Однажды ночью в начале марта два помощника президента засиделись допоздна в конференц-зале бункера — пили виски с колой и отслеживали новости. Внимание привлекло сообщение с южного фронта. Россияне начали обстреливать крупнейшую атомную электростанцию Украины — собственно, крупнейшую в Европе. Расположенная в Энергодаре, примерно в ста километрах от родного города Зеленского, станция имела шесть ядерных реакторов, которые вырабатывали электроэнергию почти для всей северо-восточной Украины. Несколько дней назад люди из соседних городков встали с флагами и баррикадами против российских войск, продвигающихся к АЭС. Захватчики ненадолго отступили. Теперь вернулись с приказом захватить станцию.
— Они просто стреляли по ней из танков, — рассказывал Кирилл Тимошенко, первый из помощников Зеленского[102], кто увидел новости той ночью[103].
Камеры наблюдения на станции передавали в прямом эфире кадры боя в правительственную компьютерную сеть, и Тимошенко вывел их на большой экран в конференц-зале. Пули из пулемётов прорезали тьму белыми полосами и врезались в административное здание станции. От зажигательных снарядов вспыхнул пожар. Станцию охранял небольшой отряд Нацгвардии, который оказывал яростное сопротивление. Тимошенко позвонил командиру отряда и отправился искать в бункере своё руководство.
— Я блуждал по коридорам, искал людей и наткнулся на президента. Он, похоже, только что закончил тренировку, и я сообщил: «Там танки обстреливают атомную электростанцию. Идёт бой».
Администраторы станции через громкоговорители обращались к нападавшим:
— Немедленно прекратите огонь! Вы подвергаете опасности весь мир!
Это не действовало. Прислать подкрепление защитникам станции не могли. Все отряды были задействованы на других участках фронта, что оставляло Зеленскому лишь один способ повлиять на ситуацию. Он подготовил заявление, сел перед своим ноутбуком в бункере и зачитал вслух:
— Европейцы, прошу, проснитесь! Впервые в нашей истории, в истории человечества, государство-террорист прибегло к ядерному терроризму. Там шесть ядерных реакторов. Шесть!
Той ночью на моём телефоне засветились сообщения от одной из помощниц Зеленского — с просьбой осветить эту историю. «Возможное начало ядерной зимы, — писала помощница. — Путин окончательно сошёл с ума». Над Киевом вставало солнце, а по миру распространялись новости о нападении на АЭС. На следующий день в нескольких европейских городах прошли крупные демонстрации против вторжения, а генеральный директор МАГАТЭ (Международного агентства по атомной энергии) предупредил, что нападение России на электростанцию создало «беспрецедентную угрозу» ядерной аварии.
Всё это не дало заметного эффекта. Россияне взяли контроль над станцией и удерживали её персонал в заложниках, заставляя работать под дулом автоматов. Позже оккупанты использовали станцию для хранения своих боеприпасов, топлива и боевой техники, будучи уверенными, что Украина не станет обстреливать атомную электростанцию. Соседние города попали под интенсивный огонь российской артиллерии, размещённой на станции, и Зеленский никак не мог их остановить.
От руководителей АЭС он узнал, что в случае аварии последствия могут быть в несколько раз страшнее, чем последствия Чернобыльской катастрофы 1986 года.
— Самое ужасное, — описывал позже ту ночь глава Офиса Президента Андрей Ермак, — когда пытаешься делать всё возможное, но физически не можешь ничего сделать, чтобы повлиять на события.
Несмотря на ощущение беспомощности, никто в бункере на ранней стадии вторжения не впадал в отчаяние. Слишком много дел нужно было делать, слишком много пожаров тушить и кризисов сдерживать. Зеленский и некоторые его помощники позже описывали первую неделю вторжения как один бесконечный день. Тем не менее, в конце концов все они обрушились от усталости. Адреналин иссяк, и переутомление начало сказываться. Еды в бункере в то время было немного. На встречах по рукам ходили пакетики с конфетами, а на общей кухне можно было найти мясные консервы и черствый хлеб. Один министр рассказал мне, что много дней держался на одних шоколадных батончиках и даже немного набрал вес. Тем не менее тревога в основном подавляла голод команды президента и постепенно изнуряла их. Лицо Зеленского приобрело бледно-желтоватый оттенок, он жаловался на недостаток солнечного света и невозможность подышать чистым воздухом.
Президент поднимался лифтом на основные этажи ненадолго, лишь чтобы сделать заявление из пресс-центра или записать видеопослание в доказательство того, что он не покинул свой пост. На этих записях Зеленский выглядел довольно хорошо, улыбался, поднимал кулак в воздух. Но отдыхал так мало, что сотрудники начали беспокоиться о его здоровье. Как-то ранним утром он забрёл в бункерный конференц-зал, и одна из помощниц-юристов поймала себя на мысли, что президент напоминает ходячий труп.
— Живой человек не может так выглядеть, — говорила помощница Лилия Пашинна.
Президент пробормотал утренние приветствия, ко всем и ни к кому.
— Я даже ответить не смогла, — делилась Пашинна со мной. — Никогда не видела человеческое существо в таком состоянии.
Другие члены команды чувствовали себя не лучше. Министр обороны Алексей Резников на второй неделе вторжения понял, как из него вытекают последние силы. Он был здоров и мускулист для своих пятидесяти пяти лет. Завзятый аквалангист и парашютист, Резников снял серию коротких фильмов о своём хобби — езде на квадроциклах и багги. Однако в марте понял, что истощение убьёт его быстрее, чем россияне.
— Я устроил себе психотерапевтическую сессию, внутренний диалог, где спросил: «Что грызёт тебя сильнее всего?»
Оказалось — ежедневная утренняя рутина: проснуться около пяти утра после одного-двух часов сна и заставить себя смотреть новости и отвечать на сообщения.
— Моя психика подсказывала, что я этого не выдержу.
Нужно было беречь энергию, готовиться, по словам Резникова, «не к спринту, а к марафону».
Зеленский пришёл к такому же выводу, и его жизнь в бункере вскоре стала более организованной. Первую видеоконференцию в ежедневном расписании перенесли на семь утра, теперь он успевал позавтракать — неизменные яичница и хлеб — прежде чем пройти по коридору к лестнице и подняться со своих комнат в конференц-зал. Благодаря советам сотрудников дни президента приобрели чёткую структуру и состояли из серии заявлений, встреч, интервью, которые обычно проводились дистанционно с помощью ноутбука или телефона.
Согласно новой коммуникационной стратегии Зеленский расширил свою целевую аудиторию далеко за пределы круга коллег в западных столицах. В день нападения россиян на атомную электростанцию, 4 марта, он выступил в прямом эфире по видеосвязи перед большими толпами, собравшимися поддержать Украину в семи городах Европы, включая Франкфурт, Прагу, Вильнюс и Вену, где расположена штаб-квартира Международного агентства по атомной энергии. На следующий день обратился по видео к двумстам с лишним членам Конгресса США. Через неделю дал ещё одну длинную пресс-конференцию, вторую за десять дней, в зале, заполненном корреспондентами со всего мира.
Ночью Зеленский всё ещё не мог нормально спать, частично из-за привычки постоянно следить за своим расписанием дня, даже когда день уже закончился.
— Бессмысленно, — жаловался он мне. — Это то же самое расписание. Я же вижу, что на сегодня всё уже завершилось. Но просматриваю его несколько раз и ощущаю — что-то не так.
Президент отправлял сообщения и звонил помощникам, продолжал обсуждать планы и обещания, часто поднимая людей с постели. В такие моменты заснуть ему не давала вовсе не тревога.
— Это меня мучает совесть, — говорил он.
Слишком велик был спрос на его время: слишком много брифингов и телефонных звонков, слишком много запросов от вооружённых сил и членов правительства, слишком много трагических событий, требующих внимания Зеленского и его реакции. Руководитель офиса, каким бы сложным это ни было, пытался определить приоритеты и не упустить ни одно крайне важное задание или чрезвычайную ситуацию.
— После человеческой жизни самое ценное, что у нас есть, — это время, — писал мне из бункера Ермак в начале марта. — Мы должны всегда тратить его экономно. Каждое решение нужно принимать как можно быстрее. Некоторые вещи на сегодня нужно было делать вчера. С таким темпом и под таким давлением справится только надёжная команда. Случайных людей здесь нет.
В то время в бункере, помимо охранников и солдат, жили около двух десятков помощников и советников президента. Юрист Пашинна была единственной женщиной. Ранее обязанности молодой юристки в штате руководителя офиса заключались в проверке юридических и других документов, прежде чем их отправят президенту на подпись. Теперь она принимала звонки по поставкам оружия и координировала распределение гуманитарной помощи. Эта роль была её выбором, её решение. В утро вторжения она пришла на работу и, увидев в кабинетах много солдат, решила попросить у одного из них оружие — для защиты, если россияне прорвутся через ворота. Боец согласился показать, как пользоваться автоматом. Впоследствии Пашинна написала сообщение Ермаку, своему шефу: она умеет стрелять и не собирается покидать Офис. Ермак ответил днём — пусть Пашинна спросит у кого-нибудь из охранников, как попасть в бункер. Там, внизу, ничто не напоминало привычную атмосферу Банковой.
— Никто не шутил, — рассказывала Пашинна. — Ни смеха, ни улыбок.
По условиям проживания в бункере персонал подписал конфиденциальное соглашение, запрещающее разглашать информацию о планировании и расположении объекта. Позднее эти ограничения смягчили, но жители бункера соблюдали обещания держать секрет, пока риск российской осады оставался высоким. Некоторые решили вооружиться. Президент тоже имел пистолет, хотя с собой его не носил. Намного позже один журналист спросил про пистолет, и Зеленский напомнил, что россияне могли захватить его в плен.
— Это позор, — подчеркнул он. — Считаю, что это позор.
— Так для чего предназначен пистолет? — уточнил журналист. Чтобы не дать россиянам захватить Зеленского живым? Президент рассмеялся:
— Нет, ну что ты. Мы сами себя — нет. А вот защищаться? Да.
Проходили недели, и бытовые условия в бункере начали улучшаться. На кухне президентской резиденции готовили горячие блюда и два-три раза в день спускали их в общую столовую в бункере. В основном это было типичное меню кафетерия: варёные сосиски, вареники с картошкой, гуляш, гречка и салаты, заправленные майонезом. Некоторые сотрудники жаловались на маленькие порции и удивлялись, как на такой скромной калорийности выживают крепкие охранники президента.
На стене столовой висел телевизор с плоским экраном, который круглосуточно транслировал национальные новости. На всех главных каналах показывали одно и то же, и президент с командой даже из бункера могли влиять на программу. Стоило лишь позвонить или написать руководителям студии — и те не имели другого выбора, кроме как подчиниться приказам с Банковой. В условиях военного положения радиоволны считаются критически важной инфраструктурой, и во имя национальной обороны государство может распоряжаться ими как угодно. Для некоторых помощников Зеленского это стало исполнением мечты. Они давно пытались создать государственный новостной канал, рупор для власти, который люди действительно бы смотрели.
— У нас такого никогда не было, — говорил Кирилл Тимошенко, отвечавший за это направление.
Ранее существовал только телеканал «Рада», официальный канал парламента, — транслировал скучные кадры заседаний Верховной Рады и имел ужасные рейтинги. В месяцах, предшествовавших вторжению, власть начала вкладывать в этот канал деньги: строить тщательно продуманные декорации и подбирать ведущих для политических ток-шоу и выпусков последних новостей[104].
Однако «Рада» даже близко не могла конкурировать с устоявшимися информационными каналами, которые контролировались украинскими олигархами и политиками, настроенными против Зеленского, и на каждом шагу критиковали его правительство.
Теперь, когда страна оказалась в состоянии войны, офис попросил эти каналы отложить политику и объединиться вокруг президента. Некоторые руководители медиа сначала сопротивлялись.
— Говорили, что хотят вести трансляции отдельно, каждый свой информационный марафон, — рассказывал Тимошенко, который вёл эти переговоры. — Мы предложили единую трансляцию с единой редакционной коллегией. Когда они услышали наши аргументы, согласились.
Из крупных каналов отказался только «5 канал», принадлежавший основному сопернику Зеленского, бывшему президенту Петру Порошенко. Он не согласился войти в консорциум. Однако все его главные конкуренты присоединились к президентской инициативе. Результатом стал телемарафон «Единые новости», круглосуточный поток новостей и комментариев, который транслировался на всех ведущих телеканалах. Он передавал последние сведения о боевых действиях и самые необходимые советы — где прятаться, когда эвакуироваться, как выживать. Телемарафон также нёс в каждую семью послание Зеленского о сопротивлении и стойкости. Ничего подобного в Украине не было со времен Советского Союза, и критики жаловались, что всё это пахнет пропагандой военного времени. Продюсеры телемарафона не имели редакционной независимости. Тимошенко участвовал в их планировочных и стратегических сессиях, следил за тем, что выходит в эфир[105]. Не стеснялся звонить в студию и упрекать, если программа выставляла Зеленского в неблагоприятном свете или слишком отходила от официальной линии. В результате телевизионные новости подавали цензурированный образ президента[106].
Украинцы, например, даже не подозревали, что Зеленский с командой держали в бункере запасы алкогольных напитков, даже после того как правительство ограничило их продажу по всей стране[107]. В своих личных комнатах президент при случае наливал вина помощникам, которые сидели вместе с ним за круглым столом — проводили поздние совещания или ужинали вместе. Зеленский понимал, что людям нужно расслабиться и проветрить голову, старался не терять чувства юмора.
— Без него мы все погрузились бы в меланхолию, а туда нельзя, если хочешь победить, — рассказывал мне позднее Зеленский. — Наша цель была хотя бы не проиграть. Поэтому мы не имели права поддаваться слабости и панике и превращаться в трусов.
С благословения президента в бункере вскоре оборудовали небольшой тренажерный зал — у входа, где ширина коридора позволяла поставить снаряжение. Там были штанги с набором дисков, гантели и скамья для жима лежа, которой Зеленский регулярно пользовался, часто даже ночью. Позже принесли стол для пинг-понга и начали проводить небольшие турниры. Единственным, кто мог обыграть президента в настольный теннис, был его давний друг Давид Арахамия, законодатель и переговорщик. В поднятии веса компанию президенту часто составляли руководитель офиса Ермак и глава президентской службы безопасности Максим Донец.
Иногда Зеленский приглашал своих сотрудников посмотреть фильм в конференц-зале — там был самый большой экран в бункере. Вокруг выбора фильма велись оживленные дискуссии, хотя последнее слово оставалось за Зеленским. Среди его кумиров детства были советские кинорежиссеры, такие как Леонид Гайдай, чьи работы, несмотря на строгую цензуру, оставались очаровательными и обычно смешными. В одной из его комедий Иван Грозный менялся местами с управдомом советского жилого дома. Для поколения Зеленского эти фильмы были классикой, а их просмотр — ритуалом. Однако в бункере президент понял, что больше не может терпеть советские комедии, которые с детства формировали его личность.
— Они вызывают у меня отвращение, — говорил он.
Война их отравила. Вместо радости и ностальгии, которую они когда-то навевали, теперь Зеленский ощущал холодную тошнотворную пустоту.
Команда отдавала предпочтение новинкам Голливуда. Первым они посмотрели боевик «13 часов» о трагической осаде американского посольства в Бенгази, Ливия, 2012 года. Некоторых сюжет задел за живое, так как слишком перекликался с их реальностью. В фильме группа чиновников прячется в укрепленной резиденции, пока их не вытаскивают и не убивают. Сцены насилия настолько напоминали худшие страхи советников Зеленского, что один из них не выдержал и пошёл спать.
Когда хотелось уединиться, вариантов было немного. Только отдельные высокопоставленные лица имели личные помещения. Остальные в основном жили по двое в крошечных комнатах. Мебель состояла из письменного стола, лампы, нескольких полок — и едва оставалось место, чтобы два-три человека могли вытянуть ноги и поспать. В первые дни сотрудникам, уставшим, приходилось блуждать по коридору в поисках пустой комнаты, где можно было бы на несколько часов провалиться в сон. Позже каждый выбрал себе постоянное место, на смену комковатым матрасам пришли твердые раскладушки, узкие, но всё же немного удобнее. Вентиляционные каналы имели металлические решетки с отверстиями в виде рыбьей чешуи; кроме них и украинских флагов на стенах другого декора не было.
У женщин, немногих, кто жил в бункере, возникали дополнительные неудобства, связанные с приватностью и гигиеной. Юрист Пашинна в первый день вторжения не взяла с собой сменную одежду — и домой не возвращалась неделями. Поэтому кто-то из уборщиков бункера принес ей одежду и другие необходимые вещи. Сотрудники обслуги бункера, почти все женщины, имели отдельный туалет с душем и приглашали Пашинну ими пользоваться. Дни проходили в постоянной суете с неотложными делами и чрезвычайными ситуациями. Директора больниц звонили и требовали эвакуировать пациентов. Полувоенные отряды добровольцев звонили и просили оружие и припасы. Пашинна обеспечила этим отрядам столько бронежилетов, что коллеги стали называть её Лиля-Броник. Прозвище прижилось.
Чтобы помочь команде с бесконечным потоком дел, Зеленский пригласил жить в бункер ещё персонал офиса. Многие согласились. Среди прибывших позже оказался Сергей Лещенко, известный журналист, комментатор и бывший депутат, консультировавший избирательную кампанию Зеленского 2019 года. Длинный и разговорчивый, с полным комплектом ортодонтических брекетов, которые придавали ему моложавый вид, сорокапятилетний Лещенко во время вторжения работал в наблюдательном совете государственной «Укрзализныци», а в первые дни разъезжал по стране на импровизированных разведывательных поездах, ставших ценным источником данных о расположении и перемещении вражеских войск.
В то время украинскому флоту разведывательных дронов катастрофически не хватало для наблюдения за всем фронтом, а армия имела лишь ограниченный доступ к спутниковым снимкам. Зато по всей Украине разбросаны тысячи железнодорожных станций, и на многих из них сотрудники стали выполнять роль наблюдателей, выявлять приближение российских танков и самолётов и передавать информацию начальству и дальше по цепочке. Телефон Лещенко стал центром сбора и обработки этих депеш, которые он пересылал контактам из президентской администрации. На второй неделе вторжения Ермак пригласил Лещенко жить в бункер. В команде решили, что его опыт журналиста и блогера пригодится для противодействия российским нарративам о войне. Спускаясь под землю впервые, Лещенко не представлял, чего ожидать. И, к своему удивлению, оказался в атмосфере, которая внешне и по ощущениям напоминала подводную лодку во враждебных водах. Все суровы и бдительны, возбуждены ощущением опасности. Зеленский, всегда требовательный шеф, в бункере стал ещё нетерпимее к безделью. Хотел знать, чем заняты члены команды, что у них дальше в расписании, что они могут или должны делать.
Обычные офисные интриги и сплетни, судя по всему, были отложены. Старую вражду временно забыли. Даже самые прозаические задачи — составить черновик пресс-релиза или накидать ключевые вопросы для телефонного разговора президента — сотрудники воспринимали как дело чрезвычайной важности. Руководство этими людьми создавало такой уровень стресса, который Лещенко редко ощущал в жизни, и это странным образом влияло на восприятие времени — растягивало его, словно в галлюцинации. Дни воспринимались как часы, а часы — как дни. Страх, говорил мне Лещенко, обострялся лишь в минуты перед сном.
— Вот тогда реальность догоняет. Лежишь и думаешь о бомбах.
Хотя они знали, что российские силы приблизились к столице, бои в пригородах порой казались далекими. Президент с сотрудниками в основном воспринимали линию фронта через экран, так как кадры битв и ракетных атак часто появлялись в соцсетях раньше, чем военные могли доложить Зеленскому детали. Президент с помощниками нередко собирались вокруг телефона или ноутбука и осыпали проклятиями фотографию разрушений или радостно приветствовали удар дрона по российскому танку.
— Эти кадры были любимыми, — показывает Лещенко видео, на котором в воздухе взрывается российский вертолет.
На некоторых видео российские солдаты корчились в муках после того, как рядом взорвалась граната или снаряд, но помощники президента не испытывали сочувствия к убитым на этих жутких кадрах, не жалели их. Смерть захватчиков была одним из немногих источников оптимизма в бункере, рядом с военными балладами, которые украинцы сочиняли, записывали на видео и публиковали онлайн. Некоторые разлетались по всей стране и играли без перерыва. Вот одна из них:
А наши люди, а украинцы
Против русни объединили уже весь мир,
И скоро совсем русни не будет,
А будет мир на всей земле[108].
Для членов администрации, которые оставались на поверхности, война ощущалась ближе, а угрозы — сильнее. Многие начали жить как кочевники: переезжать с места на место, чтобы минимизировать риск похищения.
Некоторые из них рассказали мне, что наибольшая опасность тогда исходила от российских ударных групп, которые проникли в Киев и охотились на Зеленского и его близких помощников. Однако решение государства раздать гражданам оружие также сделало передвижение по городу опасным. Только в Киеве власть выдала двадцать пять тысяч единиц стрелкового оружия обычным жителям, которые помогали комплектовать блокпосты или патрулировать улицы. Многие не проходили никакой военной подготовки и были до смерти напуганы. Ночью они часто открывали огонь по людям, которые приближались к позиции на автомобиле или пешком, что приводило к многочисленным потерям. Министр внутренних дел Денис Монастырский вспоминал случай, когда на таком импровизированном блокпосте украинского генерала вытащили из машины, кинули лицом вниз на землю и обыскали. Вскоре после этого министерство приказало, чтобы за каждый блокпост отвечал хотя бы один полицейский.
Депутаты Верховной Рады также имели право на стрелковое оружие. В одном из пунктов выдачи в Киеве женщинам-депутаткам выдавали пистолеты, а мужчинам — автоматы[109].
Спикер парламента Руслан Стефанчук тесно общался с главами парламентских фракций и комитетов, которые собирались преимущественно по видеосвязи.
— Всем нам нужно признать одну вещь, — говорил он им. — Не каждому поколению украинцев выпадает честь умереть за независимость своего государства.
Одних политиков эта ремарка вдохновила, других напугала. Парламент не имел ресурсов, чтобы обеспечить депутатам охрану. Они должны были заботиться о себе самостоятельно.
Пришлось скрываться даже Стефанчку — вместе с одним помощником и двумя охранниками. Как преемник президента в случае его гибели, глава Верховной Рады не мог оставаться в правительственном квартале вместе с Зеленским. Поэтому Стефанчук переезжал, жил то у друзей, то в правительственных зданиях в столице и пригородах. Однажды по пути к такому укрытию охрана спикера получила сообщение о российских бомбардировщиках в небе. Машина свернула с шоссе на грунтовую дорогу, которая привела к ферме. Навстречу им вышел хозяин, слегка испуганный появлением вооруженных мужчин. Затем он вернулся в дом, чтобы приготовить гостям горячую еду. Стефанчук, одетый в военную форму огромного размера, решил осмотреть усадьбу. На пороге сарая его встретил запах навоза. Из полумрака на Стефанчука смотрело небольшое стадо коз и коров, глаза которых были почти такими же озадаченными, как и у спикера.
Семья Зеленського пряталась около двух месяцев, но их охрана постепенно ослабила правила и разрешила пользоваться интернетом и устройствами. В апреле Елене с детьми уже не приходилось переезжать так часто, как в начале вторжения. Социальные сети дали им возможность переживать войну через экран, как и большинству украинцев.
— Мы все жили в таком состоянии, — вспоминала Елена тот период. — От новости к новости.
Даже когда Украина начала наступать на поле боя и получать больше поддержки от Запада, трагедии войны происходили ежедневно — ракетные удары, сообщения о насилии и пытках, массовые задержания гражданских в российских фильтрационных лагерях. Новости об этих событиях вызывали приступы отчаяния, и чтобы с ними бороться, Елена строго придерживалась режима: уроки или чтение с Кириллом, приготовление еды с Александрой, электронная переписка с друзьями и сотрудниками, запланированные телефонные разговоры с президентом, когда он мог выделить немного времени.
— Самыми трудными были ночи, — признавалась Елена. — Все засыпают — дети, охранники, и ты остаешься с одними лишь глупыми, подавленными мыслями, да ещё с отвратительной привычкой читать новости ночью.
Однажды она наткнулась на пост, который разошёлся по всей Украине. Несколько опубликованных онлайн страниц из дневника восьмилетнего мальчика по имени Егор[110]. Он описывал, через что прошёл вместе с семьей во время российской блокады Мариуполя. На первой странице мальчик большими буквами написал слово «ВОЙНА» — и начал свою историю: «Я хорошо поспал, проснулся, улыбнулся». Однако в последующих строках он сообщает о смерти дедушки и ранениях остальных родственников. «У меня рана на спине, — пишет Егор круглым почерком второклассника. — Сорвана кожа. У сестры рана головы. Маме вырвало мясо на руке и дырка в ноге». В дневнике упоминается новая подруга мальчика, веселая соседка Вика с «хорошими родителями», и походы его бабушки за водой. Однако строка, которая поразила первую леди, находилась почти в конце опубликованных страниц: «У меня умерли двое собак и бабушка Галя. И мой любимый город Мариуполь». Автор этих слов был всего на год младше сына Елены, и он заполнил свой дневник такими же рисунками, какие рисовал Кирилл: охваченные пламенем здания, фигуры с автоматами и танки, люди на земле, истекающие кровью.
— Я не могла представить, — рассказывала мне потом Елена, — что чувствовал этот ребёнок, который жил в современном обществе, ходил в школу, играл в спортивные игры, имел хобби, пользовался интернетом. У него, наверное, были любимые герои Marvel, а тут он сидит в подвале, смотрит, как умирают его близкие, как люди пьют воду из луж…
На тот момент, когда дневник Егора появился онлайн, мальчика уже эвакуировали в безопасное место. Однако Елена понимала, что такой опыт оставит шрам на всю жизнь.
— Таких детей и взрослых тысячи, они видели, как гибнут родные, как уничтожают их дома, — говорила она. — Их спасли, но они несут чувство вины из-за невозможности вернуться.
Чувство вины самой Елены возникало из-за изоляции. Она чувствовала себя бесполезной и беспомощной. Скучала по мужу и не могла смириться с правилами, которые не позволяли быть с ним рядом и участвовать активнее в защите страны. В то же время она хотела сделать всё необходимое, чтобы защитить своих детей от войны, особенно когда видела тревожное увлечение ею Кирилла. За месяц до вторжения ему исполнилось девять лет, и старые любимые занятия, как танцы или игра на фортепиано, его уже не слишком интересовали. Такая перемена также вызывала у Елены чувство вины — вины матери, которая пытается защитить своего ребёнка. Как бы она ни старалась отвлечь его музыкой и рисованием, мальчик желал обучаться стрельбе и боевым искусствам. Твердо решил пойти в солдаты.
В разговорах с отцом Кирилл начал давать военные советы, предлагать, какие именно системы вооружения стоит приобрести Украине. Президент радовался этим разговорам. Не разделял беспокойство жены по поводу увлечения сына войной.
— Он всё это изучает. Ищет в интернете. Обсуждает с охранниками, — с заметной гордостью рассказывал мне Зеленский. — Обожает наши вооруженные силы, нашу армию, досконально знает нашу миссию, что мы освобождаем, какое вооружение имеем, а какого нам не хватает.
Если Кирилл хотел выбрать военную карьеру, отца это устраивало. Однако мать — нет. Она хотела, чтобы мальчику вернули детство, с болью наблюдала за тем, как война его забирает, высасывает невинность сына, где бы они ни пытались спрятаться и как бы ни старались его защитить.