Девочка была ладненькая. Красивая, как картинка. Из своей убитой машины Леха Шнырь таращился на нее с удовольствием, не забывая отмечать, во сколько та выходит из дому. И где таких лялек делают, кто бы подсказал? Сколько ей? Восемнадцать? Двадцать? Вряд ли больше. Невысокая, тоненькая, порывистая, как дикая лань. Сразу видно, не из нынешних губошлепых безмозглых дурочек, тут характер лез наружу. Три дня кряду девчонка выскакивала из дому с большой спортивной сумкой, кидала ее в двухместный «Мерседес» и лихо мчала куда-то в центр. Все четко по расписанию. Лехе даже хотелось ее немного поводить и, если повезет, взять на гоп-стоп. У этой ляльки только в ушах было целое состояние, а камушек на пальчике тянул на годовой бюджет какой-нибудь слаборазвитой страны. Вот только опыта по части налетов Леха Шнырь не имел, его промысел предполагал совершенно другой подход. К тому же брюлики надо было где-то сбыть, и вряд ли кто выложил бы Лехе их полную стоимость. А отдавать сокровище за бесценок – увольте, это ниже достоинства Шныря.

Другое дело – хата. Там было где развернуться. Леха туда наведался на прошлой неделе, и повод был вполне себе убедительный: в доме сразу в трех квартирах пропал интернет. Леха же накануне как раз устроился на работу к провайдеру, отправился на заявку в этот клубный богатый дом и профессиональным взглядом оценил масштабы работы. Роскошных квартир тут было много, но в дом просто так не попасть: консьерж, камеры, сигнализация. Но как водится в роскошных домах, охрана была зажравшаяся, ленивая, расслабленная престижем, а сытые коты, как известно, за мышами не бегают. Обслугу да курьеров сюда пускали без досмотра. Так что, оказавшись на месте, Леха без труда попал в дом, выбрав в качестве объекта квартиру этой девахи. Там и сигнализация простенькая, и собаки нет. Правда, был еще и парень, совсем сопляк, с искусственными кучеряшками и оленьими глазами. Леха даже подумал – брат, а оказалось, муж. И вот во сколько он сваливал с квартиры – неизвестно.

Парень Лехе, кстати, не понравился. Было в нем что-то неприятное. В свое время, попытавшись откосить от судимости, Леха загремел в дурку и там насмотрелся на вот этих, с вывернутыми инопланетными физиономиями. Вроде бы на первый взгляд вполне себе приятное лицо, а приглядишься – рептилоид. Выдавали глаза: стеклянные, с багровыми краями на радужке, как стеклянные. И пока Леха чинил якобы сломавшийся интернет, этот парниша все торчал за спиной, таращился в затылок и молчал так многозначительно, что Лехе казалось – сейчас тюкнет по темени чем-нибудь тяжелым. Отношения между молодыми супругами, кстати, тоже были натянутыми. Девчонка, собираясь, выслушивала от супруга едкие комментарии, молчала, злилась, бросала на него такие яростные взгляды, что искры летели.

В квартире было что взять, а ценности молодежь оставляла на виду, сейф тут явно отсутствовал. Леха попросился в туалет, и там, прямо у раковины, на тумбе, увидел кольцо с камнем карата на три, беспечно брошенное хозяйкой. Нетрудно предположить, что, кроме этой цацки, в доме были и другие. Подавив желание стащить кольцо прямо сейчас, Леха вернулся к работе, затягивая ее до неприличия.

Чем занимался муж девахи, Леха с первого взгляда не определил, а вот она была спортсменкой, фигуристкой, о чем свидетельствовали фотографии, кубки и медали на полке. Количество их было впечатляющим. Хорошая, наверное, фигуристка, раз столько наград, такая недолго будет сокрушаться после ограбления, а медали и кубки Леха не возьмет. Ему эта бижутерия не нужна, а девчонке явно дороже золота.

Возвращалась девчонка поздно, с парнем было куда сложнее. В квартире он не жил постоянно, но почему-то приходил и оставался надолго, иногда даже в одиночестве. Его перемещения были стихийными, неорганизованными. С самого начала Леха запихал в квартиру прослушку, так что без труда мог узнать, когда сопляк уйдет из дома, да только тот удалялся или в крайне неудобное время, или же когда жена была дома. А то и вовсе сидел безвылазно, смотрел телевизор и по-идиотски ржал над глупыми шутками новых комедиантов. Но через пару недель систему отлучек супругов удалось понять: деваха ездила на тренировки, а ее муженек на какие-то мутные сходки, Леха даже подумал, что парень с ним одного поля ягода, уж больно конспиративно это звучало. А еще у девчонки был другой мужик, с ним она по телефону беседовала чарующим медовым голосом, ездила на свидания, которые длились по нескольку часов. Как удобно. И немного завидно.

В день, который Леха наметил для ограбления, он засел в машине напротив дома, ожидая, когда деваха уедет на тренировку, а парень отправится по своим делам. Красотка выпорхнула из дома первой. Сопляк так рано не вставал. Леха вытащил из пакета припасенный гамбургер, воткнул в ухо наушник и, прихлебывая черный кофе, без особого интереса вслушивался в то, что происходит в квартире. Сопляк все так же смотрел телевизор, так же смеялся, чем-то грохотал. А потом ему позвонили.

– Да, добрый день… – сказал сопляк кому-то. – Сегодня все в силе?.. Хорошо… Я приеду и все привезу. И пусть она умрет…

Ледовая арена была почти пуста. Лишь на первых местах торчали несколько человек, кутались в свитера и попивали что-то из термосов. Там же, у бортика, околачивался оператор, вооруженный гигантской камерой. Когда-то подающая надежды фигуристка, а ныне телерепортер Александра Кротова торчала на трибуне, выбрав для обзора третий ряд. На льду заканчивала свою программу давняя соперница Алекс – Алиса Серебрякова, которая в очередной раз откаталась безупречно. Каждый раз, когда Серебрякова с отточенной годами четкостью приземлялась после тройного акселя, Алекс убеждала себя, что ничуть не завидует и вовсе не мечтает, чтобы та кувыркнулась на лед, приземлившись на брюхо, как лягушка.

Общаться с Алисой Кротова не любила, да и Серебрякова ее не жаловала, всячески подчеркивая, что кому-то олимпийское золото никогда не светило. Но Серебрякова – это еще полбеды. Там, у бортика, за своей подопечной наблюдала Софико Торадзе, заслуженный тренер, миллионерша, змея подколодная, что без всякой жалости вышвырнула Алекс из команды. Алекс старалась саботировать интервью с Торадзе, но репортер – человек подневольный. Приходилось брать себя в руки и общаться. Со стороны это всегда напоминало беседу двух рептилий, каждая стремилась ужалить побольнее. В последнее время общение с Торадзе осложнилось. Алекс тоже обрела некий вес и принялась дерзить, а зная кухню команды Торадзе, не могла не язвить, наслаждаясь безнаказанностью. Впрочем, даже выходя, как ей казалось, победительницей из диалога, Алекс думала: что, если Торадзе настолько плевать на нападки бывшей ученицы, что она их даже не замечает? Ее ответы всегда были вескими, тяжелыми, Алекс стоило большого труда не ляпнуть гадость прямо в эфире, чтобы унизить старуху и хотя бы на пять минут почувствовать удовлетворение. Было в этом что-то сладкое, щемящее где-то под ложечкой.

Словно почуяв присутствие Алекс, Торадзе оглянулась, опустила очки на нос и прищурилась. Алекс неохотно кивнула. Софико не ответила и отвернулась. Алекс подумала, что спустя два года ненависть к бывшему тренеру не ослабела. Так бы подошла и вмазала чем-нибудь тяжелым по ее горбатому носу!

Серебрякова откаталась и покинула лед. Софико сказала ей что-то на прощание, Алиса хмуро кивнула и ушла в раздевалку, с трудом волоча ноги. Алекс подумала: надо же, роботы тоже устают. С первого ряда в дверцу бортика скользнула тонкая девичья фигура. Алекс напряглась и махнула рукой оператору: снимай!

С Дарьей Романовой, чью фамилию требовалось произносить по-западному: Романофф, Алекс кататься не приходилось. Она и в России-то не жила много лет, тренировалась где-то в Европе или в Штатах, домой вернулась всего несколько месяцев назад, попав под крыло Торадзе. В команде ее не любили, тренер, по слухам, ставок на Романофф не делала, но тренировала усердно, что было неудивительно. Дарья происходила из очень богатой семьи западных нуворишей, чьи капиталы исчислялись миллиардами. Фигуристки зло шептали: при таких деньгах Дарье следовало идти в кино или на сцену, успех обеспечен, а усилий в разы меньше. На позапрошлом чемпионате России Дарья не вошла даже в десятку, болтаясь где-то внизу турнирной таблицы, однако через год неожиданно влетела в пятерку. То ли сработал тренерский талант Торадзе, то ли папочка Романовой действительно оплатил место в турнирной таблице. Алекс и сама так думала, пока не увидела Дарью на льду, сравнив прокат с ее же катанием в прошлом году. Нет, следовало признать, рост был налицо.

При ближайшем знакомстве Дарья Романофф оказалась весьма приятной, выгодно отличалась от стервозной Серебряковой, так что девушки быстро сдружились. Алекс с удовольствием подкинулась и приехала на прокат Дарьи после стихийного звонка, тем более что новая подруга обещала нечто интересное.

Дарья, выехавшая на лед, показалась Алекс чрезмерно сосредоточенной, что для проката новой программы было вполне нормально. Сделав по арене пару кругов для разогрева, Дарья вдруг начала стремительно набирать скорость. Внизу заерзала Торадзе, крикнула что-то грозное своим сиплым, почти мужским голосом, но Дарья не послушала. Набрав нужную скорость, Дарья с ходу сделала четверной сальхов и, не остановившись, сделала к нему тройной флип, тройной сальхов, затем присоединила к нему два двойных акселя, три двойных тулупа и еще несколько двойных сальховов и ойлеров. Затаив дыхание, Алекс позабыла вести подсчет. Одинокая фигурка Дарьи все крутилась на льду, и, когда она остановилась, Алекс выдохнула. Это было…

Она не нашла слов. Пока Дарья, уставшая и довольно улыбающаяся, общалась с сердитой Торадзе, Алекс восхищенно думала: это было великолепно! Сама она никогда не достигала такой формы, чтобы вот так, с ходу, почти без разминки, выполнить ряд сложных прыжков. Оператор, на которого она устремила вопросительный взгляд, поднял вверх большие пальцы, снял, умница какая!

Торадзе, отчитав Дарью, поплелась к выходу, но в последний момент передумала и поднялась к Алекс.

– Александра, – подозрительно спросила Торадзе, – а кто вас пригласил снимать этот прокат?

– Здравствуйте, Софико, – ответила Алекс безукоризненно вежливым тоном.

– Здравствуй. Так кто вас пригласил? Дарья?

– Меня не надо приглашать. Я сама ищу сюжеты.

– Это хорошо, – царственно ответила Торадзе. – Давай ты будешь искать их в другом месте и предварительно согласовывать со мной. Надеюсь, этот прокат никуда в эфир не пойдет?

– Почему?

– Потому что я не разрешаю.

– Каналу давно не нужны ваши разрешения, – грубо отбила атаку Алекс. – Как и вашим ученицам, если они совершеннолетние и отвечают за свои действия. Мы не при рабовладельческом строе живем, если вы не в курсе.

Торадзе открыла рот, но вместо этого сухо кивнула и пошла прочь, неся голову, будто та хрустальная. Алекс проводила ее взглядом и вытерла мокрые ладони о юбку. Подумать только, а ведь еще совсем недавно она бы не посмела Торадзе слова сказать. И чего она боялась? Бывшего тренера? Вредной деспотичной старухи? Может, та и была такой грозной лишь потому, что никто ей не возражал?

Привычно отбросив в сторону мысли о Торадзе, Алекс написала Даше, что будет ждать ее в кафетерии, где взяла большой латте и уселась за столик у окна. Дарья примчалась через четверть часа, свеженькая, с влажными волосами, затянутыми на затылке в тугой узел, и кинулась обниматься, будто они не виделись несколько лет.

– И что это было? – усмехнулась Алекс. Даша чмокнула ее в щеку и важно ответила:

– Каскад.

– Я вижу, что каскад, вопрос только – на фига было так напрягаться? Все равно на соревнованиях больше трех прыжков в каскаде делать не разрешают, к чему это расточительство? Сколько ты сделала? Двадцать семь?

– Двадцать девять! – похвасталась Даша. – Погоди, я какао возьму… Тебе что-то взять?

Алекс отказалась. Дарья отбежала к стойке и через минуту вернулась с бумажным стаканчиком в руке.

– Сахар? – скривилась Алекс, мотнув на какао подбородком. Даша отмахнулась, подумаешь, сахар, а Алекс продолжила:

– Даш, зачем этот каскад, да еще и когда никто не видит? Рекорд ты не побила, Самохвалова прыгала тридцать шесть, и это в одиннадцать лет[4]. И нагрузка на организм, как по мне, просто колоссальная, пусть даже ты никаких ультра-си не делала. Дашка, ты же сгоришь, если на каждой тренировке будешь выкидывать такие номера. Или, что еще хуже, покалечишься. Кому ты доказываешь, что хороша? Торадзе?

– И ей тоже. Мне сегодня надо было что-то отмочить, – с яростью призналась Даша. – Надоело ее нескончаемое презрение. Я, в конце концов, не виновата, что из богатой семьи и что у меня уже критический для катания возраст. Саш, я же пахала, как все, и если кто-то из тренеров делал мне поблажки, то не потому, что я его об этом просила. Mon papa золотой медали все равно не купит, как бы ни старался. А если бы и купил, все ведь поймут, что это не заслужено, это ж не шоу-бизнес.

– Никогда не замечала, чтобы Софа тебя гнобила, – задумчиво сказала Алекс.

Глаза Дарьи метнули молнии.

– О, она и не гнобит, помнит, стерва, кто ей платит денежки, – ядовито усмехнулась она. – Отец только в прошлом месяце оплатил ремонт учебного корпуса, в прошлом году подарил оргтехнику и какой-то жутко дорогой аппарат в медцентр. Так что, даже будь я никчемной жирной коровой, Торадзе бы пела, что я белая лебедь. Только она все равно меня ненавидит. Когда я совершаю ошибку, она цедит сквозь зубы это свое «деточка, обрати внимание…». Какая я ей деточка?

Алекс помолчала. Эта картина ей была хорошо знакома. Она припомнила, как Торадзе выкинула ее из сборной. В душе вновь шевельнулась гадючья обида. Тряхнув головой, она спросила:

– А кому еще ты собралась доказывать свою крутизну?

– Что?

– Ну, ты сказала: «И ей тоже». Кому в первую очередь? Девчонкам из команды?

– Да чихала бы я на них, – отмахнулась Даша. – Нет. Муженьку, пропади он пропадом. Надеюсь, что послезавтра я смогу сказать: бывшему муженьку. Он мне уже весь мозг выел, все твердит, что я дерьмо и без папиных денег ни на что не годна… Как будто он годен и чего-то в этой жизни добился сам. Можно было развестись тихо, но ему обязательно нужны были эти… показательные выступления. В итоге у меня телефон разрывается от звонков журналистов, я во всех новостях, Дима везде дает комментарии. Уши вянут от того, какую чушь он несет, причем даже его родители просят его заткнуться. Но психопатам закон не писан.

Краткую историю неудачного Дашкиного замужества Алекс уже слышала. От мужа, худенького и скромного на вид паренька, она получила звучную фамилию, укрепила статус богачки и получила в довесок кучу проблем. Брак дочери алмазного гиганта и сына нефтяного магната мог стать очень крепким, но не стал. Дмитрий Романофф был далеко не идеален. У Алекс в свое время волосы встали дыбом, когда Дарья впервые поделилась с ней подробностями семейной жизни. Романофф оказался жесток, нестабилен психически, грязно ругался, оскорбляя жену последними словами.

– Кто бы мог подумать, что в таком мелком ушлепке столько дерьма, – вздохнула Алекс. – А ведь с виду – ребенок, воды не замутит, опять же, эти глаза подстреленного олененка. Обнять и плакать… Маленький, худенький, костлявый… Где были твои глаза, когда ты за него выходила замуж?

– Саш, так кто знал-то? – развела руками Дарья. – Пока у нас все было более или менее нормально, Димка был совсем другим, но он собственник, если добыча выскакивает из его рук, он с ума сходит. А когда у такого есть возможности для преследования, он на все пойдет, чтобы отравить жизнь. Вот он и отравляет. Я кататься стала плохо, Саш. И спать не сплю. На меня давят со всех сторон: Димка, Торадзе и родители. А я в гробу видела эти династические браки. Мне бы хоть раз уйти со льда с золотой медалью, чтобы доказать им всем: смотрите, это я! Я все сделала сама, ни при чем ваши бабки и связи… Я потому и решила показать этот каскад, и тебя попросила снять его, чтобы все видели: это я, я, а не папины деньги! Торадзе так это все не понравилось, но я плевать хотела!

– Ну вот и чудненько, – похвалила Алекс. – Давай отвлечемся от твоего благоверного и обсудим интервью. О чем бы ты не хотела говорить?

– Да вот об этом бы и не хотела. Саш, давай сразу договоримся: обсуждаем только спорт, перспективы и мой каскад. На личную жизнь – табу. Я бы охотно тебе рассказала больше, но Димка устраивает истерики и по телефону, и лично, стоит задеть его. А там и семейка подключается.

– О'кей, – согласилась Алекс, – никаких проблем, тем более что картинка будет роскошная. Не будем трогать твоего мелкого ушлепка.

Дарья допила какао, покрутила стаканчик в руке и неуверенно произнесла:

– Саш, я все хотела спросить… А ты вроде с ментом встречаешься?

– Встречаюсь. Познакомить? Только ментом не зови его, Стасу это не нравится.

– Ну… Может быть, имеет смысл посоветоваться, – промямлила Дарья и будто скисла. – Я уже говорила с нашим юристом, правда, он тут же к родителям помчался на доклад, но я уяснила, что мне надо как-то зафиксировать факт угроз и побоев для суда, если Димка пойдет дальше. Все-таки наше законодательство – такая лажа! Глядя на Димку, никто не заподозрит в нем абьюзера и сталкера. Он на первом заседании сидел в белой рубашечке, галстуке и подтяжках, судья недоумевала, где тот монстр, о котором я говорю.

Алекс вытаращила глаза:

– Погоди, не поняла… Он тебя бил?

– Пару раз, – нехотя призналась Дарья и поморщилась от отвращения. – Маленький, худенький, а руки – как палки железные, да еще приемчики всякие знает, его же в армии специально тренировали, напади на него на улице гопники, очень бы удивились. Знаешь, у меня не только от падений синяки. Я маме показала, так она поначалу не поверила, представляешь? А как он играет в невинность, там Оскар впору давать! На суде разрыдался, о великой любви говорил. Он рыдает, судья всхлипывает, в итоге я была и виновата… Ну а после заседания вышел с этой подлючей ухмылочкой и заявил, что никуда я не денусь, будто бы он меня где-то на помойке подобрал.

– Да погоди, – возмутилась Алекс. – Ты же сказала, что родители в курсе. И они тебя не поддержали?

– Мама сказала: надо терпеть, такова женская доля, а отец вообще… У них там какое-то слияние намечается, нельзя разводиться, на кону огромное бабло. Так что в моей жизни все очень и очень непросто.

– Они сказали тебе терпеть? И ты терпела?

– Я же говорю, раньше все было по-другому. Может быть, и еще бы потерпела. Но я влюбилась в другого мужчину как дурочка. И Димке обо всем рассказала, мол, так и так, давай разойдемся… Тут Димка с катушек и слетел. Он ведь от меня не уходит, ну, из квартиры, в смысле, ее нам родители на свадьбу дарили. Я прошу, прошу… И запретить квартиру посещать по закону не могу, это ж наполовину его собственность. И что делать? Самой уйти? А куда, к родителям? Там еще хуже, ну и жаба давит оставлять ему такие хоромы.

– Господи, Даш… У меня студия двадцать пять квадратов, и ничего, живу. А у тебя столько бабок, что на какое-то время могла бы снять или прикупить что-то подобное. И никаких проблем.

– Саш, ты, безусловно, права, но со своей точки зрения. Я же пробовала, честно, но у нас совместные счета, я не могу с них снять большую сумму, а снимать… Я не могу спать в чужой постели, наверное, я избалована деньгами, да и вообще… Мне все кажется, что в съемных квартирах всюду клопы и тараканы, я брезгливая. Хотя на соревнованиях сплю как убитая где попало. А сейчас не могу. И снотворное пить нельзя. Приходится Димку терпеть. В нем и без того превалировало нечто нездоровое, но не до такой же степени. Ну не может в наши дни взрослый, самодостаточный, богатый парень увлекаться всякой чертовщиной с колдовством и магией.

Алекс вновь выпучила глаза. Ничего себе разговор! За пять минут два потрясения!

– В каком смысле «чертовщиной»? – проблеяла она.

– Да в прямом, – развела руками Дарья. – Он ни одного шоу про экстрасенсов не пропустил, на приемы к ним ходил, уверял, что они открыли в нем редкий дар, чушь, конечно, за такие бабки в ком угодно увидят Мефистофеля. Весь дом завален магическим барахлом: масками, бусиками, книгами. Я как-то в кармане нашла у себя землю, он поржал и сказал, что та с кладбища. Это ли не клиника, Саш?

– Господи, какая дичь! Ему что, пятьдесят лет? Неужели кто-то в нашем возрасте в это верит?

– Саш, только я тебя прошу, не разгоняй эту тему, – сказала Дарья и схватила Алекс за руку, – Мы здесь все-таки про спорт, а не про «Схватку экстрасенсов». Ты удивишься, сколько очень юных людей подвинуты на теме мистики и сколько из них считают себя колдунами и ведьмами. Но это не мое, и не желаю, чтобы эта грязь ко мне прилипала. Я вообще не хочу, чтобы меня обсуждали вне фигурного катания. Только поэтому я и согласилась на интервью.

– Я же пообещала! Все будет на самом высшем уровне, да мы на канале и не опускаемся до светских сплетен. Это вон на соседней кнопке пусть забавляются, – сказала Алекс и добавила голосом пай-девочки: – Кстати, а в кого ты, сказала, влюбилась?

– Я ничего не сказала, Саша, – усмехнулась Дарья.

– Так скажи, интересно же. Или это жуткая тайна?

– Дай мне хоть от Димки избавиться. Я тебе клянусь, как только состоится мой развод, я тебе все расскажу.

– Ну Даш! Он хоть из спорта? Ну скажи хоть что-то, видишь, меня уже корежит всю. Я желаю стать единственной обладательницей эксклюзива!

– Кротова, я все сказала! – отрезала Дарья. – Зови своего оператора, и будем снимать.

– Злая ты, – буркнула Алекс. – Ладно, как хочешь. Но потом все расскажешь мне первой!

Квартира Глеба Даше нравилась невероятно. Был в этом скупом хайтеке некий шик, присущий именно владельцу этих апартаментов: строгость, лаконичность, без малейшего намека на игривость, серо-бело-черные тона, углы, гармонично сочетающиеся с округлыми формами декора. Все как у хозяина. Глеб вечно был в серых костюмах, с идеальной прической, из которой не выбивалось ни волоска, и говорил он голосом настолько преувеличенно мужским, что тот казался даже ненатуральным. И только в спальне, когда они оставались вдвоем, вся его строгость улетучивалась, отдавая территорию неподдельной страсти, которую невозможно было имитировать.

Прижимаясь к нему после секса, Дарья гладила пальчиком его обнаженную грудь и почему-то думала: а как изменится эта строгая квартира в центре города, когда она переедет к нему? Это была глупая мысль, но ей по непонятным причинам было интересно представлять, как взметнутся к небесам его брови, когда он откроет шкаф, а там, вместо его строгих костюмов, ворох ее расшитых стразами платьев. Представив, как Глеб погребает под собой это разноцветное тряпье, Даша засмеялась.

– Чего хихикаешь? – спросил Глеб с подозрением. Даша рассказала, и он хмыкнул, все-таки у него было неплохо и с юмором, и с воображением, не то что у законного муженька. Да и со всем остальным у него был полный порядок, настоящий самец, обстоятельный, серьезный, не психованный мальчишка, избалованный большими деньгами.

Откинув одеяло, Глеб в чем мать родила прошлепал босыми ногами в кухню, вытащил из холодильника початую бутылку минералки и жадно отпил прямо из горла.

– Мне тоже принеси! – крикнула Даша.

Глеб вернулся с бутылкой и стаканом, наполнил его до краев, так что минералка потекла на постель. Чертыхнулся, отпил из стакана глоток и протянул Даше.

– Как Торадзе отреагировала на твой прокат?

Даша, не отрываясь от питья, зябко повела плечами и наморщила лоб. Поставив пустой стакан на тумбочку, она натянула одеяло до шеи. Глеб юркнул обратно, притянул ее к себе широкой лапищей. Торадзе он знал исключительно по рассказам и всерьез недолюбливал эту властную тетку с жесткими правилами и стальной хваткой. Это и правда было где-то даже удивительно: заслуженный тренер, на счету которого гигантское количество чемпионов, от этих самых чемпионов после ухода их со льда доброго слова не слышала. Для Глеба это было диковато.

– Да как-то… неопределенно. – Даша положила голову ему на грудь и вздохнула. – Не удивилась, не заругала, но и не похвалила. Я ведь ее не предупреждала, думала, остановит прокат, заорет, мол, чего ты вытворяешь, дура? А она молчала и смотрела. Я старалась в пустоту. Это же не программа, которую мы репетируем, ее я откатала грязновато, устала и никак не могла сосредоточиться, два элемента недокрутила. Но она и тут не ругала. По-моему, ей вообще наплевать, попаду я на отбор или нет. Иногда я думаю, что родители совершили ошибку, отправив меня тренироваться в Россию, в Европе полно других тренеров, в том числе отсюда, но бабка заладила: русская школа, русская школа, а возражать ей родители не рискнули. Да и отец считает, что лучше россиян фигуристов нет. В общем, Торадзе отрабатывает свои денежки и пытается сделать из меня чемпионку, что, будем честны, почти нереально. Старая я уже, Глеб, для чемпионских титулов. Надо было больше в Европе заниматься и у нормальных преподавателей, прогрессивных, современных, а мои были уж очень… закостенелыми.

– Тебя же хвалили за технику, – нахмурился Глеб.

– Моя техника почти безупречна, – грустно сказала Даша. – Мне свободы не хватает. Я потому на обязательной программе почти всегда получаю высшие баллы, а на произвольной все летит к чертям. Катаюсь как девочка, а должна – как хищница. У меня сейчас очень агрессивная программа, ее в свое время Артемий Солнцев разрабатывал, помнишь, который погиб недавно? Там столько страсти и динамики… А я за ней не поспеваю. Но у меня есть прогресс, правда, программу Солнцева сгладили, убрали острые углы, она стала такой нудной и прилизанной. Но… Некоторые вещи понимаешь, только когда становишься женщиной. До тебя я не знала, что это такое. Надо смириться с тем, что я не стану выдающейся одиночницей, и переходить в парное катание или же уходить совсем.

– В парном же тяжелее? Нет?

– Тяжелее. И более травмоопасно. Но после потери в прыжках, бывает, что переходят. А я потеряла ту гибкость и скорость, которая есть только у соплячек, стала осторожнее. Это никак не преодолеть, это возраст. Торадзе мне пару раз уже недвусмысленно намекнула, что в парном катании я была бы лучше, а конкуренция в одиночном для меня слишком высока, там ни Серебрякову, ни Садовскую не догнать.

– Почему не соглашаешься?

– Потому что я и сама по себе личность, – упрямо ответила Даша. – И хочу стоять на пьедестале одна, а не с каким-то мужиком, который крутит меня в поддержке.

– Я, наверное, не могу тебе советовать, – осторожно сказал Глеб, повозился на месте, устраиваясь поудобнее, и добавил: – Но сменить поле деятельности не значит сдаться. Есть же чисто физические возможности. Если тебя природа не наградила ростом, силой и эти качества не натренировать, может, это и не твоя дорога? Ну, какой смысл биться в закрытые двери? Вон, Роднина до сих пор на слуху, а кто помнит ее партнеров?

– Они не закрытые, надо просто еще немного постараться, – возразила Даша. Помолчав, она добавила с едкостью: – Уж ты-то мог бы об этом и не говорить. Уже который раз ждешь назначения, и каждый раз послом становится кто-то другой, а ты все ходишь в помощниках. На большее твои амбиции не распространяются?

– Фу, какая грязная игра, – рассмеялся Глеб, но смех был грустным. – Дашка, я не учу тебя, как правильно кататься, не обижайся. Ну, нет рецепта идеальной карьеры ни для тебя, ни для меня. Я вон так рассчитывал на то, что после кончины моего шефа чрезвычайным послом назначат меня, и такой облом. С другой стороны, не будь моего шефа, мы бы вообще не познакомились.

– Да, у вас послы там мрут как мухи, – рассеянно ответила Даша. – Только на моей памяти их умерло трое или двое, не помню, с ними родители общались, когда мы мотались в Конго. Видимо, африканский климат не для всех. Я никогда не могла там долго находиться, мама и сестры тоже не любят ездить в Конго, а для отца и бабки это прям как дом родной.

Познакомились Глеб и Дарья действительно в Африке, на приеме в посольстве, которое с начала двухтысячных заработало продуктивно, а лидеры Конго перестали демонстрировать периодическую враждебность в отношении России. Страна не то чтобы сделала экономический рывок, но вкладывать инвестиции в ее экономику стало уже не так рискованно, бархатные революции практически прекратились, а местные хоть и были слегка диковатыми на европейский взгляд, все же чтили традиции. Семья Дарьи вела свой алмазный бизнес довольно давно, еще с конца прошлого века, передавая бразды правления из поколения в поколение. После бабушки и дедушки Даши управление конторой перешло к ее отцу, а тот постепенно натаскивал дочерей, так как наследников мужского пола в семье не имелось. Консульство России было местом частых встреч бизнесменов разного пошиба, для которых устраивались не только обычные деловые встречи, но и торжественные приемы. На одном из них Глеб и Даша встретились.

– Ты родителям, кстати, сказала? Ну, про нас? – спросил Глеб.

Даша помолчала, а потом нехотя призналась:

– Нет еще. Не злись только, но мне надо закрыть гештальт с Димкой. Я так надеюсь, что последнее судебное заседание будет действительно последним и я выйду с него свободной женщиной. Мама… ну она догадывается, что у меня кто-то есть, но на тебя не думает. Я даже Машке не сказала, хотя вот кто-кто, а она тебя подозревает. Пару раз даже спрашивала с ядовитой подковыркой, не к тебе ли я бегаю.

– Не такой уж это и секрет, – сказал Глеб. – Ни к чему скрывать, как по мне.

Машка – сестра-близнец Дарьи, к слову, первой положила на Глеба глаз, ведь Дарья к тому моменту была уже не свободна. Но Глебу она не приглянулась: черты лица грубоваты, характерец тоже дал знать, так что от Марии ему удалось отвязаться быстро, что ее, конечно, задело, но она смирилась. Ей и без того хватало кавалеров всех мастей, ведь, в отличие от Дарьи, Мария занималась семейным бизнесом, уступая разве что лишь старшей сестре Анне, что давно была в теме и уже стала вице-президентом компании.

– Да знаю, – раздосадованно ответила Даша. – Но вот такая я, мне надо сперва все остальное решить, прежде чем официально представить тебя в качестве своего жениха.

– Ты поэтому не хочешь свадьбу обсудить?

– Я вообще не хочу свадьбы, мне и прошлой хватило. Наверное, я нетипичная невеста, мне эти белые кони с плюмажем и платье с двенадцатиметровым шлейфом никуда не уперлись. Тем более что у нас это второй брак будет. Но вообще – да, я не готова что-то планировать. Или тебе хочется?

– Не особо. Я типичный мужик, мы свадебные хлопоты оставляем невестам. Наше дело платить и на все соглашаться.

– Мне б от Димки избавиться, – пожаловалась Даша. – Я и без того в квартире почти не бываю, то у тебя, то у родителей торчу. Бабушка злится, говорит, что столько времени устраивала наш брак, а я все испортила. Я же долбаная послушная овца, куда велят, туда иду. И мне это до смерти надоело. Пусть катятся со своими планами, слияниями корпораций и угрозами лишить наследства. Чхала я на наследство.

Глеб только прижал ее крепче. Что бы Дашка ни говорила в горячечной злобе, на такое наследство не чихают и не плюют с высоких колоколен, поскольку счет там на миллиарды.

Это вообще было странностью, что она, наследница целой империи, не крутилась в большом бизнесе, пусть даже на какой-то специально придуманной должности, куда пристраивают дочек и сыночков, не занималась благотворительностью, а отдала себя большому спорту, без нытья и жалоб. Глебу с огромным трудом удавалось строить карьеру, и, несмотря на любовь, что сжигала его, холодный кусочек мозга не уставал считать эти бесконечные нули и оценивать перспективы брака на Дарье Романофф, Царенко в девичестве, а потом Глеб стыдился собственных мыслей, потому что его любовь к этой упорной девушке была самой настоящей. А мысли… ну не вешаться же из-за них. Небось в алмазной империи и для помощника посла небольшой африканской страны нашлось бы место. Хотя бабка, держательница основного капитала, до сих пор была дееспособна и диктовала свою железную волю и сыну, и внучкам. Появление нового нищего зятя эту разжиревшую на алмазах паучиху Шелоб вряд ли бы обрадовало.

В этот раз расставались они неохотно. Даша дважды возвращалась в спальню: забыла кольцо, потом часы, мялась в прихожей, пока Глеб не выдержал и не сказал:

– Ну, чего ты топчешься? Куда тебе спешить? Оставайся.

– Мне на тренировку с утра, – проблеяла она. – А тебе на работу.

– Ну и что? Утром и уедешь.

Даша так радостно улыбнулась, что у Глеба защемило сердце. Он притянул ее к себе и начал целовать, а она бросила сумку на пол и обняла его за плечи. Этот мгновенный горячечный бред длился какие-то мгновения, после чего Даша решительно отстранилась и строго сказала:

– Так, все, все… Дисциплина превыше всего.

Поскуливая, Глеб еще пытался удержать ее, но Даша, смеясь, выскочила за дверь, а он кинулся следом, полуголый, и попытался схватить ее за руку, думая, что, если кто из соседей сейчас выйдет на лестницу и увидит эту сцену, будет очень удивлен. И это задорное молодое безумие Глебу невероятно нравилось. Ему будто бы снова было двадцать лет. Хохочущая Даша вошла в лифт, зеркальные дверцы захлопнулись, унося ее вниз.

На улице оказалось неожиданно свежо. С неба летела мелкая колючая пакость, не то снег, не то дождь. Даша поежилась и торопливо зашагала к своему верному «Мерседесу», юркому и проворному, с которым было так удобно носиться по городу, втискиваться в узкие ряды и объезжать пробки по подворотням. Нажав на кнопку, Даша издалека завела машину и уже протянула руку к двери, когда откуда-то сбоку к ней ринулась тень, после чего в шею больно укололо осиное жало.

«Откуда осы в ноябре?» – успела подумать Даша, а потом мир вокруг перестал существовать, провалившись в зыбкое африканское болото.

Леха Шнырь заступил на вахту прямо с утра и едва не пропустил момент, когда из парадной выскочил этот мелкий тощий фраерок, муж девахи, шкет, в коем не наблюдалось пока ни капли мужского, субтильный подросток. Видать, в этот раз он в квартирке остался на ночь, хоть деваха и была против, вон как в прошлый раз они лаялись, а она недвусмысленно его выпроваживала. Шкет был упертый и какой-то мерзотный, таких на зоне петушат с ходу, чуя подлючесть.

Фигуристка из дома вышла около полудня, наряженная, в белом пальто, летящем невесомом шарфике на шее, и накрашена была парадно, хоть и неброско. Большой спортивной сумки, в которой она таскала свою амуницию, на сей раз при ней не было, но оно и правильно, тренировка ведь у нее завтра. Леха за несколько дней успел вызубрить ее расписание назубок. Деваха уселась в свой двухместный «мерин» и стартовала на север. К хахалю поехала. Кто-то ведь валяет в койке эту ляльку, счастливчик!

Выждав некоторое время на тот случай, если красотка вдруг вернется за забытым шмотьем, Леха вытащил пульт дистанционного управления и, мысленно перекрестившись, нажал на кнопку. Где-то в доме, в щитке, где он в прошлый раз установил хитрое устройство, сработала крохотная мини-бомбочка, вырубив интернет-соединение в нескольких квартирах сразу. Теперь оставалось только ждать, пока на место не приедут реальные ремонтники. Иначе в дом незамеченным не пройдешь, охрана не пустит.

Ждать пришлось долго, больше трех часов. Едва у ворот показалась серая разбитая «Тойота» с логотипом провайдера, шлагбаум поднялся, пропуская машину. Леха натянул на голову фирменную кепку и, выскочив из машины, бросился внутрь, волоча ящик с инструментами, заранее готовясь сказать, что отстал от своих. От шлагбаума до дверей было порядочно, так что бригада ремонтников, въехавших на территорию богатого клубного дома, успела войти внутрь и даже сесть в лифт. Шнырь зашел в холл и неторопливо направился к лифтам.

– Куда? – строго спросил охранник, но по лицу было видно, что ему глубоко фиолетово, куда идет этот мужик в куртке с логотипом провайдера. Вместо ответа Леха поднял кверху ящик и потряс им в воздухе. Он не видел, ослепли ли камеры на нужном этаже, не просить же цербера показать, рожей бы вообще поменьше светить, мало ли как пойдет, еще припомнит.

– Двенадцатый, – буркнул охранник и, когда Леха уже бы готов надавить на кнопку вызова лифта, добавил: – Чините поскорее, а то тут без телика со скуки сдохнешь.

– Айн момент, – пообещал Леха. Надо же, его бомбочка и сеть охранников зацепила, он-то рассчитывал вывести из строя всего пару квартир да камеры на этаже.

Камера на этаже светила красным глазом: вырубилась или нет? На свой страх и риск, Шнырь забрызгал ее краской, готовясь в случае чего драпать через лестничный проем. Но лифт не двигался, никто не бросился обезвреживать домушника, выходит, камера умерла. Получилось, выходит? На этаже Леха первым же делом залез в щиток, убрал свое творение. Ремонтники от провайдера колупались этажом выше, но могли и спуститься, проверить, чего это у них все пучком, а связи нет? На лестничной клетке всего две квартиры, ну, еще бы, если в каждой по триста квадратов, тут больше и не поместится.

В такой квартирке замки могли быть и получше. Леха вскрыл нижний в два счета. А верхний и вовсе оказался не заперт, вот оно, поколение непуганых миллениалов! Внутри было тихо.

– Хозяева! Есть кто дома? Это мастер! – крикнул Шнырь на всякий случай. Никто не ответил. И сигнализация не сработала, никто не подумал ее активировать. Ну что же, сами напросились!

Наличности Шнырь в квартире, считай, и не нашел, детишки ею не пользовались, разве что в большой хрустальной вазе на журнальном столике валялось несколько тысячных и сотенных купюр, Леха на них даже не взглянул, не за тем пришел. Где тут хозяйские цацки?

Драгоценности нашлись в спальне девахи, были по-простецки свалены в ящик комода, кучей. Верно он рассчитал, что для нее кубки и медали, что были демонстративно выставлены на всеобщее обозрение, куда важнее. В бесчисленных коробочках и футлярах было столько золота и камней, что в любом ювелирном нервно сглотнули бы слюни, и камни тут были первосортные: изумруды, рубины, но больше всего бриллиантов, колко сверкающих холодными гранями. Открыв свой ящик с инструментами, Шнырь приготовился складывать туда добычу, но тут увидел большую коробку, сильно отличающуюся по размерам от других. Леха вытянул ее, открыл и вдохнул, забыв выдохнуть.

Это была алмазная тиара. Такие только царевны в сказках носят. Работа ювелиров была изумительной, видимо, вещицу делали на заказ. Камни в ней, крупные, с огранкой «принцесса» на шестьдесят пять граней, слепили не хуже солнца. Подлинность бриллиантов подтверждал сертификат: небрежно сложенная пополам карточка, в которой на английском было написано что-то непонятное, Шнырь, кроме «diamond», ничего и не понял, а еще было название фирмы, модный ювелирный дом, такие со стразами не работают. Взвесив тиару на руке, Шнырь прикинул, сколько возьмет за камни и оправу отдельно: белое золото, без камней граммов двести, не меньше. Жалко, конечно, на лом, но такие вещи выпускают штучно. Интересно, куда деваха эту корону надевала?

Замок в двери щелкнул.

Опрометью, как кенгуру, Шнырь прыгнул в сторону, прихватив свой ящик, и забился в стенной шкаф. Осторожно задвинув дверцу, он испуганно подумал, что сейчас его прямо тут и повяжут, ведь следы его работы налицо: выпотрошенные коробки от бранзулеток валялись прям на полу, только слепой не заметит. А может, охранники спохватились и вызвали ментов? Чего ж тогда они так тихо?

В комнату медленно вошла фигуристка. Леха почувствовал одновременно и испуг, и облегчение. Даже если она сейчас начнет орать, ее ничего не стоит заткнуть, даст разок по башке, лишь бы выйти из дома успеть! Он подобрался. Вот сейчас она зажжет свет, увидит пустые коробки и начнет орать.

Деваха включила свет, но не закричала. Леха затаил дыхание, неужто не заметила бардака? Он выглянул в щель и увидел нечто странное, что абсолютно сбило его с толку.

Фигуристка медленно раздевалась. В большом зеркале шкафа, где прятался Леха, отражалось ее перекошенное лицо, покрасневшее, с выпученными глазами. Челюсть девчонки ходила ходуном, со лба тек пот. Фигуристка выскользнула из пальто, и то свалилось на пол. После она завела руки за спину и медленно, с неохотой, потянула вниз молнию платья, стянула его и бросила на пол. Туда же отправился бюстгальтер, потом она стянула колготки и трусы. И все это не сводя взгляда с зеркала, будто бы деваха знала, что за ним притаился непрошеный гость.

Она отошла к комоду, давя ногами пустые коробки от драгоценностей, выгребла оставшиеся, после чего принялась надевать цацки на себя, без разбора, путаясь в браслетах и цепочках. По ее щекам текли слезы, немигающий взгляд с до предела расширенными зрачками был страшен. Когда коробки опустели, девчонка открыла самую большую, вынула тиару и косо надела на голову, после чего повернулась к зеркалу. Леха похолодел от ужаса. Такого ему никогда не приходилось видеть. Девчонка плакала, тушь текла по лицу, превращая его в жутковатую маску, но при этом все это происходило абсолютно беззвучно. С минуту фигуристка любовалась собой, после чего развернулась и пошла к большому, в пол, окну.

Шнырь понял, что сейчас произойдет нечто ужасное. И он не ошибся. Понимая неотвратимость принятого девчонкой решения, Шнырь, сам не понимая, что делает, оттолкнул створку шкафа и бросился к девушке, но не успел. Без малейших колебаний фигуристка открыла створку французского балкона, перевесилась через перила и упала вниз, даже не вскрикнув.