Хэйшан через некоторое время затих и замер в руках Мо Яна. Его маленькое сердце стучало о тонкие ребра, стук отдавался в пальцы. А Мо Ян вспоминал. Отношения между ним и Гу Минем не всегда были такими плохими. Он еще помнил их первую встречу и мечты, разбитые вдребезги.

То были дни после Чжунцюцзе [87], когда вкусная бобовая паста лунных пряников [88] еще оставалась кое-где на зубах.

Конечно, не даосское это дело – мирская жизнь. Но неискушенный Мо Ян охотно участвовал в бытовых заботах, и его часто видели на кухне помогающим младшему повару Су. За это юному ученику досталось даже больше лунных пряников, чем другим!

Дул прохладный ветер, опадающая листва приятно шуршала под ногами. Мо Ян вышел к воротам школы с метлой, чтобы аккуратно подмести листву и придать территории более благопристойный вид. В Мэйшань тогда было совсем немного учеников, включая Гуй Ли и Мо Яна, и никто из них не славился происхождением из крупного клана заклинателей. Однако у каждого были определенные способности и мечты, и потому юноши тоже хотели попытать счастья в жизни.

Мо Ян был одним из таких, наивный и глупый. В те годы он носил еще более длинную челку и прятал глаза, чтобы избежать лишних сплетен. Искусство и различные науки давались ему легко, а вот с концентрацией ци были проблемы. Но юноша не жаловался, а наслаждался учебой и стойко терпел любые трудности.

Бай Шанцюэ в тот день задержался у своего побратима, иначе бы он обязательно пришел раньше и встретил нового ученика подобающе. Он даже, к сожалению, не успел предупредить остальных о том, что новенький придет.

Ах… Тогда еще никто не знал о том самом юном адепте Мэйшань. Тот пришел совершенно один – без сопровождения семьи, странное дело. Юноша – нет, мальчик – был одет в простые, но изящные одежды и носил украшенный фамильный пояс, свидетельствующий о достойном положении его семьи. У него были круглые румяные щеки и какой-то очень серьезный вид, из-за чего Мо Ян сначала решил, что он сын какого-то торговца, решившего почистить карму.

Он перестал подметать листву и оперся о метлу, стараясь выглядеть величественно, несмотря на явные сходства с предметом своего труда.

– Ты заблудился, гунцзы [89]? – спросил он.

На него посмотрели – о, этот взгляд, который будет с Мо Яном еще долгое время совместного обучения. Легкое возмущение и невероятная, недетская серьезность. У Гу Миня тогда была россыпь летних веснушек на щеках, неизменный пучок на макушке и выражение лица словно у озабоченного тяготами быта мужа.

Неудивительно, что юному Мо захотелось его бесконечно дразнить – и хотелось позже, даже когда они повзрослели.

Мальчик открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого просто показал Мо Яну табличку с выгравированной на дереве сливовой ветвью. В завязавшемся разговоре выяснилось, что этот малыш приехал из самого южного Нанкина, чтобы учиться в одной из школ Трехглавой горы. Надо же, а учитель ничего не говорил.

– Как тебя зовут, маленький шиди? – обратился к нему Мо Ян, улыбаясь. Он был похож на добродушного лохматого щенка, и при улыбке у него виднелись маленькие клычки.

– Гу Минь, – ответил малыш. У него были теплые миндалевидные глаза и строгий излом губ. Гу Минь был похож на рыбку, которая только начала свой путь вверх по водопаду к алым вратам [90].

Мо Ян тогда подумал: как хорошо, что именно сегодня ему пришла мысль пойти к воротам школы. Он помог Гу Миню освоиться и привел к учителю, как тот вернулся. Тогда еще не прибыл Люсин-цзунши, не разверзлась пропасть несчастий под ногами юного Мо. Гу Минь был простым младшим учеником, который часто терялся в разветвлениях мостов между школами и пиками. Мо Ян водил его за собой, словно гусыня птенца, показывал все свои любимые места в саду и сплетничал про учителей-побратимов и других учеников.

– Шисюн, сплетничать нехорошо…

Даже до того, как стал избранником Небес, Гу Минь был ужасным занудой. Они как-то раз оказались совсем близко к школе Мулань – так, что могли видеть вечерние тренировки некоторых особо усердных учеников. Юноша с высоким хвостом и острым лицом ткал из нитей ци духовные лезвия и направлял их в сторону мишени. Другой, с вьющейся челкой, тренировал боевые стойки. Это зрелище восхитило маленьких учеников Мэйшань, которые еще не так далеко продвинулись в заклинательских искусствах.

Мо Ян закутался в легкий плащ, который взял из комнаты, и обнял свои колени. Они сидели в мягкой траве, совсем тихо, так, чтобы можно было понаблюдать за старшими. Гу Минь некоторое время внимательно смотрел на движения остролицего юноши, а затем перевел взгляд на Мо Яна.

– В будущем я тоже так… Ох, шисюн, как красиво.

– Что? – сонно спросил юный Мо. Он бы давно отправился отдыхать, но не хотел оставлять Гу Миня одного.

– Свет от этих техник отражается в твоих глазах, как в воде, – улыбнулся младший. – Я хотел сказать, что в будущем желаю так контролировать ци.

Мо Ян прокашлялся, стараясь скрыть внезапное смущение от этих слов.

– Это будет затруднительно, шиди. Ученик, на которого ты смотришь, – Колючка из великого заклинательского клана. У него, можно сказать, способность к нашему делу выгравирована на костях.

Он игриво пихнул Гу Миня:

– Но разве это важно? Если мы будем хорошо тренироваться и помогать людям, то заработаем себе имя.

Тот кивнул, как серьезный маленький взрослый. Они еще некоторое время отдыхали. Стоял спокойный теплый вечер, зима была нескоро, а жизнь казалась полнокровной и счастливой. Мо Ян улыбнулся, укрывая шиди краем своего плаща. Тот завороженно наблюдал за учениками Мулань, и всполохи чужой ци отражались золотом в его глазах. Стоило еще тогда понять, что то было предзнаменование конца. Но юный Мо просто любовался и верил, что все будет хорошо.

Дурак, собачье ты яйцо! Как можно было сказать такую глупость?!

Воспоминания о том, что он наговорил под влиянием иллюзии, заслонили собой почти позабытое чувство покоя, и Мо Ян яростно потер лицо. Конечно, можно списать все на влияние духа, да и сам Гу Минь наверняка был не совсем с чистым разумом. И все-таки как можно было так легко потерять лицо? Мо Ян почти справился со своим горем. В бегах, конечно же, мысли о маленьком шиди почти не посещали его. Когда проклятый Люсин огласил его незавидную судьбу, Гу Минь постепенно отдалился от него и со временем перепрыгнул алые врата, став драконом. То, что далеко внизу он оставил раздавленного камнями шисюна, его не волновало.

Со временем Мо Ян тоже позабыл об их былой дружбе. Переродившись, он как мог держался от неоперившегося героя подальше, да вот только тому было все равно. Даже если совесть Гу Миня чиста и его незаслуженно оклеветали, раны, которые будущий небожитель нанес Мо Яну в их смертельной схватке, болели по-настоящему.

В своих тревожных думах он не заметил, как провалился в легкую дрему. Словно нырнул в утренний туман. Веки его опустились, а маленький Хэйшан затих, давно уснув.

Мо Яна разбудили утром. При большом свете ученики смогли лучше осмотреть волчонка и поняли, что тот хромает на одну лапу. Как бы то ни было, Хэйшана оставили с остатками вяленого сухого мяса в запертых покоях, пока юноши были вынуждены присутствовать на завтраке.

Мысленно Мо Ян постоянно бегал и проверял, как там волчонок. В прошлой жизни ему удалось избежать присутствия на церемониях за счет того, что он притворился страшно заболевшим. Естественно, в этот раз у неудачника Мо ничего не получилось.

Впрочем, зрелище, как Гу Минь неумело пытается спрятать яйцо в рукаве, того определенно стоило. За завтраком господа выглядели напряженно: старики молча ели овощи и не вели бесед, единственный сын переглядывался с отцом, чиновником Дай. Только хозяйка Ло Хуалу беспокойно напоминала слугам, что надо положить гостям побольше кушаний.

Как выяснилось, Бай Шанцюэ ничего не подозревал о настоящей ситуации в семье Дай. Его сердце было ограненным нефритом [91], и только даосская выдержка позволяла ему не наброситься на собравшееся семейство с упреками. Мо Ян подумал, что все-таки положение Мэйшань не настолько плохое, чтобы их совесть можно было купить ляном. Малышу Хуэй Сяну может повезти гораздо больше, чем паршивой собаке Мо.

Ситуация господ Дай была несчастливой. С одной стороны, уже всей деревне было известно, что у них планируется ритуал изгнания духов и это благоприятно скажется на скорой свадьбе наследника. С другой стороны, они безмерно провинились перед Небесами, и теперь только и оставалось, что опуститься на колени и молить о прощении.

Старый глава семейства, белобородый старик Дай Цзетао, который недавно принял Гуй Ли за прелестницу-заклинательницу, трясся от еле сдерживаемого гнева:

– Уважаемый даочжан, как это понимать? Вы хотите опозорить нас на всю Поднебесную своим отказом? Как нам смотреть в глаза семье невесты?

Бай Шанцюэ скрестил руки на груди и раздраженно постукивал пальцем по плечу.

– Это единственное, что волнует господ? – Он бы сказал что-то еще, но заметным усилием сдержал себя.

Вмешался Дай Таоли. Он выглядел намного лучше – боли в ногах, видимо, перестали его беспокоить. С утра он был одет в чиновничьи одежды и носил знак отличия, выданный ему лично в столице. Конечно, любой простолюдин немедленно учел бы этот намек и вел бы себя скромно. Но демонстрировать свое звание перед медитирующими в горах даосами, поднимающимися по лестнице к бессмертию? Что значит ваше звание в грезах, именуемых скоротечным бытием?

Он сказал:

– Вы действительно заставляете нас беспокоиться, даочжан. Произошло, стало быть, недоразумение. Мы все видели, как вы готовились к проведению ритуала, так почему вы приходите к нам с обвинениями? Разве не вы излечили моего сына и сказали, что изгнание необходимо?

Бай Шанцюэ степенно кивнул:

– Вы сами знаете о своем преступлении. Чтобы сохранить лицо, вы и правда убьете рыбу и разорвете сети [92]? Подумайте, господа Дай: вы купили эту чудесную усадьбу в том виде, в котором мы видим ее сейчас, а не построили ее. Чтобы счастье и процветание сопровождали вас, необходимо уважать силы, которые оберегают этот дом. – Учитель неожиданно посмотрел на Мо Яна, да так, что тот еле заметно вздрогнул. Затем Бай Шанцюэ перевел взгляд на чиновника и нахмурился. – Я настаиваю на том, чтобы вы принесли свои извинения перед алтарем предков, который остался позабытым, и с этих пор тщательно за ним ухаживали. В этом случае я согласен провести ритуал и сохранить ваше лицо перед народом.

Лицо Дай Таоли посинело от негодования.

– Вы! Вы ставите мне условия? Вы со своими учениками пробыли у нас три дня, ели нашу пищу и пользовались гостеприимством и роскошью семьи Дай, чтобы отплатить нам несмываемым позором? Вы, совершенствующиеся, всегда смотрите на простой люд свысока и никогда не пятнаете себя мирскими хлопотами, не так ли? Конечно, что вам, живущим среди вечноцветущих садов и родников высокомерия, знать об этом…

Воздух в легких мужчины закончился, и он тяжело закашлялся, переводя дух. Хозяйка Ло, тревожно кусая губы, бросилась его поддерживать.

Вмешался сын, Дай Хусюэ. Он взял отца под руку и заговорил:

– Отец, я считаю, что мы и правда виноваты.

– Что ты говоришь? – опешил Дай Таоли.

– Если дело обстоит так, как сказал уважаемый даос, то мы провинились перед духом-покровителем. Все это время он мог мне серьезно навредить и даже убить. Сейчас я понимаю, что он никогда не переступил черты, делающей из него злое создание. Поэтому я бы хотел извиниться. – Сын улыбнулся. – Отец, вы же сами говорили, как рады этому поместью и его роскошным цветущим садам. Нам даже перешли некоторые из старых слуг. Почему бы тогда не попытаться умилостивить самого духа этого дома?

Он посмотрел на даосов чистыми светлыми глазами. Мо Ян даже залюбовался этим юным господином, похожим на вымытую в горном роднике драгоценную яшму.

Старик Дай Цзетао некоторое время наблюдал за разговором молча, а после слов внука вдруг хрипло и отрывисто рассмеялся:

– Ох, вот и потомки! Если так подумать, то как я буду смотреть в глаза предкам после кончины, если мои дети проявят к духам-покровителям такое неуважение при моей жизни? Я соглашаюсь с почтенными даосами. Им больше известно о том, за что нас будут судить после смерти.

Он нашел полуслепыми бледными глазами фигурку Гуй Ли и хитро тому подмигнул. Бай Шанцюэ улыбнулся.

Мо Ян окинул семейство взглядом. Как он и помнил, старшие члены рода Дай были похожи на вышитые подушки [93]. Но теперь пьеса разыгрывалась совсем иначе.

После того как Дай Цзетао неожиданно поддержал наследника, остальным не оставалось ничего, кроме как смириться. Порешили, что ритуал будет проведен перед поместьем Дай, но лишь для отвода глаз. В это время семейство должно будет вернуть алтарь туда, где он стоял при прошлых хозяевах, и провести необходимые ритуалы почитания. Пусть до посинения кишок [94] раскаиваются, но благосклонность духа необходимо вернуть!

Когда хозяева оставили даосов, чтобы вместе со слугами собрать необходимые подношения и одеться подобающе, Бай Шанцюэ повернулся к своим ученикам и ласково коснулся макушки Гуй Ли. В этот момент Гу Минь незаметно передал еды с завтрака Мо Яну.

– Я восхищен, ученики. Хоть вас и должно поругать за самодеятельность, вы помогли избежать большого несчастья. – Он перевел взгляд с Гуй Ли на Гу Миня. А затем посмотрел на Мо Яна, но ничего не сказал.

Тот ковырял носком пол и мечтал побыстрее отправиться к своему волчонку, а не разыгрывать из себя даоса. Он забормотал:

– Учитель, этому ученику стало нехорошо, и он ушел. Если честно, и сейчас я не очень здоров…

Мо Ян неубедительно покашлял. Гу Минь за спиной учителя Бай закатил глаза.

– Это так, учитель. Отпустите его, он ворочался всю ночь, – сказал он, уважительно склонив голову перед старшим, – пусть отдохнет, чтобы не задерживал нас на обратном пути.

Бай Шанцюэ некоторое время думал, поглаживая свои усы.

– Так и быть, Мо Ян. Иди.

Мо Ян ушел слишком быстро для сожалеющего ученика, которого сразила болезнь. Его мысли занимал лишь Хэйшан и скорый побег, поэтому расточать силы на увещевание учителя он не хотел и не мог.

По деревне уже прошел слух, что господа Дай собираются провести невероятной красоты мероприятие, поэтому за ворота то и дело заглядывали зеваки из простого люда. Некоторые дети взобрались на ближайшие к поместью деревья и рассказывали о том, что видят:

– Откуда в таком красивом саду могут завестись злые духи?

Между тем слуги вынесли все необходимое для ритуала во дворик перед поместьем. Они не успевали одновременно и помогать даосам, и отгонять людей от усадьбы. Пришлось смириться – к тому же всеобщее внимание играло на пользу семейству Дай.

Во дворе был воздвигнут специальный алтарь. Из свитка Бай Шанцюэ призвал на верхнюю его часть статуи Янтарного Владыки и пяти первородных божеств. Затем в ряд встали маленькие воплощения священных зверей: цилиней и драконов, тигров, черепах и алоперых фениксов. Призванные из рукава учителя Бай гобелены высокорожденных небожителей, воинов и творцов сияли, сотканные из лучшего шелка. С вышитыми золотом символами защиты от злых сил, они внушали страх даже благочестивому мужу. По обе стороны алтаря стояли ритуальные сосуды и курильницы.

Бай Шанцюэ медленно воскурил благовония и начал ритуал изгнания зла. Он намеренно не стал читать никаких канонов и использовать ци, чтобы затихший в доме дух не почувствовал угрозы.

Затем ученикам было велено пронести курильницы по всему дому. Гу Минь и Гуй Ли пронесли их почти по всем комнатам и через весь сад. Потом они и помогающие им слуги снова собрались у алтаря.

– Этим фучэнем с рукоятью из персикового дерева [95] я изгоняю духа из этой усадьбы!

Он несколько раз ударил фучэнем по воздуху – от резкого движения один из глазеющих детей вздрогнул и с визгом упал с дерева. Благо внизу его подхватили и обошлось без ранений.

Мо Ян наблюдал за ритуалом из окна гостевого флигеля. Хэйшан, получив еду, начал привыкать к своему спасителю. Юный Мо смотрел, как его учитель велел подать специально подготовленный кувшин для духа.

С улицы донеслись шепотки. Некоторые попытались подобраться поближе и посмотреть на злого духа, но, конечно же, ничего не увидели.

Бай Шанцюэ закрыл пустой кувшин и медленно нанес на него печать. Повернувшись к народу, он торжественно провозгласил окончание церемонии.

В это время семейство Дай с остальными слугами, должно быть, уже всячески загладило свою вину перед духом. Произведенный ритуал не нес в себе, по сути, никакой силы – обыватель же не почувствовал разницы, завороженный красотами развевающихся гобеленов.

Вышли старики и чиновник Дай, чтобы поблагодарить даосов. Пока они кланялись, Мо Ян собрал походный мешок и стал ласково говорить Хэйшану:

– Я попробую держать тебя у груди, пока мы идем, но только обещай не вырываться, дружище. Договорились?

Идея была такая: изобразить боль в кишках и держать походный мешок с волчонком в руках спереди, говоря, что так боль легче переносить. В прошлой жизни Бай Шанцюэ был так зол на своего ученика-бездельника, что даже не думал оказать тому какую-либо помощь в пути.

Что же, и в этой жизни, оставалось надеяться, ничего не изменится! Когда остальные ученики вернулись в покои, Мо Ян уже был готов.

Конечно, на виду у деревенских зевак господа Дай долго благодарили даосов, но, как только с церемонией было покончено и плату за проведение «успешного» ритуала выдали, задерживать их не стали.

Бай Шанцюэ и сам не хотел злоупотреблять гостеприимством. Как только он убедился в том, что духу и правда сделаны подношения и алтарь его находится в достойном месте, он и ученики покинули усадьбу.

Перед уходом Мо Ян и соученики некоторое время провели в саду, ожидая учителя. В воздухе еще витал сильный запах раскуренных благовоний, а вокруг то и дело сновали слуги. Юный Мо надеялся, что Хэйшан не будет сильно волноваться из-за перемещений вокруг.

Гу Минь вдруг внимательно посмотрел на цветущие вдоль каменных дорожек орхидеи.

– Надеюсь, молодой господин Дай будет добр к тебе, – сказал он, коснувшись одного из лепестков.

Мо Ян моргнул. В одно мгновение сад опустел и даже плавающие в пруду рыбки, кажется, спрятались на дне. О ногу Гуй Ли потерлась толстенькая трехцветная кошка.

Хуэй Сян, появившийся на месте одной из орхидей, поднял ручку и крепко схватил Гу Миня за палец. На его личике играла коварная ухмылка, как у ребенка, затеявшего шалость. Но никакой враждебности дух не источал, потому ученик покорно замер.

– Прощайте, маленькие даосы, – сказал он и отпустил палец неоперившегося небожителя. Затем посмотрел на Мо Яна. – Надеюсь, вы впредь будете с уважением относиться к старшим.

Мо Яну немедленно захотелось как-нибудь эту мелочь обидеть, но он все же прикусил язык. Его окутывал сладковатый аромат цветущих орхидей и ощущение нарастающей силы – силы духа, вернувшего себе законное место. Любимые орхидеи матушки.

– И ты тоже, Хуэй Ци, – сказал юный Мо. – Не хулигань, а то ведь в кувшине жить совсем плохо.

Маленький дух возмущенно затопал ногами.

– Мое имя Хуэй Сян! Запомни это, глупец с демоническими глазами!

Мо Ян лишь рассмеялся, не заметив даже, как побледнел стоящий рядом Гуй Ли. Через несколько мгновений подошел учитель Бай, и на месте духа оказались лишь пышные цветы.

– Отправляемся домой, – сказал Бай Шанцюэ.

Гуй Ли погладил толстенькую кошку по пестрому боку и выпрямился. Маньтоу удивительно шустро поспешила в другой конец сада, туда, где все это время стоял сгорбленный силуэт старушки-служанки. Она поклонилась даосам на прощание.

Они неспешно отправились к выходу из деревни. Мо Ян уже приготовился к тому, что руки его будут болеть еще долгое время после этой дороги. Но чего не сделаешь ради Хэйшана?

По пути они проходили мимо небольшой кумирни [96], рядом с которой сидел уже знакомый Мо Яну босой монах. Пока Бай Шанцюэ и остальные не удостоили его даже взглядом, Мо Ян поудобнее перехватил свою ношу и поднял руку в знаковом приветствии. Амитофо.

Монах открыл маленькие черные глаза и поприветствовал его, расплываясь в улыбке. Амитофо.

На выходе из деревни учитель Бай внезапно поднял руку, давая ученикам знак остановиться. У обочины стояла добротная повозка из красного дерева с изящной резьбой по бокам, запряженная гнедыми лошадьми. Возница медленно поднялся с сиденья и спрыгнул на землю, встав перед даосами.

Незнакомец был закутан в плащ, лицо скрывал капюшон. Разглядеть можно было лишь одно: он был чуть выше Бай Шанцюэ. Мо Ян насторожился, и Хэйшан в его руках еле заметно вздрогнул и сжался.

От незнакомца пахло демонической кровью.