Цзюнь Лу смотрел на Мо Яна. Хорошенькое лицо исказила гримаса отвращения.

Это был первый раз, когда Мо Ян увидел адепта Мулань после своего перерождения. В памяти всплыли воспоминания о том, как было приятно попирать это тело грязной ногой, вспомнилось выражение отчаяния и бессилия на благородном лице и благостные крики боли.

Цзюнь Лу воплощал в себе одновременно и все добродетели, и все пороки заклинателя своей эпохи. С юности его пестовали и берегли, а затем отправили под личное наставление к Е Сюланю, одному из сильнейших заклинателей поколения, чтобы обучаться и достигать высот.

Мир адепта, за спиной называемого Колючкой, находился примерно на том же уровне, что и небеса, – оттуда он взирал на жалкие попытки детей без благородного происхождения чего-то добиться и заслужить себе жалование в столице. Несомненно, судьба Цзюнь Лу должна была оказаться такой же блистательной, как и у его предков.

Когда прибыл Люсин-цзунши, молодому адепту Цзюнь было интересно, что скажет ему тот, кто предсказывал будущее императорской семье. Люсин-цзунши окинул юношу внимательным взглядом, поинтересовался, не под знаком Тигра ли он родился, пристально всмотрелся в точеные черты лица и, соединив нити дня рождения со сказаниями звезд, сказал…

Что судьба этого ученика не будет особенно примечательной.

Можно себе представить, какое потрясение пережил всеобщий любимец, услышав подобное вслед за тем, как предсказатель вовсю расхвалил какого-то ребенка из мелкого рода. Люсин-цзунши в тот день даже проронил счастливую слезу при виде Гу Миня. Мо Ян бы назвал Цзюнь Лу жертвой, если бы не его характер. Он был высокомерен и горделив, всем показывал свое превосходство, а после тех событий окончательно рассвирепел. Благо вместе с тем адепт стал еще усерднее тренироваться и почти изолировался от мира, изматывая свое тело до предела, так что стычки с ним стали редкостью. С Цзюнь Лу ученики из Мэйшань встречались лишь в редких обстоятельствах, и встречи не обращались ничем хорошим.

В таких обстоятельствах, как, например, сейчас.

– Братец Лу, – протянул Мо Ян, все-таки улыбнувшись воспоминаниям о своей победе. – Какая встреча! А я как раз думал: как бы у тебя кожа не слезла от таких усердных тренировок.

Он протянул руку и похлопал Цзюнь Лу по его нефритовому плечу. На ощупь было гладко и тепло.

– А ну, не трогай меня! – опешил от такой наглости Цзюнь Лу. Когда он особенно сильно злился, лоб его шел красными пятнами, и юноша только и мог, что на выдохе выплевывать по одному-двум словам: – Пошел! Отсюда! Прочь!

Мо Ян улыбался с таким мечтательным видом, словно съел что-то очень сладкое и вкусное. Цзюнь Лу гневно брызнул в него водой и поспешил отсесть подальше.

– Что ты детей пугаешь, Мо Ян? – строго спросил Гу Минь, входя в купальни. Он перевязал бедра тканью наподобие исподнего, чтобы не заходить в воду нагим. Широкие плечи и грудь искусного лучника были усыпаны веснушками. Мо Ян задумчиво посмотрел на них, а потом отметил собственную бледность кожи в сравнении. Слишком долго смотреть было неприлично. – Я слышал визг.

– Вы просто посмотрите, кто явился, – сказал ужаленный обидой Цзюнь Лу, немедленно поднимаясь из воды и вставая чуть ли не в боевую стойку.

Гу Минь зашел в воду и против воли оказался втянут в ссору с Цзюнь Лу, который никак не мог позволить ему спокойно помыться.

– В самом деле, тебе следует приказать вытесать для себя отдельные покои с купальнями, чтобы никто не досаждал, – сказал Гу Минь.

Подоспевший Фан Пин и неожиданно объявившийся Пэй Юань кое-как разняли двух любимцев учителей, всячески увещевая тех, что надо держать лицо. Впрочем, Пэй Юань просто предложил им померяться чем-то более материальным, нежели словами – к примеру, нефритовыми столпами, – и тем самым навлек праведный гнев на себя. Вот это было интересно и для Мо Яна, он бы тоже хотел поучаствовать в соревнованиях и внести свой, можно сказать, вклад. Но, к сожалению, никакого выяснения вопроса не случилось.

Юный Мо немного поплавал, самостоятельно потер себе спину, потрогал скользкие камни на дне купальни. Его хватились только тогда, когда Мо Ян отправился мыть голову и поскользнулся, чуть не упав. Вырвавшихся из его рта ругательств не знали, возможно, даже старшие учителя.

Потом он забрал Хэйшана у Су Цзияна, вернулся в свою комнату и принялся там играть с волчонком. Тот не преминул показать Мо Яну на деле свои быстрорастущие клычки. Волчонок нюхал влажные волосы, лизал красные распаренные щеки и так очаровательно крутился, что тревоги отпускали измученный разум. Немного повозившись со своим любимцем, юноша забился под кровать и умиротворенно уснул.

Дни за тренировками пролетали незаметно, как дрема в зной. Ученики стали готовиться усерднее, сидели в библиотеке допоздна и бегали за Гу Минем, прося совета по стрельбе из лука. Многие замечали, что избранник Небес стал гораздо более терпеливым и скромным, часто проводил время с соучениками. Бай Шанцюэ не мог нарадоваться, видя в этом ниспосланную Небесами мудрость.

Мо Ян же учился в два раза упорнее, все-таки пытаясь создать по слоям собственное ядро. Уже делал перерывы в учебе только ради еды и Хэйшана. Он даже перестал читать юаньские пьесы [114]!

Настало время спуститься со спины тигра.

В один из дней Мо Яну даже пришлось себя остановить и серьезно задуматься, зачем он так старается. Ничего путного из него все равно не получится. Все то немногое, чего он достиг в прошлой жизни, было получено путем пожертвования собственных жизненных сил – Мо Ян бы не протянул дольше полугода, оставшись после кровопролития на Трехглавой живым.

Юноша отошел от тренировочного поля, присев в тени недолго передохнуть. Солнце вставало рано, и тренировки тела превращались в потное и прискорбное зрелище. Мо Ян смотрел на юных учеников и в очередной раз задавался вопросом, что он делает среди них.

Однажды он отдыхал в сливовом саду, успешно скрываясь от зоркого глаза Гу Миня. Тот, конечно же, постоянно находился где-то неподалеку, словно до конца не мог поверить, что позорная собака Мо действительно не собирается сбегать. Спустя время Гу Минь вышел, о чем-то крепко задумавшись, и прошел совсем рядом.

До ушей Мо Яна донеслось лишь тихое:

– Никчемная жизнь, никчемная слава…

С тех пор эти странные слова жужжали в ушах, словно надоедливые толстые мухи. Мо Ян примерял их на себя – если дурную славу можно назвать славой – и расстраивался. Примерял на Гу Миня и недоумевал.

Но в тот день ему пришлось выбросить их из головы хотя бы ненадолго: немного отдохнув в тени, он уселся на траве и сосредоточил энергию в среднем даньтяне. Ци без проблем удавалось концентрировать, но при попытке сформировать ее в устойчивую форму она рассеивалась, словно надежды Мо Яна на хоть какое-то счастье в этом проклятом мире.

У него, мужчины почти тридцати лет от роду, как Конфуций говорил, почти установившегося [115], защипало от обиды глаза. Глупо было надеяться, что в этой жизни у него выйдет стать заклинателем, с такой-то судьбой и с такими глазами.

Вернулся Гу Минь, своим присутствием чуть не прогнав природную тень от дерева.

– Тебя словно облили водой. Все в порядке?

– Что? – постарался подавить дрожь в голосе Мо Ян. – Оставь меня в покое, шиди, я потный, как лис.

– То, что потный, я и так вижу. – Гу Минь и правда отступил от него на шаг. – Ты дышишь?

– Да, все утро! – взвился Мо Ян. Он похлопал себя по груди, мечтая проделать там пару лишних отверстий от злости, но вдруг почувствовал, что и правда мокрый, словно утопленник. – У меня никогда ничего не выходило.

– Может быть, у тебя просто…

Гу Минь не договорил, потому что его шисюн издал звук, подобный смеси воя и скулежа, и закрыл лицо.

– Ты не мог бы просто, гуй тебя сожри, исчезнуть и не мелькать перед глазами? Хоть понимаешь, как обидно?

– Возможно, могу. Извини, что мое присутствие приносит такие страдания.

Гу Минь осторожно сел рядом и, судя по звукам, достал платок. Он сказал:

– Я ничего не могу поделать с этим.

Мо Ян, придя в себя, убрал руки от лица. На них еще и стали поглядывать, великолепно.

– Тебя, маленький шиди, я не буду жалеть за то, что попадаешься под злую руку. После твоих слов у меня словно жаба в горле сидит. – Он забрал платок из чужих рук и стал им тыкать в грудь Гу Миня. – Не делай такие виноватые глаза!

Тот было открыл рот, чтобы возмутиться, но вдруг прижал пальцы к запястью Мо Яна.

– Жаба, говоришь?

Мо Ян гневно кивнул. Внутри было холодно и вязко, что-то пульсировало, словно жаба раздувала рот перед громогласным кваканьем, но никак не решалась подать голос. Сначала юный Мо решил, что это просится наружу завтрак, но чувство было даже не в горле, а ниже, где-то посреди…

Он вырвал руку из захвата и попробовал сконцентрировать ци. Тонкая нить сплелась в аккуратный шар пряди, из которой можно было ткать мир по своему желанию. Она только набирала цвет, поэтому в тени показалась синей. Скоро станет золотой, как у всех заклинателей с ядром.

– Я не был на кладбище, никаких мертвецов в кровати не было, – торопливо стал оправдываться Мо Ян. – А значит, с моей ци все в порядке. Не отравлен я!

Гу Минь расхохотался, забыв об обиде. Мо Яна невозможно смущало то, как часто будущий небожитель смеялся в его компании. Наверное, жизнь глупого Мо нелепа до смеха и за ней интересно наблюдать.

– Это твоя ци! Значит, твое ядро водной стихии.

Юноша сидел, мокрый и озадаченный новостями.

– Как-то по-другому я это себе представлял. Почему у тебя оно появилось величественно и красиво, а я сижу в собственному соку, словно наделал в штаны?

Гу Минь попытался успокоиться и, все еще слабо хихикая, предложил сначала сменить одежды, а затем показаться учителю.

Мо Ян согласился. Кое-как добрался до комнаты – ему постоянно казалось, что жаба в нем вот-вот выпрыгнет наружу. Переоделся, чуть не запахнув ханьфу так, словно собирался себя хоронить [116]. Пошел демонстрировать жабу учителю.

Бай Шанцюэ нашелся на тренировочном поле, раздраженной темной птицей корректирующий движения Сяо Ци. С бедняги ручьем стекал пот, ноги тряслись, как у новорожденного жеребенка. Завидев старшего ученика, учитель немедленно устремился к нему.

Видимо, он уже издалека почуял неспокойное, только что рожденное ядро. Учитель Бай послушал пульсы Мо Яна, прижал руку к грудине и даже немного поделился своей ци, похожей по ощущениям на медлительную древесную смолу. Его сила немного отрезвила юношу, тот проморгался и осторожно высвободился из рук учителя.

– Учитель, этот ученик справился с заданием.

– Очень хорошо. – Глаза Бай Шанцюэ довольно блеснули на солнце персиковыми косточками. – Зайдем ко мне, у учителя есть для тебя наставления.

Пока он поворачивался к Сяо Ци, Мо Ян успел скорчить рожицу негодования. Его ведь ждет книга! Сяо Ци еще немного пожурили и оставили оттачивать простые движения цигуна.

Юный Мо даже не заметил из-за своих дум и ощущения болтающейся под горлом жабы, как оказался в жилище учителя Бай. Тот легким взмахом руки зажег палочку благовоний на другом конце комнаты и пригласил ученика присесть за чайный столик. Чай в изящно зависшем в воздухе чайнике немедленно начал завариваться.

Если в деле чай, то разговор будет долгим. Юному Мо ничего не оставалось, кроме как занять указанное ему местечко за столом.

– Мо Ян, твои успехи в последнее время радуют, – чинно произнес Бай Шанцюэ, медленно переливая чай в чашу.

– Учитель слишком великодушен, этому ученику многого недостает. – Юноша склонил голову, чтобы скрыть недовольный надлом губ.

Ему надо немедленно вниз, к заветным страницам о чистой и искренней любви, а не выслушивать очередные лекции!

– В самом деле, когда ушел и Гуй Ли, я стал беспокоиться, правильно ли поступил, посвятив столько лет обучению детей не из заклинательских кланов. – Бай Шанцюэ сделал первый глоток.

Мо Ян вспомнил – и правда, он и Гуй Ли были из первых пяти неокрепших цыплят, которых взяла к себе только что сформированная школа Сюэбай Мэйшань. Все считали, что это просто ветвь от знаменитой и благородной Мулань, и никто не возлагал больших надежд на мягкого Бай Шанцюэ. Место тому было в столице как одному из экзаменаторов на государственном экзамене [117].

И все же он рискнул: сойдя с гор на парящих аистах, собрал маленьких неграмотных детей, хоть немного способных, и стал их учить. В первый же год двое из пяти ушли, не найдя в себе достаточных способностей для учебы. Затем трагически погиб третий – слишком способный и темпераментный, мальчишка из семьи бедствующих рыбаков украл из покоев учителя Бай киноварную пилюлю. И благополучно скончался, захлебнувшись кровавой пеной.

После этого случая за Гуй Ли и Мо Яном стали пристально следить, да и в последующем младших учеников держали в большой строгости.

– Учитель, я давно хотел вас спросить. Все знали, что обучение бедняков будет сложным и не принесет вам славы. Если бы не Гу Минь и прибытие Астролога в тот день, школе Мэйшань было бы нелегко дальше существовать. Почему вы избрали для себя такой путь?

Учитель Бай улыбнулся. Глаза его сощурились, уголки их игриво приподнялись.

– Не знай я тебя, подумал бы, что ты не веришь в мои благие намерения. Мне пришла мысль заняться детьми не из заклинательских кланов, после того как я узнал историю своего соученика. – Бай Шанцюэ отпил еще чаю. – Он… прибыл со стороны океана. Несмотря на выдающиеся способности, семья отказывалась отпускать его совершенствоваться у даосов, и однажды он, обрезав волосы и отбросив имя предков, сбежал из дома. – Учитель опустил ресницы, и лицо его стало таким нежным, что могло, пожалуй, смутить луну. – Этот ученик продемонстрировал невиданное усердие в учебе. Учитель решил его оставить и обучать. Что ты думаешь, Мо Ян: со способностями к самосовершенствованию, с которыми рождались единицы из великих кланов, этот ученик умел писать только свое имя.

Мужчина закрыл глаза.

– Тогда я восхитился его умениями. Я подумал: сколько таких талантов скрывается и умирает в зачатке просто потому, что их обладатели рождены в простой семье.

– Но, учитель, как говорится, если воробей побежит за аистом, то порвется между лапками [118].

– Тоже верно. Поэтому… я в самом деле волнуюсь за тебя, Мо Ян, – сказал Бай Шанцюэ, открыл глаза и внимательно посмотрел на юного Мо.

Тому неожиданно захотелось съежиться – словно учитель мог увидеть его зарождающееся безумие, как если бы он мог предугадать свою гибель от руки ученика.

– У птиц одна судьба, а у каждого человека она соткана по-своему. То, что сказано, не должно определять тебя. И, как учитель, я обещаю помочь ученику избрать верный путь, – торжественно произнес Бай Шанцюэ.

От этого стало тоскливо и как-то смешно. Мо Ян растроганно свел брови и склонился в благодарном поклоне, рассыпаясь в словах признательности.

Они еще немного побеседовали о том, как будут проходить дальнейшие экзамены и обучение Мо Яна. Чай был терпким, а сладостей совсем немного. Юный Мо старался держать в голове то, что он ужасно торопится. Спустя несколько чашек чая учитель Бай посчитал встречу оконченной.

– Я знаю обо всем. – Он положил руку на юношеское плечо, когда они выходили из дома. – Гуй Ли рассказал перед отъездом.

Все, никакого персикового братства! С этого мгновения Гуй Ли будет забыт и слову его не будет веры! Пусть попробует вернуться, Мэйшань для него означает отныне верную смерть!

– Скромность – это тоже добродетель, но не нужно скрывать честных заслуг перед учителем.

Мо Ян натянуто улыбнулся. Он вовсе не хотел внимания к себе, не в этой жизни.

– Ох, учитель, этому ученику пора. Я… я обещал помочь младшим, они меня наверняка ждут, – торопливо соврал он.

– Иди, конечно, – милостиво разрешил учитель. – Постарайся держать свой ум в покое сегодня. Твое ядро только сформировалось, и любое потрясение может пагубно сказаться на нем.

Мо Ян почти в прямом смысле покатился с горы вниз. По ступенькам, конечно.

Пока он спускался, время подошло к часу Собаки. Лавочники лениво переговаривались меж собой, основной народ стекался к чайному дому. Книжная лавка могла закрыться в любой момент.

Мо Ян устремился к ней, перебирая связку монет в поясной сумке. Он уже предвкушал бессонную ночь наедине с книгой, полной описаний чистой любви между невозмутимым заклинателем и страстной демоницей.

– Что ты так улыбаешься? – строго спросил Гу Минь, нашедшийся в этой же лавке. В руках он держал сборник успешных эссе с прошлых государственных экзаменов и в целом выглядел очень прилежно – как маленький ученый муж.

– На свидание иду, – сказал Мо Ян, отодвинул плечом шиди и прошел мимо.

Гу Минь опешил и увязался следом, мучая шисюна вопросами. В лавке было не так много ценителей истинной романтики, лишь пара зевак-лентяев и Пэй Юань. Видимо, он тайком убежал с тренировки, ведь ученикам помладше покидать Мэйшань запретили. На неоперившегося небожителя этот запрет, конечно же, не распространялся.

Мо Ян гордо возложил все свои сбережения на стол.

– Дяденька лавочник, продайте, пожалуйста, новые главы «Нежной вишни в осколках льда»!

Часть полученных средств после задания он отправил с письмом к матери, а остальное оставил себе на личные расходы.

Лавочник смерил юношу взглядом.

– Маленький даочжан, не рано тебе такое читать? Разве даосы читают сяошо [119]?

Мо Ян открыл рот, чтобы сказать, что ему, вообще-то, под тридцать. Закрыл. Поискал в сумке и вытряхнул лавочнику еще пару монет, сливу и полузасохшую булочку.

– Я думаю, мы сможем договориться.

Лавочник стал считать монеты. Поворчав, он все-таки отдал юноше товар. Заветная тоненькая книжка, наскоро сшитая, с твердыми и неказистыми листами, была самым счастливым событием этого дня. Кроме появления золотого ядра.

Мо Ян прижал ее к трепещущей груди и закрыл глаза. За этим он и не заметил, как к нему подошли другие адепты Мэйшань – Пэй Юань и Гу Минь.

– Это действительно какое-то особенно неприличное чтиво? – осведомился второй.

– Ох, братец Гу. Я и не знал, что шисюн Мо ценитель, – сказал первый, – мое уважение выросло в несколько раз! Но все-таки отдавать все накопления было лишним. Эй, господин Ян, вы продали мне книгу на десять монет дешевле, верните моему шисюну заработанное тяжелым и благородным трудом!

После того как Мо Ян хорошенько проучил Пэй Юаня, тот стал подобен Ли Линьфу [120] и пытался расположить к себе шисюна Мо, но тот его не замечал.

Мо Ян стал читать немедленно. От нахлынувших эмоций – вслух:

– Ты не имеешь права умирать на моих руках! – Голос девы тонул в завываниях бури. Там, за пределами пещеры, их укрытия, метель нещадно заносила снегом всех и вся, не зная жалости. – Очнись, кому я сказала!

Демоница встряхнула мужчину за плечо, но тот не отзывался. Даос замерзал. Смерть уже скреблась у его ног, плотоядно щелкая клыкастой пастью.

Каков наглец! Самонадеянный подхалим! Украл ее нежное девичье сердце, растоптал, а теперь вздумал вот так бесславно умереть?! Она этого не допустит.

– Ты… Ты будешь должен мне, – прошептала она, распахивая свои изысканные алые одежды, – и в жизни, и на небесах, и в следующих перерождениях. Не смей умирать!

Замерзающего мужчину прижали к теплой груди, делясь демоническим жаром тела. Кожа к коже, чтоб и цуня [121] не было меж их телами. Ее дыхание согревало белое лицо благородного, словно чистейший нефрит, даоса и…

Подняв глаза, юноша обнаружил, что Гу Минь как-то странно оперся о книжную полку и побледнел.

– Какой ужас… – прохрипел он.

Налицо были все симптомы искажения ци.

– Братец Гу! – воскликнул Пэй Юань и бросился на помощь.

Братцу Гу явно стало нехорошо от услышанного. Лавочник смотрел на них и хохотал, и пузо его, еле поддерживаемое поясом, смешно дрожало. Пэй Юань начал причитать, и Мо Яну пришлось помогать вывести пострадавшего. Гу Минь то бледнел, то краснел, заходясь в возмущенных вдохах, словно все не мог разродиться гневной тирадой. Его привели на террасу чайного дома, и Пэй Юань даже отправился заказывать братцу чай. Мо Ян же остался рядом.

– Какой ты, оказывается, нежный. А у тебя точно ребенок родился от жены, а не из лотосового пучка [122]? – с иронией спросил он.

Гу Минь с силой ущипнул себя за запястье. Он посмотрел на собеседника с таким видом, словно тот совершил ужасное злодеяние. Давно на Мо Яна так не смотрели, даже на душе стало кисло-сладко от злорадства.

– Ты и правда, видимо, читаешь все, что попадется под руку. И прекрасные стихи, и бездарную непотребщину. – Будущий небожитель гневно сдвинул брови. Но по дрожащим уголкам губ можно было понять, что он еле сдерживает улыбку.

Мо Ян тоже улыбнулся и пожал плечами:

– Учитель Бай совершил две ошибки. Сначала пустил меня на Трехглавую гору обучаться, а затем научил читать.

Принесли чай. Пэй Юань стал всячески ухаживать, чуть ли не обмахивать веером Гу Миня. Юный Мо на это смотреть не хотел и повернулся к братьям-рассказчикам.

Они как раз начинали рассказывать завсегдатаям одну из популярных историй, корни которой уходили к старой легенде о Павших звездах. Как повелось, тощий Цзя отвечал за вступление и заключение, а толстый Цзя брал на себя ведущие роли и реплики.

В давние времена, когда император Юй [123] только изобретал свой мистический шаг, цвели счастье и благодать в бессмертных небесных садах.

Мирно спал цилинь в садах бессмертных, и царил покой во всех трех мирах под рукой Яшмового Владыки.

И первозданные божества – одна суть с тканью мироздания – служили ему, своему отцу. Они покровительствовали человеку, оттого и приняли вид того, что заботит душу смертного. Шестирукая богиня Войны, Многоликое Бедствие всех стихий, бог Искусства и Знания, а также служащие им бесчисленные небожители.

И была еще одна богиня, которая всегда оказывалась поодаль от остальных. Богиня Ночного Неба и Плетений Судьбы. Ей были доверены все Книги Времени и Небесный указ о неприкосновенности человеческой судьбы. Она ткала только по ночам, нить за нитью, созвездие за созвездием. Переплетала прошлое, настоящее и будущее, зажигала яркие огни на темном небосводе.

Во время бесчисленных войн и кровопролитий прошлого богиня вышивала по небу и записывала все несчастные события, которые мы, возможно, не можем вспомнить.

Но боги помнят все.

И богиня Ночного Неба не могла забыть все то, что проживал человек. Она делила с ним горе, счастье, любовь. Рождение, жизнь и смерть. Однако сама она не понимала чувств смертных. Сколько бы ни силилась, сколько бы ни старалась.

И тогда она попросила помощи у одного из небесных драконов. Тот благородно согласился и, набрав в пасть воды священных рек и гор, принес их богине.

Зная, что первородные божества не могут иметь детей, она сплела своих из собственной плоти, священной воды и любимого созвездия. Чудо как прекрасны были новорожденные небожители! Их красота и свет могли затмить даже самые яркие звезды. Чтобы ее дети не привлекали внимания, богиня спрятала их за ухом спящего Белого Тигра.

Конечно, Яшмовый Владыка узнал об этом. Гнев его был так велик, что Небо раскололось надвое и пролилось яростным потопом на мир людей. За неповиновение отцу богиня была заточена за темным небосводом, который так старательно украшала звездами.

Яшмовый Владыка отправил небесных генералов на поиски детей. День и ночь искали генералы по небесным садам. Под каждый камушек заглянули, каждую травинку опросили. Пришлось потревожить и священных зверей.

Спящий Тигр, пробудившись от тысячелетнего сна, был чрезвычайно возмущен обвинениями явившихся к нему генералов.

– Чтобы я – укрывал каких-то жалких беглецов? – проревел он. – Немыслимо!

Он громогласно зарычал, и содрогнулись небесные сады, попадали звезды с небосвода. Среди них были и двое из десяти детей. Так они и погибли, разбившись о землю на осколки.

Другие восемь остались в безопасности, за ухом Тигра. И все же одна из них, самая старшая, вышла сама. Она упала на колени и стала просить о милости:

– Яшмовый Владыка, позволь нам искупить вину нашей матери!

Остальные звезды последовали ее примеру, пав на колени перед генералами. Серебряные слезы катились по их щекам и плавили сердца небожителей. Так печальна была их судьба!

Однако Яшмовый Владыка не знал жалости. Закон гласит: не дозволено богам создавать новую жизнь. Это касается всех без исключения. Богиня Ночного Неба была наказана, но что же делать с детьми?

Раз их мать желала познать человеческие чувства, то и детям положено жить среди людей! Семеро согласились, но восьмая звезда была против и не захотела жить среди смертных. Тогда Яшмовый Владыка одним взмахом руки уронил звезду с небес, и ту постигла участь других упавших сестер.

Отделив дух от плоти, Владыка отправил души звезд в мир смертных, а тела разместил в их родном созвездии. Так и обречены теперь звезды созвездия Мао скитаться среди людей, перерождаясь до конца времен.

За рассказом Гу Минь окончательно пришел в себя и даже перестал бросать на Мо Яна возмущенные взгляды. Тот же слушал, завороженно открыв рот. Как давно он не был на подобных чтениях легенд, как приятно это горькое послевкусие на душе после сказов о былых временах. В самом деле, его не волновало, происходили ли те события именно так, как о них повествуют братья-рассказчики. Мо Яну нравился сам процесс сплетения истории.

Ученики, договорившись между собой, нашли у себя по несколько монет, чтобы поблагодарить братьев Цзя, а затем неспешным шагом отправились на улицы по направлению к ступеням в горы.

Дело шло к вечеру, и люди сновали по улицам. Дети играли в цзяньцзы [124], женщины и мужчины переговаривались друг с другом, наслаждаясь спокойным вечером. Книжка «Нежной вишни» уютно покоилась за воротом ученического ханьфу.

Взгляд Мо Яна довольно блуждал по толпе, пересчитывал бородавки и смешные носы у прохожих. Многие лица были ему знакомы. Все-таки он провел детство в деревушке неподалеку и часто бегал в город по поручениям матери.

Матери…

Взгляд остановился на лице – немного бледном, со следами затяжной усталости и тревожных бессонных ночей. Темные непослушные волосы были собраны в небрежный пучок и перехвачены простой, но изящной шпилькой. Мо Сяохун никогда не привлекала внимания. В ней не было ни особой красоты, ни демонических глаз. Ничем не примечательная женщина была матерью чудовища.

Словно сотня кинжалов вошла в кожу Мо Яна, пронзила насквозь его мясо, связки и поскребла по костям. Он немедленно рванул, закрывая лицо и голову, в сторону, пытаясь спрятаться в ближайшем переулке.

Твой несчастный, скорбный даже в смерти вид, твои разделенные конечности… Части стрел, которые я не смог из тебя вытащить – пришлось вырывать и надламывать вместе с тобой. Твои кости были легкими, словно у птицы, и само твое тело – маленьким и слабым, или это просто я так повзрослел и не увидел, как угасаешь ты.

Мама, мне никогда не изжить своей вины перед тобой.

Его пытались окликнуть, даже пойти следом, но Мо Ян так надежно и умело забился в грязный угол рядом с отхожим местом какого-то дома, что его не смогли найти.

Потребовалось еще время, пока Мо Ян судорожно дышал – пытался дышать, – чтобы он начал приходить в себя после того, как увидел Мо Сяохун.

Матушка, мне так жаль, что у тебя такой никчемный сын.