном мешке был слышен звон – Гу Минь знал: там нет оружия, просто личные вещи и те маленькие предметы быта, без которых путник никогда не сможет сомкнуть глаз на новом месте.

Он походя окинул взглядом сумки, но того, что искал, так и не нашел.

– Юный господин Гу возвращался с поручения? Вы прибыли раньше, чем я ожидал. – Голос всадника был еле слышен за цокотом копыт.

– Задание было не таким сложным, – улыбнулся Гу Минь.

Люсин-цзунши отвлекся от дороги и посмотрел на него с тенью улыбки. Его глаза всегда отражали эмоции хорошо, а нижняя половина лица была закрыта вуалью. Золотые фениксовые глаза довольно прищурились, и мужчина снял капюшон с головы, чуть поправляя распущенные волосы.

Гу Минь вдруг почувствовал, что до боли сжал кулак за спиной. От одного взгляда на Люсина-цзунши у него бежали мурашки, а сердце заходилось тревожным галопом.

Тот выглядел именно так, каким запомнил его Гу Минь в прошлой жизни, перед тем как умереть в схватке со своим обезумевшим шисюном.

– Сегодня благоприятный день, юный господин, и грядут счастливые события. Я лишь надеюсь, что мое скромное общество никого не обидит.

– Как оно могло бы? Все будут рады вам.

Люсин-цзунши окинул Гу Миня взглядом и удовлетворенно кивнул. Блеснул золотой стежок – тонкая нить вокруг его зрачка. Удавка, в которую раз за разом попадался юный господин Гу.

Он предупредил:

– Ах, осторожно, ступенька.

Гу Минь едва успел избежать неприглядного падения.

– Прошу прощения, – сказал он, чувствуя, как горит лицо. – Я просто удивлен. Вы совсем не изменились, а ведь прошло четыре года. Даже накидка, кажется, та же.

– Зачем пропадать хорошей вещи? – Господин Люсин погладил мех на своих плечах, словно то был любимый питомец. – Зато изменились вы.

Да, ты даже не представляешь насколько, – подумал Гу Минь.

– Ах да, – мягко добавил Астролог, – у меня есть для вас подарок, юный господин.

Сердце молодого заклинателя вновь быстро забилось. Он вскинул голову, еле сдерживая восторг. Конечно, он знал, что это случится когда-то в эти годы, но судьба, бывает, поступает противоречиво.

Лицо Люсина-цзунши над ним затмением застлало солнце – лишь сияли его невероятные глаза: тепло в них, и, Гу Минь знал, затаенная опасность, и какая-то тихая, нераскрытая сила. Знакомое с прошлой жизни чувство напряжения окутало юного заклинателя.

Но в этот раз он был не один. В этот раз Гу Минь должен узнать, что скрывает, пожалуй, самая загадочная фигура из тех, кто когда-либо посещал священную гору.

Листок совершил небольшой танец в воздухе и медленно опустился на нос спящего Мо Яна. Тот сидел, укутанный в плащ, с книгой и украденным с алтаря персиком. Юноша был здесь с самого утра в тщетных попытках спрятаться от непонятной общей суеты и учителя Бай, который хотел отправить его за город на задание.

Поэтому Мо Ян просто собрался, соврал о плохом самочувствии и ушел в тихое местечко позади алтаря Лэйдяньи. Согревшись под плащом и наевшись персиков, юноша не заметил, как уснул. И пропустил все главные события дня, даже обед!

Мо Ян видел сон о том, как к нему приближался благородно одетый господин.