До начала оперативного совещания – боже, они до сих пор называли это именно так! – оставалось еще более получаса. Царенко еще не было, впрочем, он всегда приходил минута в минуту, в компании Юлечки. И оба упорно делали вид, что между ними ничего не происходит. Ирину это одновременно развлекало и раздражало. Ну не подходили они друг другу совершенно, этот поджарый гэбэшный волк, битый жизнью и начальством, и совсем юная холеная кошка с вечно распахнутыми от удивления глазами. Ирина все гадала, кто кого соблазнил, поскольку Юля счастливой не выглядела, а может, ей только казалось. Ведь за фасадом обоих – Кирилла и Юли – правды было не разглядеть. Ее вечная полуулыбка и его бесконечное равнодушие никогда не исчезали, даже в критических ситуациях. Поди пойми, что они думали на самом деле. Сомнения были по причине того, что Юля обладала способностью, а Кирилл – нет, и она могла бы, по идее, легко заставить его отстать. Но почему-то не делала этого.

В кабинете, кроме Ирины, находились еще двое: Егор и Оксана, которой не сиделось на месте, и она все расхаживала из угла в угол, без конца трогая то стеклянный графинчик с водой, то ручки, то пресс-папье. То проверяла, насколько высохла земля в цветах, поливала их, а потом картинно ахала, когда вода текла на пол, бросалась вытирать, выпячивая попу. Конечно, чтобы Егор заметил, обратил внимание, а он не смотрел, потому что таращился на ноги Ирины, что бесстыдно торчали из-под вполне целомудренной юбки-миди. Ирина же поглядывала на Оксану с высокомерным превосходством: надо же, как той не повезло! И фигура не бог весть: короткие ноги, вытянутое туловище, лицо это лошадиное и – главное – голос как у портового грузчика, мужской, сиплый, очень грубый. И, на свою беду, еще и влюбилась в главного гэбэшного красавчика.

У Егора, которого частенько использовали для разных операций, даже позывной был «Артист». Ему бы с его лицом, телом и глубоким голосом с экрана красоток соблазнять. Хотя он и соблазнял, насколько Ирина знала. Егора, как шлюшку высокого уровня, то и дело подкладывали в койки самых разных дамочек, которых следовало разговорить, и он был нарасхват не только в отделе Царенко. Так что шансов у Оксаны не было. А вот Ирина пару раз уволокла Егора в постель. Впечатление он произвел и вроде бы был не против продолжить, но Ирину от него быстро «укачало», уж больно он старался.

Ирина бегло подумала: странно, вот они могут заставить человека сделать черт знает что и с собой, и с другими, даже самое страшное, а вот принудить любить не получается. Программирование на серьезную активность действует недолго, можно, правда, заставить человека в отдаленном будущем выполнить простейшие команды вроде передачи багажа, но вот за несколько дней до того заставить человека прыгнуть в определенный час под машину или с крыши – нет, такое не сработает, запала не хватит. Странно. Любовь ведь куда приятнее смерти, но почему-то ничего не получается вызвать, кроме эйфорической вспышки, симпатии, даже страсти, после которой все равно приходят понимание и апатия. А после становится даже хуже.

Ирине надоело ждать, она вышла в туалет. Вымыв руки ледяной водой, она поглядела в зеркало. Интересно у них получалось с этим обучением у доктора Банзы. Из всех сотрудников, обладающих способностью, самой слабой была Юля, ей не доверяли ничего серьезного, впрочем, Ирина думала, что Юля могла прикидываться. Любимицей Банзы стала как раз сама Ирина, но ее способности оказались хоть и довольно внушительными, но несколько хаотичными. Оксана была хороша, правда, сама Ирина считала ее заучкой, особенно на фоне того, что Оксана старательно записывала каждую лекцию Банзы, зарисовывала жесты, от которых лично Ирина не видела особого толку. На практике она сама порой заменяла жесты доктора Банзы собственными, и ничего, все работало. Главное-то все равно было в волшебном эликсире токсинов ядовитых тропических рыб и жаб, что доставляли с Африканского континента. В лаборатории, кстати, сварили какое-то подобие африканского компота, используя местные ингредиенты, но получилось так себе, почти не работало. Банза настаивал, чтобы каждый в его группе умел варить зелье самостоятельно. У Оксаны получалось лучше всего. Хуже всех было варево Егора, слишком забористое, от него у «клиентов» глаза из орбит едва не выпрыгивали, и они могли и не дожить до конца необходимого действа. Впрочем, у Егора все было с перехлестом.

Хотя… Ей ли рассуждать о перехлесте? На последней операции она была вынуждена обработать милицейского капитана, что устроил в переулке пальбу, застрелил шофера и ранил коллегу.

Вытереть руки было нечем. Ирина потрясла ими в воздухе. Холодно-то как! В туалете была открыта форточка. Банза на своих занятиях всегда мерз, требовал закрыть окна. Бедный Банза! Все надеялся, что его отпустят на родину. Даже за два года не распрощался с этой мыслью. У Царенко не забалуешь…

Подумав о Кирилле, Ирина нахмурилась. Что-то не то происходило во время последних заданий. Как-то вразрез с безопасностью страны им приходилось действовать. Приказы начальства не обсуждались, тем более полевыми работниками, Кирилл строго-настрого запретил им анализировать, только исполнять, ни в коем случае не обсуждая их даже друг с другом, но Ирина не могла отучиться думать. Вот и последние их задания… Обрабатывать семью посла они отправились втроем, Егор и Оксана работали с женой, а Ирина подчищала хвосты с самим послом, которому предстояло умереть, так как он или слишком много знал, или был врагом народа, что, по сути, означало одно и то же. Но Ирину грыз червячок сомнения, что-то было не так, пусть даже партия и сказала веское «надо». Егор не рассказывал, что его тревожит, но, кажется, он думал о том же. Но ему проще, Егор часто действовал на оперативном просторе, у него больше возможностей для маневров, в то время как Оксана, Ирина и Юля всегда были работниками кабинетными, и чем они занимались, никто особо не знал.

Когда Ирина вернулась, Царенко и Юля уже пришли. Извинившись, Ирина села на свое место и приготовилась слушать.

– Что ж, давайте по последней операции, – ровным скучным голосом произнес Царенко. – Все прошло грязно. Ирина, вам слово…

Совещание вымотало Оксану. Несмотря на то что Кирилл был таким же, как всегда: отстраненным, холодноватым и невероятно занудным, ей померещилась некая тревога, которая сочилась из каждой его поры. Возможно, она выдумала эту тревогу, все-таки эта высокомерная Ирка почти провалила задание, ей пришлось заметать следы. Ирина вообще редко работала чисто, все уповала на свои способности, не думая, что настоящий агент должен оставаться невидимкой, особенно в их группе, которую Кирилл пафосно назвал «Красные ведьмы», что страшно раздражало Егора: ну какая он ведьма? Так что, возможно, тревогу распространяла Ирина, а может, и Юлия, сквозь глуповатую улыбочку которой проглядывало нечто вроде страха. Егор явно ни о чем не подозревал, выслушал нагоняй в адрес Ирины, совет не использовать для фатальных действий такие людные места, как метро, но в целом Чирцов был таким же, как всегда, зубоскалил и балагурил. Надо же было ему уродиться таким красивым… Все они были красивы, чего уж тут греха таить.

Все, кроме самой Оксаны.

До того как она попала в группу Красных ведьм, Оксана частенько думала о том странном влиянии, которое она имела на мужчин. Они, словно загипнотизированные, шли к ней, но быстро остывали, сбегая почти с отвращением. Будь она настоящей уродиной, это можно было бы понять, но ведь нет, на улицах в нее никто пальцем не тыкал, не хохотал, не обзывал страшной. Обычная внешность, лицо в толпе, по такому мазнешь взглядом и не зацепишься, словно выстиранная тряпка. Не повезло ни с лицом, ни с фигурой. Оксана как-то забрела на выставку деревянного зодчества и с отвращением глядела на чурбанчики с вырезанными в дереве лицами. Вот и она такая, точно топором рубленная. Но на одну ночь мужики к ней летели, только потом, так же как мотыльки, мчались прочь. Оглядывая других ребят в группе, Оксана невольно завидовала, ну зачем природа отсыпала этой троице всего и так щедро. Юлька, ухоженная, как с картинки в дорогом журнале, своей внешности уделяла много внимания, без укладки и макияжа на службу не являлась, блузочки-юбочки на ней сидели как влитые. Ирка, напротив, могла явиться с небрежно заплетенной косой, в плохо выглаженном платье, однажды вообще пришла с дырой на колготках, но мужики просто с ума сходили, пускали слюни, стоило ей взглянуть исподлобья этими рыжими глазами. Ну а Егор в своей красоте был просто невыносим, явно сознавая, что похож на божество, и не стеснялся этим пользоваться. Оксана в него влюбилась сразу и намертво. А что толку? Он только на Ирку и смотрел, наверное, не только смотрел. Видела Оксана их обнимающимися под кустом сирени. Хорошо, что Ирка задание провалила.

На душе все равно было как-то тревожно, хотя Оксана и Юля нагоняя не получили. Юля в операции не участвовала, а Оксана шофера обработала чисто. Кто же знал, что эта прыткая фигуристка в метро побежит? Хорошо, хоть Егор подстраховал, успел обогнать жену посла, отправив ее на рельсы. С ним на операциях всегда было очень легко…

Что тогда не так?

Оксана припомнила слухи об ухудшении здоровья генсека, поговаривали, что он тяжело болен и долго страной руководить не сможет, а умри Андропов, в ведомстве начнутся перестановки, а Оксана только-только встала на очередь на квартиру, сколько можно с мамой жить… Еще в коридорах шептались о массовых чистках уже внутри КГБ, и Оксана голову на отсечение могла дать, что пару раз она слышала фамилию Кирилла, уж больно много вопросов вызывала его деятельность. А еще Оксане на глаза попался залитый чаем и разорванный на четыре части документ, в котором предписывалось провести служебную проверку в отношении майора Царенко и его доходов. Этому Оксана вообще не удивилась, уж она-то заглянула в тот саквояж, что увозил из Конго теперь уже мертвый посол Хроменков, и догадалась, что за тусклые камешки бренчали там в коробочке. Юлечка, кстати, один раз пришла на работу в бриллиантовых серьгах, от которых за версту было видно, что сделали их не в советском ювелирпроме. Оксана еще тогда подумала: сколько алмазов Царенко оставил в кармане? Если Царенко окажется замаран в чем-то предосудительном, вся группа будет распущена, а Оксана только-только начала получать удовольствие от работы. Методы доктора Банзы давали ей невероятную власть, которой Оксана просто упивалась, и терять ее она не хотела.

Нет, тревога не касалась возможных перестановок внутри ведомства или служебного расследования в отношении Кирилла. Это было что-то другое, напоминающее настойчивый сверлящий взгляд в спину. Даже в кабинете Оксана, за спиной которой не было никого, чувствовала, что под лопатками жжет. Выйдя из кабинета следом за выскочившей пулей Иркой, Оксана боязливо оглянулась по сторонам. Коридор был пуст, совещание проходило поздно вечером, большая часть сотрудников разошлась. Егор, пропустив Кирилла и Юлю, остановился около Оксаны.

– Ты чего?

– Сама не знаю, – медленно протянула Оксана. – Такое ощущение, будто кто-то в затылок целится. Аж волосы дыбом встали. У тебя такое бывает?

– Бывает, – серьезно ответил Егор. – И ощущение не самое приятное. Я к такому обычно прислушивался, мне ведь в разных местах приходилось бывать. В том числе и под обстрелом. Иногда подобное ощущение просто невыносимо.

– Тебе не кажется, что мы это чувствуем из-за… ну… наших способностей? – спросила Оксана. Егор не ответил, но ей было достаточно того, что он сейчас стоит, слушает ее без привычной ухмылочки на лице, без сальных, часто не смешных шуток, над которыми она всегда притворно смеялась, чувствуя себя жалкой.

– Мне кажется, это какой-то древний звериный инстинкт, давно похороненный атавизм. Многие чувствуют что-то подобное, и со способностями это никак не связано. Хотя… Может, ты и права, у нас эти чувства более обостренные, что ли. Не советую, кстати, об этом говорить Царенко. Иначе он и это будет проверять, а мне не особо нравится быть подопытной крысой. Отправит нас на полигон и заставит проверять, в каком блиндаже есть стрелок, а в каком нет.

– Я бы тоже не хотела.

– Вот-вот. И без того вокруг какая-то возня нехорошая. Мне в последние пару-тройку дней кажется, что на нас стали косо поглядывать, а началось все после работы с послом. У тебя те же ощущения?

Оксана кивнула.

– Ирке что-то такое же мерещится, – озабоченно произнес Егор. – И мне не очень нравится происходящее. Царенко говорил, что посла надо устранить, поскольку он занимался шпионажем, но я как-то слабо в это верю. У тебя было много миссий, не связанных с Конго?

– Ты же знаешь, я не могу об этом говорить.

– Да, не можешь… И я не могу. Но уж больно не нравится мне это навязчивое дыхание в затылок. Может, тебя проводить?

Оксана открыла рот, чтобы согласиться, но в дверях появилась Ирина, поглядевшая на Егора с нетерпением, да еще рожу скорчила, постучав пальцем по наручным часам. Оксана сразу вспыхнула:

– Не надо. Тебя вон уже ангажировали. Сама доберусь.

– Ладно тогда, – легко согласился Егор и чуть ли не вприпрыжку помчался к Ирине, подарившей Оксане недобрый взгляд.

Нет, ну это смешно, неужели она может соперничать с Акуник: ногастой, грудастой, дерзкой на язык? В гардеробе, забрав свое невзрачное пальтишко, натянув на голову вязаную шапочку, Оксана бегло взглянула в темное зеркало. Ну да, красоты не прибавилось.

На улице было холодно, и снег, мелкий, колючий, бил прямо в лицо. Оксана потопала к метро и подумала, что по пути надо бы зайти в магазин, что-нибудь купить к ужину, может, выбросят что-то дефицитное вроде бананов, которые она невероятно любила, но все никак не могла купить. Мама наверняка не ужинала, сидит перед телевизором и ждет дочь, чтобы прямо с порога, не дав раздеться, встретить ее прямым хуком из десятка вопросов и претензий. Мама всегда недовольна, особенно ее работой и одиночеством, маме хочется внуков, которых можно воспитывать и баловать, ломать под себя, делая послушными. За последние пару лет мать превратилась в какое-то чудовище, пресекая на корню все попытки Оксаны вырваться на свободу. Она и сама прежде работала в органах, иногда Оксана думала, что у матери тоже есть способность, ведь она и без всякого гипноза и волшебного африканского зелья манипулировала людьми.

В магазине толпилась очередь, но не за бананами, а за сливочным маслом на развес. Продукт только завезли, продавец лила слезы, пытаясь рубить мерзлый ком большим ножом, лаялась с покупателями и даже убрала товар в холодильник, велев всем приходить завтра, чем вызвала шквал негатива. Оксана поначалу пристроилась в очередь, но, поскольку люди не двигались с места, решила, что обойдется без бутербродов. Пусть мать сходит, в конце концов, ей все равно на пенсии нечем заняться. Выбираясь из магазина, она скользнула взглядом по толпе и почти сразу же увидела незнакомца, застывшего у витрины. Что-то неправильное, неестественное бросилось Оксане в глаза. Вглядевшись, она похолодела. Этот стеклянный взгляд, выдвинутую вперед челюсть, что ходила ходуном, она бы не спутала ни с чем другим. Перед ней стоял клиент, обработанный кем-то еще, и этот клиент явно пришел по ее душу.

Оружия при себе не было, Оксана почти никогда не вынимала табельный из сейфа и на задания всегда ходила без него, но сейчас она ощутила острую необходимость вынуть пистолет и выстрелить в незнакомца. Ее начало трясти от страха. Для обработанного клиента толпа не помеха, он нападет в любом случае. Просить помощи не вариант, гражданские вряд ли откликнутся, тем более что пока он не нападает. Обработанного по инструкции надо увезти от толпы, но пока та была прикрытием. Оксана бросилась обратно в магазин, ввинтилась в толпу и, старательно работая локтями, пробилась сквозь плотно спрессованную биомассу к прилавку, нырнула под доску и была остановлена криком продавщицы:

– Девушка, вы куда лезете?

Оксана оттеснила ее в глубь магазина и сунула под нос удостоверение. На замученную продавщицу удостоверение Госбезопасности не произвело особого впечатления.

– И что, вас без очереди обслужить? – зло спросила продавец.

– Запасной выход где? – грубо спросила Оксана и оглянулась. Преследователя пока не было видно, но он точно не отстанет. – Ну, быстро?

– Там, – охнула продавец, видимо сообразив, что перед ней не покупательница. Оксана потащила ее внутрь. Покупатели разразились бранью, и без того очередь не двигалась, так еще и продавца куда-то уволокли. Подбежав к дверям, Оксана велела открыть их, высунула нос и, выскользнув наружу, велела:

– Двери запереть, никого не пускать!

Продавец ойкнула, но дальнейшие ее действия Оксану волновали мало, даже если преследующий ее зомби и пройдет сквозь магазин, продавец хоть на минуту задержит его, а минута – это много. За минуту можно успеть сесть в метро, в автобус, забежать в подъезд дома, остановить милиционера. Она прикинула: успеет ли юркнуть в подземный переход метро, но до него было далеко, от черного хода магазина до станции пришлось бы бежать окольными путями. Но рядом был Сретенский переулок, там ходил транспорт, можно сесть на любой автобус, отъехать на пару остановок, а там – ищи-свищи, не догонишь. За последние пару несколько лет Оксана довольно ловко научилась работать в поле, в том числе уходить от преследования и выслеживать.

Она выскочила наружу и, пробежав всего пару метров, увидела постового, что застыл на углу. Оксана подбежала к нему и тронула за рукав.

– Товарищ милиционер, – начала она и шарахнулась в сторону.

Лицо постового, усатого дядьки лет тридцати пяти, перекосилось, изо рта шла пена, а глаза были готовы выпрыгнуть из орбит. Не разбираясь, Оксана толкнула его и побежала прочь. Милиционер, поскользнувшись, загремел в кучу ящиков со стеклотарой, а потом, неловко, по-крабьи поднявшись, потрусил за Оксаной, припадая на левую ногу. Добежав до угла, Оксана увидела готовый отправиться автобус и влетела в его открытые двери, чувствуя, как пульс колотится в висках. Салон был наполовину пустым. Оксана плюхнулась на свободное место, с ужасом глядя сквозь замерзшее заднее стекло, как за автобусом бежит милиционер. Где-то там, у магазина, остался и второй соглядатай.

Она перевела дыхание. Так обработать сразу двоих, а может, и больше клиентов мог любой из них, даже слабенькая Юлечка. Но у кого было на это время? Юля ушла вместе с Царенко, первой выскочила Акуник. Оксана и Егор остались вдвоем. И еще был доктор Банза, чье местоположение этим вечером ей было неизвестно. Программирование долго не работало, яд в крови рассасывался, человек начинал соображать, на холоде зомбировать было еще сложнее.

«Ирка, – зло подумала Оксана. – Только у нее было порядка получаса, чтобы запрограммировать сразу двоих и отправить их на разборки. И что это значит?»

В голову ничего не лезло, кроме какой-то нелепой мести, но Ирина была опытным оперативным работником, в то, что она вот так в один момент слетела с катушек и начала устранять коллег, не верилось. Но тогда она выполняла приказ, который мог отдать только Царенко. А он? Подчищал хвосты? Оксана подумала о Егоре и похолодела: он наверняка пойдет на убой следующим, Юльку они не тронут. Егора надо предупредить!

Оксана опрометью выскочила из автобуса на ближайшей остановке, домчалась до ближайшего телефона-автомата, долго копалась в кошельке в поисках двухкопеечной монеты, не нашла и сунула в прорезь автомата гривенник, иногда срабатывало, десять копеек были того же размера. Набрав номер Егора, Оксана пару минут слушала долгие гудки и чувствовала, как ее трясет. Только не его, только не его, молило перепуганное сердце.

До дома она добралась почти в одиннадцать вечера, шла по непривычному длинному маршруту, пристраивалась к собачникам, выгуливающим своих блохастых, шарахалась от каждой тени, но никто так и не выскочил на нее из-за угла. Перед домом, проходя мимо стройки, Оксана выудила в куче мусора кусок арматуры и приготовилась к тому, что ее встретят в подъезде. Но и там было тихо, только у соседей сверху истошно орал ребенок.

Оксана бесшумно открыла замок и скользнула внутрь квартиры, выставив отрезок арматуры перед собой. Ничего. В квартире – синеватый полумрак, мама смотрела телевизор, судя по звукам шел фильм-спектакль «Миллион за улыбку» Софронова, Оксана его очень любила и всегда смотрела, если удавалось. Не снимая обуви, Оксана осторожно поставила на пол сумку и шагнула вперед, бросила взгляд в крохотную кухню, заглянула в темную совмещенную ванную. Никого. Мать сидела в кресле перед телевизором и на дочь не оглянулась, наверное, даже не услышала. Оксана вернулась в прихожую, заперла дверь и включила свет.

Когда она обернулась, мать стояла в прихожей прямо перед ней. Ее губы тряслись, а в руке был зажат самый большой, слегка туповатый нож, которым утром она резала колбасу. Оксана вскинула руки, защищаясь, но длинное лезвие без всякой жалости вонзилось в нее, разрезав ладонь.

В квартирке, совсем крохотной, было дико холодно. Накануне Ирина готовила себе ужин, поставила картошку на огонь и решила быстренько вымыться, а когда вышла из ванной, картошка уже дымилась, распространяя по кухне зловонный чад. Сгорело все почти до углей. Говорила мать, не быть тебе кулинаркой, дуреха, да еще полотенцем по мордасам… Как давно это было? Ирина съехала от матери при первой же возможности, вот сюда, к бабушке, и жила с той душа в душу, пока старушка не умерла на продавленном диванчике, ожидая внучку. Врач «скорой» равнодушно бросил – сердце. Так Ирина и осталась одна. Мать, конечно, злопыхала, но бабушка, добрая душа, прописала внучку у себя железобетонно и по завещанию жилье оставила ей. Выписать Ирину из квартиры оказалось невозможно, так что мать попрощалась с надеждами поменять две крохотные однушки на двушку или трешку, чтобы ей с ее новым мужем было комфортнее жить. А дочь что? Дочь пусть идет замуж. Пару попыток она, правда, еще предприняла, но Ирина уже работала в КГБ, а там ее быстро научили отбиваться. Больше мать не лезла.

Квартирка, угловая, на пятом этаже, провоняла дымом, так что пришлось открывать форточку, а потом, отдраив сковородку, Ирина уснула, даже не подозревая, что еще несколько дней назад вот так же утром от холода проснулась ныне покойная фигуристка Дина Рязапова, надежда олимпийской сборной, будущая чемпионка, которая бесславно погибла на рельсах Московского метрополитена. Закутавшись в одеяло, Ирина соскочила с кровати и, обжигая пятки о ледяной пол продуваемой всеми ветрами халупы, побежала закрывать форточку. За окном летел снег, как и вчера, такой же мелкий и неприятный. И то ли от холода, то ли от вчерашней выволочки, но в душе Ирины шевельнулось гаденькое предчувствие, что ничего хорошего ее уже не ждет.

Она долго и неохотно собиралась на работу, вышла во двор и почти села за руль своего белого «жигуленка», но в последний момент передумала, рывком открыла капот и оглядела мотор. Вроде бы все в порядке. Однако сесть за руль она не решилась, воровато огляделась по сторонам, не видит ли кто из соседей, а потом легла на землю и посмотрела на железное брюхо своего верного скакуна. Прямо под сиденьем водителя торчала стальная коробка и мигала красной лампочкой.

Ирина откатилась в сторону, как на учениях, подгребла ногой брошенную сумочку и отпрыгнула подальше. Вот оно как…

Надо было что-то делать, и уж точно не стоять столбом у заминированной машины, привлекая к себе внимание соседей. Необходимо вызывать саперов, позвонить на службу, в милицию, для этого надо вернуться в квартиру или дойти до ближайшего автомата. Но она не двигалась с места, парализованная внезапным страхом. А если машина должна была взорваться не от поворота ключа? Что, если где-то поблизости, за тюлевыми занавесками, сидит человек, который, как в плохих фильмах капиталистического кинематографа, нажмет на кнопку, едва хозяйка машины подойдет к ней ближе? А в первый раз он не нажал, потому что она не села или же он ее приход прозевал, например… Сколько там этой взрывчатки? Двор-колодец разнесет к чертям! А еще дети, их же в детские сады поведут.

Сосед, дядя Миша, тоже вышел из подъезда и сразу ее увидел. Ирина едва не застонала: этот общительный пустомеля точно не пройдет мимо, и он, конечно же, увидев ее, заулыбался и подскочил, сочувственно кивнув на «жигули».

– Доброе утро, Ирочка. Что, не заводится?

– Не заводится, дядь Миш, – сквозь зубы ответила Ирина.

– Так давай посмотрю! Может, там делов-то на пять минут…

– Не надо, – резко отрубила она. – Идите, дядя Миша. Я сама разберусь.

– Да чего ж сама-то? Не бабское это дело, в моторе ковыряться… Давай гляну…

Ирина наконец повернулась к нему и, приблизив лицо, зло сказала, чеканя каждое слово:

– Я. Разберусь. Сама!

Дядя Миша обиженно пошлепал губами и побрел прочь, чему она невероятно обрадовалась. Странное дело, отправляя на смерть невиновного милиционера, она не испытывала никаких чувств, а тут вдруг мысль, что этот балабол, который никогда ей не нравился, уйдет от смертоносного «жигуленка» невредимым, на миг согрела ей сердце. Она бросила взгляд на часы, казалось, что она проторчала у машины пару часов. Ирина удивилась, что прошло всего две минуты. Две минуты! А она не приняла никакого решения и до сих пор стоит у бомбы, которую подложили не кому-то, а ей! Как глупо! И как непрофессионально!

Она надвинула шапку на глаза и торопливо пошла прочь, избегая привычного маршрута и бросая взгляды по сторонам, в отражения витрин, через плечо. Снег очень мешал, но ей казалось, что никто следом не шел. Если повезет, машина не рванет. Кто же мог подстроить ей такую подлянку?

На работу Ирина опоздала почти на час и все оглядывалась по сторонам, но в здание не вошла, стояла рядом, за киоском «Союзпечати», и смотрела на вход. Проторчав так минут двадцать, она окоченела, ноги в тонких сапогах превратились в ледышки, хотелось поджать пальцы изо всех сил. Но едва Ирина сделала пару шагов, как перед ней появился темный силуэт, схватил ее за руку и утащил обратно за киоск. Она ахнула от неожиданности и принялась вырываться, как учили, но ее сопротивление было тут же сломлено.

– Где тебя черти носят? – прошипел Егор. – Я уж думал…

Схватив за руку, он поволок ее прочь, подальше от высокого здания на Лубянке. Ирина почти бежала, не поспевая за ним, но не протестовала и не вырывалась. Недоброе предчувствие колотило в ушах набатом. Надо было где-то укрыться и поговорить, но забежать было некуда, и потому они влетели в первый попавшийся двор, встали в арке, из которой нещадно сквозило, отчего Ирина еще больше замерзла. На Егоре не было лица.

– Что? – зло спросила она.

– Оксану вчера мать зарезала, – сказал Егор.

– Откуда знаешь?

– По милицейским сводкам прошло.

– А тебе о них как стало известно?

Егор посмотрел на нее как на дуру, и Ирина замолчала. Ну в самом деле, чего она. Странно было бы предполагать, что убийство сотрудника такого серьезного ведомства пройдет незамеченным.

– Мать в дурку увезли. Она ничего не помнит. Очнулась, руки в крови, дочь мертвая на пороге. На ноже ее пальцы. Понимаешь, к чему это?

Ирина понимала, ох как прекрасно она все это понимала.

– У меня бомба в машине, – хмуро сказала она. – Присобачили к днищу. Я, как чуяла, не села.

– А я дома не ночевал, – признался Егор. – Вчера, как попрощались, я к одной цыпочке занырнул. Ну, то-сё, утром пошел домой переодеться, а у меня дверь вскрыта. Я решил не входить, потом про Оксанку узнал. Если ее мать обработали, то в моей коммуналке могли вообще всех. Нас что, зачищают?

– Зачем так сложно? Банальный несчастный случай или бандитское нападение бы организовали. Наезд какой-нибудь, водитель скрылся…

– Тебе что покажется подозрительнее? Что сотрудник конторы внезапно оказался под колесами неизвестного водителя или что его зарубила топором внезапно свихнувшаяся мать или пьяница-сосед? Там неизвестный, а тут готовый преступник, его даже искать не надо, он сидит с окровавленными руками и ничего не помнит. Кто его будет проверять на токсикологию?

– Если это не мы с тобой, – медленно произнесла Ирина, – то у нас остается…

– Юлька, – с ненавистью произнес Егор. – Только она вряд ли стала бы действовать без приказа Царенко.

– Есть кое-кто еще, – напомнила Ирина. – Наш создатель.

Два года в чужой, холодной стране, с порядками и правилами, которым он не хотел, но вынужден был подчиняться, Пола Банзу ожесточили, заставив ненавидеть всех, кто находился рядом с ним. Но система сделала его не только озлобленным, но и слабым. В Африке он мог найти себе десятки сподвижников, там были свои, понятные, донельзя дремучие люди. Кто-то был одержим идеей очередной революции, кому-то куда важнее было найти пропитание для себя и своей семьи, но и теми и другими можно было манипулировать. Среди необразованных африканцев он и без того был почти богом, нужды демонстрировать свои неординарные возможности не возникало. Но он охотно вспоминал все, чему его на протяжении тридцати с лишним лет обучали мать, отец и бабка. Порой было даже приятно заставлять кого-то делать именно то, что хотел Пол, чувствовать, что его боятся, почти боготворят, особенно если он может вылечить навалившуюся хворь, не важно, при помощи тайных знаний предков или таблетки пенициллина. Бог есть бог, кому какое дело, как он привел человека в норму?

Здесь, в СССР, где зима была длинная и лютая, на него не смотрели с восторгом. Да, безусловно, побаивались, ведь вуду – это вам не какая-то ерунда, и результаты его метода были налицо, жаль только, что научить этому почти невозможно. Вот, к примеру, кагэбэшный гипнолог Жирнов, что сперва скептически фыркал на необразованную африканскую обезьяну, а потом сам стал ластиться и просить: научи, научи, тоже вроде бы освоил и технику жестов, и дозировку ядовитого зелья, что могло подчинить себе целую армию… А что толку? Ничего у него не выходило. И оттого гипнолог Жирнов злился, источая презрение, но побаивался. Небось тоже думал, что Банза зайдет со спины, воткнет в шею ядовитое жало и нашепчет своим гнусным голосом приказ убить или умереть.

Майор Царенко Банзу не боялся, во всяком случае, виду не подавал. А вот Пол его страшился до смерти, понимая, что от этого человека зависит вся его жизнь. Сразу после того, как закончилось обучение курсантов, Банза попытался сбежать. Контроль со стороны Царенко ослаб, Банза даже переехал на новую служебную квартиру, где изображал из себя перед любопытствующими соседями преподавателя Университета дружбы народов. Паспорта у него не было, Царенко его так и не вернул. Участковый (а может, и не участковый) проверял Банзу регулярно, молчаливая домработница исправно таскала продукты и прибиралась в квартире, не особенно даже скрывая, что шарит в его вещах. Но четверо юных последователей древнего культа делали поистине устрашающие успехи, и, возможно, майору Царенко этого было достаточно. Во всяком случае, он почти не затевал унылых разговоров с Полом, но обещания отпустить его так и не выполнил. Не дождавшись, Банза решил сбежать, тем более что ему несколько месяцев назад удалось узнать адрес дипмиссии Конго в Москве. И когда, как ему показалось, за ним перестали следить, Банза просто вышел ночью из дома, воровато перебежал переулок и, пройдя два квартала, стал ловить такси. По-русски он уже немного говорил и понимал, так что ему без труда удалось объяснить ошеломленному внешностью нового пассажира водителю «Волги», куда им предстоит ехать. И было очень обидно, что не дохали они до дверей консульства всего сотню метров. Дорогу перекрыли две черные машины, откуда выскочили люди в одинаковых серых костюмах. Без всяких церемоний они выдернули Банзу из такси, положив водителя мордой на капот, после чего Пола запихнули внутрь черной «Волги» и повезли обратно, в лапы Царенко.

– Вы меня очень, – Царенко так выделил это «очень», будто произносил его заглавными буквами, – очень разочаровали, доктор Банза.

– Вы обещали меня отпустить, когда обучение закончится, – сквозь зубы сказал Банза. Очень хотелось сплюнуть на пол, и он сплюнул, не от презрения, а потому что ему лицо разбили, когда волокли к начальству.

– И кто вам сказал, что обучение закончилось? – холодно поинтересовался Царенко. Банза не ответил и перевел взгляд на Юлию, которая старательно переводила.

Больше Пол не восхищался этой красивой блондинкой. За два года обучения та будто бы утратила что-то невинное и свежее, хотя оставалась все так же хороша, и даже более того, превратилась в совершенно роскошную женщину. Еще до того Банза увидел в ее искрящихся глазах способность и подумал: как было бы прекрасно, чтобы именно эта женщина шла с ним бок о бок всю жизнь. Два года он обучал Юлию вместе с еще тремя другими агентами, с горьким сожалением понимая, что ее наивная невинность вытесняется тайными знаниями жестокого африканского культа, оставляя лишь красоту. Юлия не была самой талантливой, пожалуй, из всех она была самой слабой, уступая и Егору, и Ирине, и даже Оксане, тоже не блиставшей, но очень дисциплинированной. А еще между Юлией и Царенко что-то происходило, и, скорее всего, что-то личное. Она уже не смотрела на него как на шефа, пару раз вполне обыденным, домашним движением поправила ему воротник. Только тогда Банза догадался поглядеть на ее руки, без особого удивления увидев на пальце золотое кольцо. Конечно, они поженились, подумал он, хотя внешне сухой, словно вырубленный из дерева майор и эта тропическая птичка совершенно друг другу не подходили.

– Я рассказал им все, что знаю, – зло сказал Банза и снова плюнул на пол сукровицей. – Все, что знаю, понимаете вы или нет? Для ваших заданий этих умений будет достаточно.

– Это не вам решать. И я вовсе не уверен, что вы рассказали нам все. Я немного почитал про это ваше вуду, культу ведь сотни лет, если не тысячи, сомневаюсь, что вы вместили все знания в головы наших агентов за несколько месяцев, пусть даже в очень концентрированном виде. Чем-то еще вы не поделились с нами, доктор Банза.

– Ваши агенты не говорят на моем языке. Французского недостаточно, чтобы передать все тонкости и нюансы. Вы хотите еще результатов? Так заставьте своих людей учить банту! Они должны понимать его в совершенстве! Я сразу говорил об этом! Мы договаривались, что я передам вам те знания, которые они смогут усвоить!

– Мы так не договаривались, – скучно возразил Царенко. – А сейчас вы еще и попытались сбежать. Вы просто не стараетесь, доктор. Возможно, я недостаточно хорошо вас мотивирую. Но это поправимо. Буквально завтра я устрою вам небольшую экскурсию в славный город Воркута. Если вы будете упрямиться, он и станет вашим постоянным местом жительства.

Рано утром Банзу, с саднящим от побоев лицом, усадили в самолет и действительно отвезли в Воркуту. Такого дикого ужаса Пол не испытывал никогда. Холодный ветер вгрызался под кожу с каким-то неистовством, заставляя заледенеть ноги и лицо. После холодов Москвы, сырой осени и неприятной зимы не привыкшему к климату СССР Банзе подобная погода показалась просто адом, а ведь на календаре был всего лишь октябрь. При мысли, что творится в декабре в этом обжигающе-лютом месте, Банзе стало плохо. Он стиснул зубы от холода и замкнулся в себе, а соратники Царенко долго и с наслаждением катали его по городским улицам, где при жгучем морозе ходили люди, жили себе и, похоже, даже не представляли, что где-то может быть тепло.

Поездка не сломала Банзу, но вызвала в нем злобу и заставила проявлять осторожность. Он подчинился приказу Царенко и даже обучил своих верных солдатиков новым фокусам, чему-то не слишком сложному, но для себя сделал вывод: доверять никому нельзя, за ним следят круглосуточно, и в посольстве Конго ему не помогут. Надо просить помощи в дипмиссии США или любой европейской страны. Америка и Европа ненавидят СССР и охотно помогут беглецу. Но нужно усыпить бдительность Царенко. Притворившись покорным и запуганным, Банза продолжал выполнять его указания, попутно удивляясь тому, что майору очень интересны его рассказы про добычу алмазов. А потом Банзу начало удивлять и другое: задания агентов стали почему-то напрямую связаны с малоинтересным для СССР Конго. Но Банза ни о чем не спрашивал, лишь отмечая эти странности для себя. Царенко не отчитывался о миссиях, которые поручались молодым агентам, Пол узнал об этом на занятиях, понял по отдельным фразам и оговоркам. Не имея представления, что поручают четырем его ученикам, Банза убедился в том, что они готовились кого-то убить.

Январским утром Пол Банза поднялся с кровати и отправился в ванную. Постояв над унитазом, он небрежно вымыл руки и пошел завтракать. Домработница приготовила ему суп и холодец. И если красный суп, который тут называли борщом, ему давно пришелся по вкусу, то мясное желе вызывало отвращение. Он ел его неохотно, мазал горчицей, как научили студенты, уверяя: так вкуснее, но все равно было слишком жирно и противно. Но в этом климате надо было есть плотнее, чтобы не замерзнуть. Проглотив первый кусок холодца, Банза с содроганием вспомнил Воркуту: как там живут люди? Ведь живут же, не станут строить город на Крайнем Севере просто так? А значит, живут себе там тысячи людей, влюбляются, спят друг с другом, рожают детей, ходят на работу. Неужели они делают это добровольно? Или все – ссыльные и там поневоле?

Чайник был пуст. Вытряхнув заварку, Банза насыпал туда пригоршню чая из пачки со слоном и залил кипятком. Завтра ему вновь предстоит общаться со своей командой и чему-то их учить. Он задумался и не сразу услышал, как в дверь кто-то осторожно постучал, а потом замок лязгнул, пропуская внутрь непрошеных гостей.

Ранение в плечо оказалось несерьезным. Пуля пробила шинель и вошла совсем неглубоко, выскочив даже до того, как ее принялся бы извлекать хирург. А вот на щеке наверняка останется шрам от второй пули. После перевязки Степан Литухин долго писал рапорт о случившемся и так же долго объяснял начальству, что произошло, читая во взглядах неверие. Но факты оставались фактами: капитан милиции Васильев по непонятной причине застрелил водителя и попытался убить напарника, капитан милиции Шкавров едва выжил после схватки с обезумевшим водителем посла, а сам посол Хроменков, тоскующий по жене, советской фигуристке с крепкими нервами и лошадиным здоровьем, что по необъяснимой причине шагнула на рельсы, тоже покончил с собой, обвинив во всем сверхлюдей и майора Царенко. Измученного долгим допросом Степана отпустили почти за полночь, а рано утром за ним прислали машину. В кабинете полковника Подкорытова, злого и сердитого, пахло коньяком и сигаретами. Подкорытов находился там не один, за столом сидел незнакомец в строгом костюме, который бросил на Степана цепкий взгляд.

– Разрешите, товарищ полковник?

– Заходи, сержант. Знакомься, это товарищ Долгих. И у него к тебе есть пара вопросов.

Товарищ Долгих Степану сразу не понравился. Даже без особых представлений можно был понять, что перед Степаном прожженный комитетчик. Без лишних церемоний Долгих вынул из папки несколько фотографий и подвинул их Степану.

– Узнаете кого-нибудь, сержант?

Степан посмотрел. На фото были двое мужчин и три женщины. Без долгих раздумий Степан ткнул в одно фото:

– Это медсестра. Ее я видел в подъезде Хроменкова. И… кажется…

Подумав, Степан осторожно выдвинул из общего ряда фотографию молодого красавца.

– Я не уверен, они далеко стояли, но вот этот похож на мужчину, что находился рядом с Диной Рязаповой прямо перед тем, как она прыгнула под поезд.

Долгих ткнул пальцем в фото блондинки с лошадиным лицом.

– А эта?

– Нет, эту не видел.

Долгих показался слегка разочарованным. Открыв папку, он бросил на стол веер из нескольких фото, на которых блондинка лежала на полу в луже крови. Степан поглядел и промолчал, бросив вопросительный взгляд на начальника. Тот посмотрел на Долгих с тем же выражением.

– Старший лейтенант Оксана Сергеевна Смирнова, – пояснил Долгих. – Наша сотрудница. Была убита собственной матерью, женщиной пусть и пожилой, но до этих событий вменяемой, о чем свидетельствуют медкарта и показания соседей. И еще, судя по показаниям фигуристки Аллы Петровой, именно Оксана Смирнова находилась рядом с машиной Дины Рязаповой. Смирнова даже как-то взаимодействовала с шофером, после чего тот слетел с катушек.

– Я так полагаю, все они – ваши сотрудники? – раздраженно спросил полковник Подкорытов. Долгих посмотрел на него, но не ответил. – Да бросьте вы, зачем вы тогда являетесь ко мне и просите моего сотрудника опознать ваших? Или что? Сказочка о сверхлюдях не такая уж и сказочка? Тогда я хочу знать, ради чего погибли два моих человека, а еще двое получили ранения?

– Извините, я ничего не могу сказать, – отрезал Долгих.

– Ну, еще бы, – саркастически усмехнулся Подкорытов. – Особенно если выяснится, что ваши люди причастны к смерти посла и его жены. Я не верю в историю о сверхъестественном, но на совпадения это никак не тянет.

– Еще раз прошу прощения, – ответил Долгих прохладным тоном и торопливо вышел. Подкорытов зло крякнул, уселся в свое кресло и закурил, позабыв о Степане. Тот терпеливо ждал, пока полковник не наткнулся на него взглядом.

– Иди домой, сержант, лечись, – приказал Подкорытов и добавил почти угрожающим тоном: – Смотри, не болтай о том, что услышал. Тут какая-то очень нехорошая история. Я вообще не понимаю, что происходит.

Степан вышел на улицу и впервые подумал, что было бы хорошо закурить, а еще лучше напиться, вот только он, как примерный комсомолец с обложек советских журналов, не делал ни того, ни другого. Плечо на холоде засаднило. Он машинально потер его и двинул в сторону метро, но едва сделал несколько шагов, как перед ним остановился автомобиль. Стекло со скрипом поползло вниз.

– Садитесь, сержант, – сказал Долгих неприятным скрипучим голосом. – Прокатимся. Вероятно, поможете нам кое-кого задержать.

Банза услышал, что уже не один, буквально в самый последний момент и инстинктивно бросился к дверям, где получил удар в грудь. Он взмахнул руками и упал на спину, перевернулся на живот и по-крабьи, на четвереньках, кинулся в кухню, где прямо на столе остался нож. Но нападающие не дали ему такой возможности. Крепкий мужчина прыгнул на доктора и прижал его к полу, заломив руку за спину до хруста. Банза заверещал и попытался сбросить противника, после чего получил сильный удар по затылку, заставивший его сознание помутиться. Уронив голову на пол, Банза закатил глаза, успев заметить, что второй нападающий роется в его вещах.

Когда Банза пришел в себя, он оказался сидящим на стуле посреди комнаты, со связанными за спиной руками и кляпом в виде какой-то вонючей тряпки во рту, возможно, это был носок, поскольку на левой ноге таковой отсутствовал. Квартира была перевернута, вещи валялись на полу, среди выдранных из комода и шкафа ящиков. Венчала этот хаос жалкая кучка нестиранного белья, которую Банза стыдливо прятал за креслом: в квартире не было бельевой корзины и стиральной машины, а стирать руками Банза не любил, предпочитая ходить в прачечную. Шторы оказались задернутыми, напротив окна на тахте виднелись два темных силуэта.

– Вроде очухался, – произнес до боли знакомый голос. Банза моргнул, закашлялся и попытался языком выдавить изо рта тряпку. Тень поднялась и быстрым движением вырвала кляп. Банза согнулся пополам, его вырвало прямо на ноги. Мучители наблюдали за ним с молчаливым бесстрастием, и, только когда последние комья желчи перестали течь из его рта, Банзе вытерли рот влажной тряпкой, возможно, все тем же кляпом.

– Ирина, что происходит? – простонал Банза.

– У меня тот же вопрос, доктор, – ответила Акуник. Второй человек зажег ночник, Банза зажмурился. Проморгавшись, он без особого удивления узнал Чирцова. Егор смотрел на своего учителя с вызовом и яростью.

– Я не понимаю тебя, – сказал Банза и взмолился: – Можно мне воды? Ничего не случится, если я выпью глоток воды? Или вы намерены меня пытать? Да бросьте, я сам все расскажу, зачем мне что-то скрывать?

Егор поглядел на Ирину, а потом, не проронив ни слова, ушел на кухню, где зашумел кран. Вернулся через мгновение с щербатой чашкой в руках, наполненной водой едва ли на треть. Банза жадно выпил воду и даже хотел попросить еще, но решил немного подождать. В голове суетливой стайкой воробьев мельтешили мысли: эти двое явились сюда по собственной инициативе или же исполняя приказ Царенко? Того что-то насторожило или же майор все-таки решил, что Банза ему больше не нужен? Отобрав у Банзы чашку, Егор сел напротив. Банза только сейчас обратил внимание, что и на Егоре, и на Ирине тонкие перчатки, черные, из эластичной, не стесняющей движений ткани, аксессуар взломщиков или убийц.

– Что вам нужно? – срывающимся голосом спросил Банза.

– Кого вы программировали на задание, доктор Банза? – спросил Егор. – Говорите быстрее, от этого зависит, будете ли вы мучиться.

– Если я начну кричать, меня услышат все соседи, – предупредил Банза. Ирина усмехнулась и показала ему шприц.

– Если вы начнете кричать, я вколю вам ту самую бурду, которой вы пичкали наших клиентов. И это, возможно, будет лучшим выходом из ситуации, потому что вы все равно тогда все расскажете. Но мне бы хотелось думать, что вы сами не знали, что творили. Так кого вы программировали в последние пару дней, Пол?

– Никого, – честно признался Банза. – Вы думаете, Царенко подпустит меня к испытуемым? Вы же знаете, что я пытался бежать. Он уже давно мне не доверяет. И что я, по-вашему, должен был вкалывать клиентам? Откуда у меня коктейль?

– Оттуда же, откуда он у меня, – прервала Ирина. – Для операций его дают в ненормированных количествах, доктор Банза, на всякий случай. Я трачу далеко не все. И не все возвращаю, как и каждый из нас. Этот божественный коктейль слишком ценен, чтобы сдавать его на хранение.

– Но ведь я не хожу на операции. Я не сотрудник КГБ. Вам не кажется, что на операции я буду слишком заметен?

Ирина переглянулась с Егором. Оба сделались слегка пристыженными.

– Он прав, – медленно произнес Егор. – Чернокожий мужчина привлек бы много внимания, он наверняка отразился бы в сводках. Наше зелье действует недолго. Конечно, из всех нас он самый опытный, но и Банза вряд ли смог бы запрограммировать человека на длительный срок. Вспомни посла. Для передачи второй партии груза мне пришлось лететь в Конго и вновь его программировать.

– Мы не знаем всех его возможностей, – покачала головой Ирина. – Вероятно, он способен на большее. Думаешь, у себя он бы чего-то добился, если бы не скрывал всех возможностей?

– Или преувеличивал их, – в тон возразил Егор. – Брось, ты же сама понимаешь, что вся эта чертовщина с вуду была бы невозможна без нейротоксина и техники гипноза. Он вовсе не бог и творить дичь на расстоянии нескольких километров не способен. Он не знает, где мы живем, и не способен в одиночку организовать такую операцию. Здесь не могло обойтись без Царенко, а вероятно, и Юлии.

– Я все равно ему не верю.

– Ему?

– А, да, что это я, на самом деле… Я никому не верю.

Этот разговор велся на русском, причем говорили Ирина и Егор очень быстро, Банза понимал лишь каждое десятое слово, но ему показалось, что парочка его студентов невероятно озадачена и встревожена. Что-то явно шло не по плану, и это напугало его еще сильнее. Происходящее наваливалось на него жутковатой темной тучей, и Банза, холодея, подумал, что опасность подошла ко всем ним вплотную и эта парочка бросит его здесь, беспомощным и связанным, пока древние демоны вуду не придут и не сожрут его заживо.

– Что происходит? – воскликнул он. Егор и Ирина бросили на него короткий взгляд и вновь уставились друг на друга.

– Если не он, тогда остается Юлька. Если она, конечно, причастна к этому и еще жива, – сказал Егор. – Но если она не виновата, кто остается?

– Ты, – холодно ответила Ирина.

– Верно, – тем же тоном ответил Егор. – Или ты. Я не видел взрывчатку под твоей машиной. Ты не видела моей взломанной квартиры. Мы оба можем врать. И если кто-то из нас крыса, что нам нужно, кроме как зачистить остальных? И ты и я могли прийти к Банзе в одиночку, он бы с нами не справился. Да, друг с другом нам бы пришлось потягаться. Но я бы не стал никого программировать, проще зарезать, пристрелить, толкнуть под машину. Я не стал бы караулить тебя на Лубянке, чтобы предупредить.

– Что происходит? – повторил Банза. Ирина оглянулась на него.

– Вы, случайно, не готовили кого-то еще, доктор Банза?

Он помотал головой.

– Больше никого не нашлось. Вы двое, Юлия и Оксана. Я проводил еще два отбора, но нашлись лишь двое мужчин с очень слабой способностью. Они оказались ни на что не годны, их вернули обратно. Так что других нет, только вы четверо.

– Теперь уже трое. Оксана мертва, – резко сказал Егор. – Ее зарезала запрограммированная мать. Машина Ирины была заминирована, кто-то вломился ко мне в квартиру, мне неизвестно, какие сюрпризы ожидали меня там. И мы не знаем, что с Юлией.

– Развяжите меня, – приказал Банза.

К его удивлению, они повиновались, точнее, Егор принес с кухни нож, которым ранее Банза намеревался защищаться от грабителей, и разрезал веревку. Банза растер затекшие запястья, с опаской глядя, как Егор вертит нож в руке. В том, что он запросто вонзит его под ребро своему учителю, не было никаких сомнений. Возможно, те же мысли посетили и Ирину, поскольку она поднялась и встала так, что от Егора ее отделял стул: не бог весть какое препятствие, но, чтобы добраться до нее, его надо отшвырнуть в сторону. Егор криво усмехнулся.

– Надо уходить, – сказала Ирина. – Мы не получали никаких приказов, я могу допустить, что идет какая-то масштабная провокация, но ждать, пока меня кто-то прирежет, нет никакого желания.

– Подождите, всего один вопрос, – вмешался Банза. – В последнее время сколько ваших операций были так или иначе связаны с Конго?

Ирина и Егор не промолвили ни слова, но поглядели друг на друга с до странности одинаковым выражением лица.

– Я понимаю, вы не можете сказать, – торопливо добавил Банза. – Я не спрашиваю деталей, я хочу знать только одно: если поразмыслить, сколько операций так или иначе относилось к Конго? Люди, места, события…

Они по-прежнему молчали, но в глазах Ирины и Егора вспыхнуло что-то новое. И это не прошло мимо Банзы.

– Я понял, – произнес Егор. – Кажется, я все понял.

Присутствовать на обысках Степану всегда было неловко, будто бы он лез в сокровенные тайны людей, не желающих ими делиться, и порой их секреты не имели ничего общего с расследованием. Пальцы следователей вытаскивали наружу всю грязь, что скрывалась от посторонних глаз, и та была мерзкой, пошлой и насквозь неудобной. И вдвойне неловко было, когда выворачивать наизнанку самые грязные секретики приходилось на глазах подозреваемых, что краснели от стыда и злости, и хуже того, когда при этом присутствовали дети, которых будили среди ночи и в лучшем случае уводили к соседям или в другую комнату, но иногда отправить их было некуда, и они смотрели на обыск перепуганными глазами.

На сей раз обыск проходил без лишних свидетелей, даже понятых не позвали. Да и хозяйки квартиры дома не оказалось. Внешне квартира Ирины Акуник выглядела так, будто хозяйка вышла буквально только что: вымытая посуда на столешнице донышком вверх, на чистом полотенчике, чтобы стекала вода, в холодильнике вчерашний творог и молоко, крохотная, почти кукольная кастрюля с супом, колбаса и масло. На кровати целых три пуховых подушки, накрытых прозрачной кружевной кисеей, в шкафу нехитрый гардероб – платья и костюмы. На стенах фото пожилой женщины с девочкой, рядом – афиша «Чародеев», книжные полки с классикой русской литературы.

Долгих брезгливо, пальцем, поковырял в ящике с бельем, бросил взгляд на Степана, что стоял у стенки и даже не пытался что-то искать, впрочем, ему с самого начала запретили участвовать в действии, велев ничего не трогать. Долгих взял со стола рамку с фотографией Акуник и протянул Степану.

– Хороша, верно?

Степан покрутил фото и пожал плечами. Ну, красива, конечно, он и тогда, в подъезде посла, это понял, на всю жизнь запомнив рыжие лисьи глаза, но ему, как недавно работающему в органах, уже приходилось встречать преступниц ничуть не хуже, может, даже еще красивее. Долгих забрал рамку и поставил на прежнее место.

– Что думаешь, сержант? Бывают сверхлюди? Или это все выдумки фантастов?

– Я не знаю, что думать, – признался Степан. – Только Васильев не вдруг сошел с ума. Это ненормально, что человек полчаса назад был совершенно адекватным, а потом ни с того ни с сего начал стрелять в своих. И посол Хроменков не выглядел потенциальным самоубийцей. А еще я все думаю про шофера Рязаповой. И Васильев, и Сединкин двигались как сломанные марионетки, будто бы их кто-то заставлял. Можете мне не верить, но, кроме безумия на их лицах, я видел самый настоящий ужас.

– Думаешь, они осознавали, что делают?

– Я не специалист, – осторожно ответил Степан. – Из курса токсикологии мало что помню, если честно. Кроме отравления уксусом. В практике ничего не попадалось, но раз в крови всех, кто так или иначе был замешан в этой истории, нашли неизвестный нейротоксин, я уверен, что это не какое-то там стихийное помешательство, а самые настоящие убийства, только какие-то сильно забубенистые.

– Забубенистые? – усмехнулся Долгих, и его каменное лицо внезапно приобрело человеческие черты.

– Сложно организуемые, – поправился Степан. – Фигуристку можно было без проблем столкнуть на рельсы, Рязапова только в последнее время стала ездить на машине мужа, до того в метро каталась. Капитана Васильева зачем травили? Он был вооружен, можно было огреть кирпичом в переулке, а потом застрелить, выдав смерть за самоубийство. Посла просто выпихнуть из окна. Но их травят непонятным веществом, каким-то макаром заставляя предпринимать очень сложные действия. Зачем? Откуда вообще берется эта отрава?

Долгих поглядел на фото Акуник. Ирина на нем выглядела грустной и загадочной.

– Впервые в СССР это вещество появилось два года назад на Олимпиаде, – вполголоса произнес он. – Его обнаружили в крови бегуна из Республики Конго Луи Аганзы, причем олимпийский комитет никак не мог данное вещество квалифицировать, на допинг оно по своему составу не подходило. Однако, если пересмотреть архивное видео, Аганза вел себя очень похоже. Двигался как марионетка, его будто волокли к финишу, он чудесным образом обогнал даже фаворитов, и если бы не сломал ногу, то наверняка бы победил. Или не победил, там сердце на пределе работало. Не буду утомлять тебя подробностями, скажу только, что с командой Конго работал некий Пол Банза. После Олимпиады Банза остался в СССР и получил у нас статус консультанта. Руководил проектом наш коллега Царенко, в подчинении которого были несколько человек, включая эту красавицу. А потом товарищ Царенко начал работать автономно от ведомства.

– В каком смысле? – не понял Степан, а потом поднял палец кверху. – Погодите. Хроменков обвинял Царенко в организации контрабанды алмазов.

– Хроменков был не первым, кто привозил для Царенко алмазы. Просто никто из других курьеров не выжил, – вздохнул Долгих. – Вонючее дело, сержант, очень вонючее. Организовать контрабанду в серьезных масштабах у Царенко не хватило связей и возможностей. Он придумал схему, по которой камни привозили в страну сотрудники дипмиссий, их не досматривали, партии были небольшими, но несколько килограммов чистейших алмазов – это очень большие деньги. Нелегальный рынок алмазов у нас давно на контроле, но это чрезвычайно сложная структура. В 1977 году мы впервые зафиксировали утечку алмазного сырья в Израиль через Узбекистан. Царенко занимался тем делом совсем недолго, но, видимо, в его голове засела эта мысль. Неделю назад мы узнали, что Царенко пытается наладить контакты с представителями Главалмаззолото, правда, очень топорно, почти угрожающе. Есть у него такая черта, он все делает очень грубо, в лоб, без лишней дипломатии, а если ему дают отпор, не гнушается отомстить. Хроменков ему отказал, да еще и сообщил нам, и потому, я уверен, Царенко с ним поквитался, чтобы потом было что показать очередному посольскому курьеру. Это было не так уж глупо, за пару лет при посредничестве Пола Банзы он переправил не одну партию алмазов, а курьеры молчали, потому что боялись, а еще потому, что элементарно не помнили, что везли.

– Почему Конго? – спросил Степан.

– Потому что это очень нестабильная страна. Там правительство меняется чаще, чем времена года. Шахты и частные рудники контролируются местными повстанцами. Незадолго до Олимпиады была совершена попытка свергнуть очередного президента, а для этого требовалось оружие. Чтобы его закупить, на рынок выбросили камни на сумму в миллиард долларов, которые пришлось скупать, чтобы не обрушить алмазный рынок. Это было бы серьезным ударом по мировой экономике, в том числе и по советской, поскольку СССР экспортирует алмазы на Запад. Понимаешь, как тяжело было бы конкурировать камням из Якутии, что добываются в ограниченных количествах, с гигантским вбросом африканских алмазов? Любое появление на рынке драгоценных камней нового игрока – это камень, брошенный в воду, колебания всегда заметны.

– Я не понял, – честно признался Степан. – Царенко стал таким игроком?

– Он пытается им стать, – хмуро ответил Долгих. – Но представителю соцлагеря это очень тяжело сделать без государственной поддержки и контроля. А Царенко никакого контроля не хочет и делиться тоже не желает. В Главалмаззолото не дураки сидят, и кагэбэшный майор им не нужен, у них и без того своих надзирателей хватает. Год назад двоюродный брат Царенко эмигрировал в Израиль. Разрешение на эмиграцию при таком-то родственнике с его службой в нашем ведомстве он бы никогда не получил, но случилось что-то похожее на чудо: комиссия удовлетворила просьбу. И никто потом не вспомнил, почему Рудольф Царенко и его жена смогли отбыть на Землю обетованную. По нашим сведениям, в Израиле Рудольф Царенко вдруг открыл собственный гранильный завод с представительством в Берлине, Антверпене и Лондоне. А спустя четыре месяца после его отъезда таинственным образом скончалась помощница чрезвычайного посла в Израиле, в крови которой нашли следы все того же токсина.

– Она была курьером? – догадался Степан.

Долгих кивнул.

– Скорее всего. Смерть поначалу казалась естественной, вроде как она умерла от сердца, но на вскрытии нашлись следы неизвестного отравляющего вещества, которое не смогли определить. Врачи в той ситуации сделали все, что могли, но только на прошлой неделе токсикологам удалось идентифицировать часть входящих в состав элементов. Это африканский сорт дурмана и еще нескольких неизвестных нам растений, яд колючей кустарниковой гадюки и – самое главное – нейротоксин, которым обладают некоторые рыбы вроде фугу. Но у этого токсина имеется ряд отличий, биологи предположили, что это разновидность батрахотоксина ядовитых лягушек. Только мы не знаем, что это за вид. У нас нет от него противоядия, как и от яда кустарниковой гадюки. Мы пробовали создать аналог, но пока не смогли.

– И как эти яды попадают к нам?

– Верный вопрос. Контрабанда. Причем большей частью именно через послов и их помощников. В последнее время контрабандный поток алмазов из Конго почти прекратился, их, как мы полагаем, напрямую доставляют в Израиль, на завод Рудольфа Царенко. Надо признать, он прекрасный ювелир, украшения, которые создают на его заводе, отличаются уникальной огранкой, не имеющей аналогов, и потому очень высоко ценятся у мировых ювелиров.

– Но если вы все это знаете, почему до сих пор не задержали Царенко и его шайку? – возмутился Степан.

Долгих сморщился, поманил его к окну, подальше от других сотрудников, что продолжали рыться в вещах Акуник.

– Распоряжение не трогать Царенко поступило с самого верха, непосредственно от генерального секретаря СССР. У нас, конечно, есть сомнения, самолично ли он принимал эти решения. Видишь ли… Генсек очень болен. То, что я тебе это рассказываю, уже тянет на госизмену. В ближайшем будущем страной будет руководить другой человек, это уже известно, счет идет на дни. Но самое странное, что наш генсек заболел очень быстро, скоропостижно и притом фанатично требует, чтобы Царенко не трогали. Тому чем-то пригрозили на самом верху, чем-то таким, что заставило его спешно подчищать хвосты, избавляясь от собственных людей. И если он уже ликвидировал Смирнову, то простые граждане для него вообще пыль, даже если это глава государства. Понимаешь, куда я клоню?

Степан понимал или думал, что понимал. С фотографии на него смотрела Ирина Акуник, грустная и прекрасная. И было почти невозможно предположить, что за этим ангельским лицом прячется смертоносный демон.

– Если у Царенко была армия сверхлюдей, почему это никто не контролировал? – спросил Степан.

– Да потому что результаты исследований были сфальсифицированы. Отчеты отражали лишь незначительное влияние на человека, испытуемые преимущественно погибали от отравления. Потому где-то через год исследований все сотрудники КГБ, находившиеся под руководством Царенко, вернулись к прежним обязанностям. Но он продолжал их курировать, проводил эксперименты, только нам об этом не сообщал. У него такой психотип, знаешь ли… Очень хочет власти, но теневой, как у серого кардинала. И очень хочет больших денег. Он ведь даже женился на одной из своих сотрудниц, входящих в число сверхлюдей. Очень красивая женщина, молодая, способная. Такую тяжело удержать майорской должностью. Другое дело – богатство. Они уже попробовали его и потому жить, как все, не хотят.

– Зачем вы мне это рассказали? – тихо, но твердо спросил Степан и поглядел Долгих прямо в глаза. Тот неприятно улыбнулся и ответил:

– Затем, друг мой Степа, что сейчас мы входим в новую фазу дела, и называется она – провокация. По линии нашей конторы мы ни Царенко, ни его людей даже пальцем тронуть не можем, во всяком случае, пока жив генсек. Но МВД таких указаний не получало. Для них Ирина Акуник, Егор Чиров и Юлия Царенко не являются неприкасаемыми. И если молодой и ретивый сотрудник органов внутренних дел внезапно нападет на след преступников, то честь ему и хвала.

– То есть я буду подсадной уткой?

Долгих открыл рот, но не успел ответить. На улице громыхнуло. Взрывной волной в квартире Акуник выбило стекла. Долгих рухнул на пол, увлекая за собой Степана. Прикрывая голову руками, Степан кричал, чувствуя, как на него летит стеклянное крошево, и совершенно не стеснялся своего испуга.