Тяжелее всего Зеленскому в бункере было по ночам[85]. Узкая кровать, придвинутая к стене в комнате на нижнем уровне, едва позволяла перевернуться. Здесь было тихо — настолько глубоко под землёй, что вой киевских сирен воздушной тревоги не достигал ушей президента. На этой глубине его не слишком встряхнуло бы даже прямое попадание ракеты в Банковую. Зато телефон всегда лежал рядом и почти никогда не переставал жужжать. Стоило взять его в руки — и свет экрана делал лицо Зеленского похожим на призрак в темноте; глаза быстро выхватывали заголовки и информацию о числе погибших, короткие видео и фотографии разрушений, бесконечную хронику ужасов его страны. И со всем этим он должен был справляться.
Позже, когда мы обсуждали с ним эти ночи, он вспоминал, как в голове крутилась одна и та же мысль: «Я позволил себе поспать, но что теперь? Что-то происходит прямо сейчас». Где-то в Украине взрывались бомбы, целые регионы попадали под российскую оккупацию, тысячи солдат прижимались к земле в окопах — истекали кровью и гибли, а над их головами летели волны осколков. Во многих местах, в частности на западе Украины, основной формой российского террора были ракеты. Одна из них на третье утро вторжения ударила в Киеве по жилой многоэтажке и пробила дыру на верхних этажах. Кадры попадания облетели мир; люди из разных уголков Киева ехали посмотреть на повреждения, разглядывали обломки мебели, свисающие из окон, разорванные, открытые для посторонних глаз личные комнаты. Ещё одна ракета — на востоке — упала на центральную площадь Харькова, а вскоре бомбардировки этого города превратили большую часть его исторического центра в руины. Удары стали настолько массовыми, что превратились в сухую статистику: более 160 ракет в первый день, более 400 — за первую неделю.
Зеленский никак не мог остановить эти атаки, но испытывал навязчивое желание знать о них.
— В первые дни я всех будил, — признавался он. — Не имел права спать, пока не узнаю, что куда попало.
Естественного света в бункере не было, а значит, не было и рассветов, которые отмечали бы начало нового дня. В конференц-зале на верхнем уровне лампы под потолком гудели всю ночь; сотрудники офиса не спали, отслеживали ход вторжения. В 4:50 утра Зеленский уже тоже был на ногах и по телефону спрашивал у главнокомандующего последние данные.
— Мой день всегда начинается с телефонного звонка Валерию Залужному, с его доклада, — рассказывал мне президент. — Всегда.
Генерал Залужный, тогда главнокомандующий Вооружённых сил Украины[86], принимал звонки президента в собственном бункерном комплексе, расположенном на глубине семидесяти метров под управлением Генерального штаба, примерно в пяти километрах к западу от Банковой. Этот объект не имел сообщения с бункером под Офисом. Однако они были похожи: та же коричневая плитка на полу и глянцевая краска, то же резкое освещение. Военный бункер был значительно больше и поначалу куда более многолюден. В первые недели внизу жили сотни людей, в том числе семьи и дети высших офицеров. Военная верхушка работала в командном центре, где Залужный проводил много времени. Светлая и аккуратная, с лёгким запахом вейпа в воздухе, комната содержала длинный стол, покрытый картами боевых действий, ряд жёлтых телефонов защищённой линии связи, вентиляционную шахту вдоль потолка — вот, пожалуй, и всё[87].
Для утренних телефонных разговоров с президентом Залужный уединялся в меньшей комнате, где можно было говорить без свидетелей.
— Я не люблю делить эти минуты ни с кем, — говорил Зеленский. — Мы начинаем с доклада командующего с глазу на глаз.
Впервые они встретились в начале каденции Зеленского, весной 2019 года, когда Залужному выпало проинформировать новую администрацию о военных делах. На голову выше президента и на пять лет старше его, генерал произвёл на Зеленского сильное впечатление — своей профессиональной уверенностью и тем, как легко он находит общий язык с военными. В юности генерал мечтал выступать в КВН, как Зеленский, однако, рассказывал Залужный позже, военная служба не оставляла времени развивать комедийные таланты. Он рос по службе и приносил своё чувство юмора в гарнизоны.
— Я всегда шучу, всегда с выдумками, — признавался мне Залужный. — Мне так интереснее.
Зеленский сразу его полюбил. Однако в месяцы, предшествовавшие вторжению, в отношениях генерала с президентом возникло напряжение. Залужный выступал за полную мобилизацию резервистов и укрепление границы между Украиной и Россией для подготовки к скорому нападению. Президент сдерживал главнокомандующего — опасался, что такие меры распространят панику среди населения и дадут россиянам повод для вторжения. В начале вторжения разногласие просто висело в воздухе, но они это преодолели.
В первый день Залужный доложил, что многотысячные войска противника прорвалось через северную границу. На второй день враг захватил контроль над Чернобыльской атомной электростанцией[88], авария на которой в 1986 году вызвала самую страшную ядерную катастрофу в истории. Небольшой отряд Нацгвардии, дислоцированный на станции, сдался захватчикам без боя. Россияне взяли в заложники персонал АЭС и, поднимая в воздух радиоактивную пыль, начали возводить лагеря, рыть окопы и сосредотачивать вокруг Чернобыля тяжёлое вооружение. Оттуда они собирались двинуться на столицу, а у Залужного был план, как их остановить.
В телефонных разговорах он объяснил президенту, что это обойдётся недёшево.
— Мы преследовали две стратегические цели, — рассказывал генерал. — Не позволить врагам взять Киев. На остальных направлениях — обескровить противника, даже ценой потери определённой части территорий.
Вооружённым силам не хватало техники, вооружения и людей, чтобы противостоять россиянам в лоб. Лучшей обороной должна была стать серия ловушек для врага.
— Хрестоматийная ситуация, — кивал Залужный.
Если российские колонны будут продвигаться на Киев, их линии снабжения вскоре растянутся. У танков впереди закончится топливо, и они заблокируют технику позади.
— Кое-где мы теряем территорию, — признавал генерал. — Позволяем вражеским колоннам продвигаться.
Зато как только двигатели начнут глохнуть, у украинцев появится шанс окружить колонны и разорвать их.
Залужный информировал президента о своей стратегии, но слишком много деталей не раскрывал. Генерала беспокоила вероятность утечек и шпионажа среди политического руководства, и он не забыл решений, предшествовавших вторжению. Теперь высшие должностные лица, вовлечённые в национальную оборону, понимали, что военное командование совершенно правильно призывало к более тщательной подготовке той зимой. Однако Залужный не кичился перед президентом. Они общались по телефону уважительно и несколько официально. Обращались друг к другу по имени и отчеству; в тех первых разговорах не останавливались на прошлых ошибках. Хотя Залужный регулярно информировал президента, они оба понимали, кто руководит военными делами.
— Я стремился его не втягивать, — объяснял мне позже генерал. — Ненавижу, когда в армии младший чин перекладывает часть своей ответственности на старших. Такой подход в наших делах — верная гибель. Поэтому я и не хотел слишком вовлекать президента, ведь это я главнокомандующий Вооружённых сил Украины. Я командую операцией.
Он просил Зеленского о терпении. Лишь время покажет, сможет ли оборонительная стратегия остановить российскую колонну на пути к Киеву.
— Первые дни действительно были тяжёлыми, — вспоминал генерал. — Нам нужно было понять, как продвигается операция, есть ли у неё шанс на успех.
К утешению генерала, на той ранней фазе вторжения Зеленский, похоже, был только рад передать боевые решения Залужному. Президент не пытался выдавать себя за знатока тактики. Вместо этого он сосредоточился на тех аспектах войны, где мог быть наиболее эффективным, — вдохновлять украинцев на сопротивление и убеждать Запад оказать помощь. В первые дни Зеленский чаще всего задавал военному командованию сугубо прагматичные вопросы. Что вам нужно? Как мы можем вас поддержать? Армия просила оружие — с каждым днём всё больше; список пожеланий быстро расширялся и включал позиции, которые Запад отказывался поставлять: истребители, танки, реактивные системы залпового огня, тяжёлую артиллерию. Зеленский поставил себе цель продвигать эти требования как можно настойчивее, и его дни превратились в непрерывную череду телефонных разговоров с иностранными лидерами. Большинство из них разочаровывали.
— Они в нас не верили, — вспоминает тот период тогдашний секретарь Совета нацбезопасности Алексей Данилов. — Боялись, что оружие попадёт в руки россиян.
Президент Джо Байден отклонил просьбу Зеленского закрыть небо над Украиной, поскольку это вынудило бы США или НАТО сбивать российские самолёты. Тем не менее Зеленский продолжал требовать больше оружия для своих военных и больше санкций против России. В конце концов его послания начали воспринимать.
27 февраля, на четвёртый день вторжения, Европейский союз закрыл своё воздушное пространство для российских самолётов, включая частные самолёты российских олигархов. На следующий день США с союзниками договорились заморозить около 300 миллиардов долларов российских золотовалютных резервов, заблокировав Кремлю доступ к ощутимой части его военной казны. На той же неделе некоторых крупнейших кредиторов России отключили от мировой банковской системы, а ЕС отбросил собственные правила, запрещающие поставлять оружие в зоны конфликта, и согласился вооружить Украину.
Движущей силой принятия этого решения был не только Зеленский. Повлияло и множество других факторов. Французы, например, были разгневаны на Путина за то, что он выставил в дураках их президента Эмманюэля Макрона: тот верил обещаниям Кремля не нападать и даже повторял их. Любой жест умиротворения в сторону россиян также повлёк бы серьёзные политические риски для европейских лидеров. Граждане европейских стран не менее активно, чем Зеленский, требовали помочь Украине. Девять из десяти европейцев, опрошенных в первые месяцы войны, сочувствовали украинцам и гостеприимно принимали их беженцев, а две трети поддерживали предоставление Украине оружия и военной техники для защиты[89]. В США поднялась ещё более сильная волна возмущения против России. Американцы хотели, чтобы администрация Байдена делала для Украины больше, даже рискуя спровоцировать эскалацию войны. Три четверти американцев заявили в опросе в начале марта, что США и НАТО должны ввести бесполётную зону и остановить российские бомбардировки, а четверо из пяти опрошенных хотели наказать Россию более жёсткими санкциями[90].
Многие западные лидеры, возможно, предпочли бы оставаться в стороне. Европа зависит от России в вопросах нефти, газа, металлов и полезных ископаемых, необходимых для экономики. Однако действия Зеленского и сила его призывов пристыдили политиков, отказывавшихся помогать. Готовность украинского президента погибнуть за независимость своей страны требовала от остального демократического мира показать, чем он готов пожертвовать ради ценностей, которые провозглашает. Не оказать поддержку Украине означало бы предстать в глазах мира лицемерами и трусами. Бездействие равнялось бы соучастию. Зеленский хотел, чтобы иностранные союзники понимали: если он погибнет, его кровь будет на их руках.
— Докажите, что вы с нами, — заявил он в речи перед Европейским парламентом в конце первой недели вторжения. — Докажите, что вы нас не бросите. Докажите, что вы действительно европейцы, и тогда жизнь победит смерть, а свет победит тьму.
Европейские депутаты слушали речь в наушниках — и слышали, как синхронный переводчик, передавая слова Зеленского, глотает слёзы.
Присоединилась даже Швейцария: отодвинула в сторону свой традиционный нейтралитет и поддержала санкции ЕС против России. Канцлер Германии Олаф Шольц в первые дни вторжения решил пренебречь духом пацифизма, который три десятилетия определял роль Берлина в мире. В обращении к немецкому парламенту 27 февраля Шольц пообещал вооружить Украину, изолировать Россию и потратить сто миллиардов евро на восстановление запущенной немецкой армии.
— Мы вступили в новую эру, — подчеркнул канцлер. И добавил об украинцах: — Люди не просто защищают родную землю. Они борются за свободу и демократию — ценности, которые разделяем и мы[91].
В тот день в Берлине собралось огромное количество людей, чтобы осудить Путина и потребовать большей поддержки для Украины. Шольц не мог их игнорировать, поскольку во время его речи толпа находилась прямо под окнами здания парламента. Не мог Шольц игнорировать и Зеленского, чьи глаза смотрели на канцлера с первых страниц немецких газет и журналов.
— Президент интуитивно понял всё правильно, — сказал мне один из советников Зеленского. — Он должен был показать миру, что наше правительство держится, что мы будем сражаться. Это послание прорвалось сквозь первоначальный шок в США и Европе.
Среди многочисленных призывов о помощи к Западу легко было не заметить более сдержанные сигналы, которые Зеленский посылал на восток — россиянам. Он хотел переговоров и был готов к уступкам. Какую бы ярость ни испытывал президент в те дни, её было недостаточно, чтобы он отказался от надежды договориться с Путиным и завершить войну дипломатическим путём.
— Мы не боимся говорить с Россией, — заявил Зеленский на второй день вторжения. — Говорить об окончании этого вторжения нужно. Говорить о прекращении огня нужно[92].
Александр Лукашенко, диктатор Беларуси. Бывший председатель колхоза и нынешний обладатель обвислых усов, Лукашенко был ближайшим союзником Путина в Европе и добровольным соучастником вторжения. Он позволил накапливать и готовить российские войска на территории Беларуси, которая стала плацдармом российского наступления на Киев. Теперь же он позвонил Зеленскому и предложил себя в посредники. Сказал, что первый раунд мирных переговоров можно организовать уже завтра. Через несколько часов Зеленский появился в пресс-центре и объявил, что принял предложение.
— Я не очень верю в результат этой встречи, но пусть попробуют. Чтобы потом ни у одного гражданина Украины не было ни малейшего сомнения, что я как президент не пытался остановить войну, когда был пусть и маленький, но всё же шанс[93].
Главой делегации Зеленский назначил своего давнего друга Давида Арахамию, который жил в президентском бункере с первого дня вторжения. Многие наблюдатели считали этот выбор странным. Арахамия был депутатом парламента, главой фракции партии Зеленского, но не имел опыта в международных делах. Профессионально он развивался в технологическом секторе, запустил успешный стартап под названием TemplateMonster, который разрабатывает решения для создания сайтов. В окружении Зеленского Арахамию знали как человека, который гладко говорит и решает проблемы, а сам он не сомневался в своих способностях договориться о перемирии не хуже любого профессионального дипломата.
— Мне всю жизнь говорили, что я могу заключить сделку с кем угодно, хоть с трупом, — делился со мной Арахамия. — Так что я вписался органично.
Первым испытанием было добраться до места. Гражданские самолёты не летали, дороги к северу от Киева в сторону Беларуси проходили через зоны самых интенсивных боёв. В конце концов Арахамия с командой решили, что безопаснее сделать крюк к границе с Польшей, а там два польских вертолёта Blackhawk подобрали переговорщиков и доставили их в Беларусь. Зеленский дал простые инструкции.
— Неважно, что ты будешь говорить, — вспоминал их Арахамия. — Главное — они должны нас услышать, получить сигнал, что мы можем договариваться.
После обеда 28 февраля, на пятый день вторжения, делегация собралась на юго-востоке Беларуси, в здании, которое совсем не способствовало душевному комфорту украинцев. Комната для переговоров располагалась в бывшем дворце фельдмаршала Российской империи графа Петра Румянцева, который покорял земли Украины и правил ими в конце восемнадцатого века. Контраст между двумя сторонами стола едва ли мог быть более разительным. Россияне появились в деловых костюмах и галстуках. Арахамия был в чёрной бейсболке, слегка сдвинутой набекрень.
— Нашей фишкой была антидипломатия, начиная с дресс-кода, — рассказывал он мне позже. — Они начали с юридических терминов, а я им: «Не надо мне этой хрени, рассказывайте нормальным языком».
Встреча закончилась взаимным обещанием продолжить разговор — и ничем больше[94]. Арахамия вернулся домой тем же обходным путём и подробно пересказал Зеленскому всё, что произошло. Главной цели — «установления контакта» с россиянами, сообщил Арахамия, — удалось достичь. Они отправились к себе собирать более профессиональную команду из дипломатов, юристов и военных, которая начнёт составлять черновик соглашения. Через несколько недель россияне подготовили список предложений, сосредоточенных вокруг идеи «постоянного нейтралитета». Украина соглашается отказаться от планов вступления в НАТО или любой другой военный альянс в обмен на «гарантии безопасности» от России и ряда «государств-поручителей», в которые потенциально могут войти США, Великобритания, Китай, Франция, Германия, Израиль и другие. Согласно копии предложений, которая позже попала в руки российской журналистки[95], украинская сторона призывала Путина встретиться с Зеленским и обсудить соглашение о прекращении войны.
В первые недели вторжения сообщения и изображения разрушений продолжали поступать к Зеленскому днём и ночью. Десятки погибших, среди них дети, — от кассетных бомб, которые россияне сбросили на жилые кварталы Харькова, второго по величине города Украины. Пятеро убиты, когда две ракеты попали в киевскую телебашню. На севере обстрелян детский сад в Сумской области — пятеро взрослых и двое детей убиты, десятки ранены. На юге убиты по меньшей мере четверо — авиационной бомбой в пригороде Мариуполя. Миномётный обстрел роддома возле столицы.
Однако на каждый отчёт о российских зверствах приходили сообщения об украинцах, удерживающих оборону. В Чернигове, к северо-востоку от Киева, вооружённые силы отбили атаку россиян на земле, захватили вражескую технику и первых военнопленных. Через два дня гражданское население сыграло решающую роль в защите юга Украины, выступая в роли корректировщиков для военных и направляя артиллерийский огонь по целям. Ещё через несколько дней, когда россияне приблизились к крупнейшей в Украине атомной электростанции в Энергодаре, на их пути встала толпа; люди останавливали танки украинскими флагами и импровизированными баррикадами. Похожие сцены разворачивались в южном Мелитополе, который россияне оккупировали в первые дни войны. Местные жители собирались на улицах города, скандировали захватчикам «Домой!» и «Валите прочь». Новости об этих противостояниях распространялись в соцсетях, каждая подрывала миф о непобедимости россиян — и поднимала моральный дух украинцев. Однако ни одно из первых сражений не имело большего значения для выживания Украины, чем битва за аэропорт в Гостомеле, недалеко от западной окраины Киева.
Отступление украинских войск из этого аэропорта в первый день вторжения выглядело решающей победой российских воздушно-десантных сил. Захватчикам оставалось лишь продержаться до прибытия подкрепления: с военных баз в России уже поднялись в воздух военно-транспортные самолёты с войсками и оружием, которые на следующий день должны были выступить на Киев. Однако они так и не прилетели.
Как только украинские силы отошли от аэропорта, их командование задействовало артиллерийские резервы для обстрела аэродрома с разных направлений, сделав невозможной посадку российских самолётов. Контрудар продолжался несколько дней, в нём участвовали разнородные отряды украинских сил без чёткого командования и слаженности. Помимо профессиональных военных подразделений — таких как 72-я механизированная бригада, применявшая в бою тяжёлые орудия, — к аэропорту прибыли нацгвардейцы, спецназовцы, полицейские, офицеры военной разведки, а также значительное количество гражданских добровольцев[96].
— Военная теория не учитывает обычных чуваков в спортивных штанах и с охотничьими ружьями, — прокомментировал генерал Залужный, наблюдавший за боем со своего командного пункта.
Один из помощников генерала нашёл в бункере телефонный номер жителя Гостомеля — приятель приятеля; тот согласился подобраться ближе к аэропорту, смотреть, куда летят украинские снаряды, и по телефону корректировать стрельбу. Десятки вражеских парашютистов нашли смерть в бою за аэродром, их тела валялись среди обгоревших обломков вертолётов.
Мужество гражданских, проявленное в этом сражении — и во многих других по всей Украине, — вскрыло для руководства в Киеве один из фундаментальных изъянов российского военного плана. Путин рассчитывал, что хотя бы часть украинского общества будет встречать россиян как освободителей или останется в стороне и не станет мешать оккупации.
— Мы ожидали, что нас будут встречать цветами[97], — признался позже один российский генерал.
Вместо этого огромное количество обычных украинцев подключалось к сопротивлению, как только могло, часто рискуя собственной жизнью и не имея никакой подготовки. В Киеве и многих других городах перед военкоматами выстроились длинные очереди — люди откликались на призыв Зеленского записываться в армию.
— У нас бабушки заливали «коктейли Молотова», — рассказывал министр обороны Алексей Резников. — А внуки были готовы эти коктейли бросать[98].
Один из видов вооружённых сил, известный как силы территориальной обороны, отчитался о ста тысячах новобранцев, принятых за первые десять дней вторжения.
На многих участках фронта россияне оказались в меньшинстве. Неспособность захватить контроль хотя бы над одним аэропортом вблизи Киева заставила захватчиков прибегнуть к непродуманной стратегии — наземному штурму с целью разгромить оборону Киева. На пятый день вторжения, 28 февраля, коммерческие спутники зафиксировали большую колонну российской военной техники, двигавшуюся из Беларуси на юг, к Киеву. Колонна имела более шестидесяти километров в длину и тысячи боевых машин — прицепная артиллерия и зенитные комплексы, танки и бронетранспортёры, автоцистерны с топливом и полевые госпитали. Стальная военная машина двигалась вперёд цепью, тянувшейся за горизонт. Новости о колонне заставили многих поверить, что Киев скоро будет окружён. Генерал Залужный воспринимал это иначе. Колонна направлялась в его ловушку.
Чтобы замедлить продвижение врага, украинцы взорвали главный мост через реку Ирпень, протекающую вдоль западной окраины Киева, и устроили серию подрывов на дамбе городского водохранилища; вода из него затопила берега Ирпеня и создала на пути колонны непроходимые болота. Российские формирования продолжали двигаться с севера, но вскоре у танков и бронемашин стало заканчиваться топливо, и они образовали длиннейшую цепь удобных мишеней на шоссе севернее Киева. Для Залужного это был переломный момент.
— Что бы ни случилось дальше, — сказал генерал, — наш план сработал.
Мобильные группы украинского спецназа пешком подкрадывались к колонне, выпускали ракеты из переносных противотанковых комплексов и исчезали в лесополосе. Погода им благоприятствовала. В конце февраля земля не промёрзла полностью, и российские танки не могли легко съезжать с шоссе и продвигаться по полям и лесам. Те, кто пытался, обычно застревали в болоте; другие машины были вынуждены либо вытаскивать застрявшего товарища, либо бросать его. Украинские боевые дроны «Байрактары», купленные в Турции незадолго до вторжения, обстреливали ракетами российскую технику, ещё больше мешая её движению. Снятые с воздуха кадры ударов дронов распространялись в соцсетях и заметно поднимали моральный дух.
Генерал Залужный отслеживал операцию из бункера и не мог поверить в масштабы российского провала. Он изучал письменные труды своего противника, генерала Валерия Герасимова, главнокомандующего вооружёнными силами России, который был на семнадцать лет старше Залужного. Украинский главнокомандующий даже держал экземпляр избранных работ Герасимова в своём кабинете.
— Он чрезвычайно умен, и мои ожидания от него были грандиозными, — рассказал мне Залужный. — Я вырос на российской военной доктрине и до сих пор считаю, что вся военная наука собрана в России.
Однако россияне воевали не так, как он ожидал. Главной ошибкой захватчиков был недостаток воображения, неспособность адаптироваться к изменениям на поле боя. Российская система управления до сих пор наследовала советскую модель, в которой отсутствует культура инициативы среди младшего офицерского состава. Они делали только то, что им приказывали, и получали выговоры за несанкционированные действия. Столкнувшись с неожиданно упорным сопротивлением и не имея возможности пополнить запасы, россияне не отступили и не прибегли к какому-либо иному подходу, как того требовали условия войны.
— Они просто согнали солдат в кучу, на смерть, — подытоживал Залужный. — Выбрали сценарий, который устраивал меня больше всего.
Мысль о том, что Украина может устоять перед нашествием, вскоре перестала казаться важнейшим союзникам Зеленского бредовой. В начале марта лидеры США и НАТО осознали, что российская армия не так могущественна, как считалось. Элитных спецназовцев из путинских воздушно-десантных войск косили по всем окрестностям Киева. Потери среди десантников росли с такой скоростью, что вести сколько-нибудь надёжный подсчёт стало трудно. Официальные цифры российского Министерства обороны называли почти пятьсот убитых солдат и более полутора тысяч раненых за первые десять дней вторжения — тревожная величина по меркам современной войны. Независимые оценки называли цифры как минимум на порядок выше: в частности, за первую неделю войны были потеряны тысячи солдат, сотни бронемашин и десятки летательных аппаратов[99].
Военное руководство западных столиц внимательно следило за боями, внося коррективы в своё понимание российской угрозы. Залужный из помещений бункера поддерживал тесную связь со своим американским коллегой, генералом Марком Милли, председателем Объединённого комитета начальников штабов. По стечению обстоятельств примерно в это время Милли назначили нового переводчика, и переводы телефонных разговоров стали корявыми и путаными, создавая между двумя командующими пространство для недопонимания. Когда они пытались разрабатывать стратегию и обменивались разведданными, некоторые замечания Милли казались Залужному оскорбительными.
— Милли всё ставил и ставил наводящие вопросы о том, не планирую ли я где-нибудь эвакуироваться, — вспоминал он. — Я ответил: «Я вас не понимаю».
Залужный командовал армейскими подразделениями против наступления России с 2014 года, с тех пор как Путин отправил свои войска оккупировать Крым и захватить часть востока Украины. Для Залужного война длилась уже восемь лет.
— Просто теперь она расширилась, — объяснил он Милли. — Я не сбежал тогда и не собираюсь бежать сейчас. Мы будем сражаться до конца.
(Представитель властей США, участвовавший в этих телефонных разговорах, говорил мне, что Залужный выразился даже жёстче, сказав что-то вроде: «Я умру здесь. Я готов умереть».)
Когда они обсуждали битву за Гостомель и в целом неспособность россиян взять Киев менее чем за неделю, Милли не приписывал этот успех хитроумному украинскому планированию. Он считал это скорее военным чудом.
— Он сказал мне: «Сынок, тебе просто повезло».
Этот комментарий задел Залужного. Ряд непредсказуемых факторов, начиная с погоды, действительно сыграли на стороне Украины в битве за Киев. Однако оборона не сводилась к одному лишь везению. Залужный контролировал подготовку, разрабатывал стратегию и воплощал её в жизнь. Один из крайне важных аспектов его плана заключался в том, чтобы за несколько дней до вторжения переместить и скрыть системы противовоздушной обороны и военные летательные аппараты. Когда эти системы пережили первоначальный шквал ракет и авиабомб, российские военно-воздушные силы утратили шанс доминировать в небе. Теперь вторжение вступило в новую фазу, российские сухопутные подразделения приближались к окраинам Киева, и, чтобы выжить, Залужному требовалась помощь. Во время телефонного разговора с Милли 1 марта он объяснил, что без существенного притока американской поддержки украинские силы смогут продержаться лишь несколько недель.
— Через месяц, — добавил Залужный, — я паду.
Украина, в частности, нуждалась в самолётах. Украинские пилоты никогда не управляли самолётами НАТО, зато имели многолетний опыт полётов на МиГ-29 — советской машине, которую некоторые европейские страны до сих пор держали в составе своего флота. Польша согласилась передать эти истребители украинцам, если взамен США предоставят польским ВВС американские F-16. Администрация Байдена не одобрила эту договорённость. В США опасались эскалации, которая втянула бы НАТО в войну с Россией или спровоцировала бы Путина применить ядерное оружие в Украине. Милли также беспокоило то, что современные российские истребители смогут превзойти манёвренностью более старые польские МиГи; последние не предназначены для выполнения важнейших для Украины задач — обеспечения воздушного прикрытия своих войск и бомбардировки войск противника.
Пока Залужный по телефону снова и снова возвращался к вопросу истребителей, Милли настаивал, что у Украины достаточно самолётов. Залужный знал — это неправда.
— Я ему отвечаю: «Нет, генерал, если я говорю вам, что у меня осталось всего два бомбардировщика, значит, так оно и есть». А он мне: «Нет, по данным нашей разведки, у вас семьдесят самолётов».
Залужный потерял дар речи. Генералу нужно было воевать, а эти телефонные звонки отнимали драгоценные часы.
— Мне хотелось плюнуть на пол и закричать: «Всё, хватит диалогов!»
Американцы отказывались удовлетворять и запросы по другим видам тяжёлого вооружения, в частности по дальнобойной артиллерии, которая могла бы сравниться с артиллерией, применявшейся россиянами для обстрелов украинских городов с большого расстояния.
— Через месяц, — говорил Залужный, — нам срочно понадобятся новые боеприпасы и деньги. Я два-три раза спрашивал об этом Марка Милли, но понял, что разведка вводит его в заблуждение.
Положив трубку, Залужный осознал, что варианты у него заканчиваются. За первую неделю боёв россияне захватили около одной пятой территории Украины. Они окружили Мариуполь и Херсон на юге, а те города, которые взять не удалось — такие как Харьков на востоке и Чернигов на севере, — страдали от бесконечных обстрелов и воздушных бомбардировок. Линия фронта растянулась более чем на две с половиной тысячи километров, и вооружённые силы не удержат её без поставок оружия с Запада. Однако в момент отчаяния Залужный просто оборвал контакт со своим самым влиятельным союзником и отказался отвечать на его звонки.
— Я не знал, к кому ещё обратиться, кроме Зеленского.
На следующий день генерал покинул свой командный пост и отправился на автомобиле через Киев на встречу с президентом. Город выглядел покинутым. Более миллиона жителей бежали. На крупных перекрёстках и развилках дорог стояли блокпосты из бетонных плит и мешков с песком. Не всем из них хватило бы прочности, чтобы остановить вражеский танк, но, казалось, для бойцов-добровольцев в каждом районе было делом чести возводить эти баррикады и следить за ними, греться у костра, разведённого в металлической бочке, и вывешивать национальный флаг.
Сотрудники офиса приветствовали Залужного на Банковой как героя. Все их надежды на победу над россиянами были возложены на Вооружённые силы Украины — и вот перед ними их командующий, в камуфляже, наклоняет голову, чтобы пройти в бункерную дверь. Обычно охранники не позволяли делать внизу фотографии. Тем не менее некоторые помощники Зеленского попросили генерала сфотографироваться вместе в конференц-зале. Наконец все расселись друг напротив друга за лакированным деревянным столом, и Залужный рассказал президенту о своих разговорах с американцами и о решении прервать контакт с Милли.
— Президент воспринял это очень плохо, — рассказывал мне позже Залужный.
Так же плохо восприняли новость и некоторые помощники Зеленского, в частности отвечавшие за дипломатию; по их мнению, генерал ставил под угрозу отношения с важнейшим союзником Украины. Однако Залужный не отступал. Ему надоело просить американцев о помощи и взамен получать лекции о нуждах собственного войска. Президенту придётся найти другой способ обеспечить страну оружием для ведения войны.
— Через месяц, — сказал генерал Зеленскому, — нам конец. Значит, мы должны сделать что-то уже сейчас.
Из бункера Зеленский мог сделать не так уж много. Он уже обратился к мировым лидерам — по крайней мере к тем, с кем имел связь по защищённой линии. Президентской команде нужно было скорректировать свою тактику, сделать требования более настойчивыми и чёткими, даже если ради этого придётся пойти на дополнительный риск и нарушить правила дипломатического этикета. Для начала охрана президента должна была ослабить условия его бункерного заключения — чтобы Зеленский начал принимать гостей и лично встречаться с журналистами. Он должен был оставаться главной новостью и формировать общественное мнение о войне. Зеленскому нужно было достучаться не только до иностранных лидеров, но и до людей, которые этих лидеров избрали; он должен был склонить их на свою сторону и удержать их поддержку.
— Для нас война — реальность, но для миллионов людей по всему миру — всё ещё реалити-шоу, — говорил мне позже тогдашний министр иностранных дел Украины Дмитрий Кулеба[100]. — Не в смысле развлечения, просто это нечто, что видишь на экране.
В эпоху вирусных видео и бесконечной новостной ленты зрителю за тысячи километров от Украины легко почувствовать себя погружённым в её трагедии. По словам Кулебы, президент ставил перед собой цель поддерживать это состояние погружения как можно дольше у как можно большего числа людей по всему миру — и делать всё возможное, чтобы удерживать зрителей на своей стороне.
— Когда хочешь, чтобы кто-то по другую сторону экрана продолжал смотреть на тебя и тебе сочувствовать, нужно соблюдать определённые правила, — объяснял Кулеба. — Эти же правила работают везде: в маркетинговых стратегиях, в военных стратегиях. Ты должен побеждать, потому что люди любят победителей. Время от времени ты должен удивлять их чем-то значительным и неожиданным, ведь никому неинтересно наблюдать одно и то же, — продолжал министр. — В-третьих, тебе нужен конкретный персонаж, который будет ассоциироваться у зрителя с твоей историей и постоянно находиться у него перед глазами. В нашем случае это президент Зеленский. И последнее — тебе нужна хорошая история, которую ты будешь рассказывать. История о том, как меньшая нация даёт отпор большей нации-агрессору. О том, как плохие парни нападают на хороших, а хорошие побеждают. Вот что людям нравится.
Третьего марта, на следующий день после встречи с генералом Залужным в бункере, охрана Зеленского смягчилась, и помощникам президента разрешили организовать его первую с начала нашествия пресс-конференцию[101]. Корреспондентов из США, Германии, Израиля, Турции и других стран провезли микроавтобусами через лабиринт военных блокпостов и баррикад к заднему входу в Офис, где их тщательно обыскали. Коридоры внутри были тёмными, окна завешаны мешками с песком, и солдаты освещали фонариками путь к пресс-центру на первом этаже. Вскоре прибыл Зеленский с несколькими помощниками — все в типичной для военного времени одежде: футболках и флисовых куртках зелёного армейского цвета. Вместо того чтобы пройти к трибуне, президент взял стул и поставил его на расстоянии вытянутой руки от репортёров в первом ряду, чем вызвал тревожные взгляды охранников с автоматами.
Зеленский извинился за свой не слишком здоровый вид:
— Мы спим по три-четыре часа в сутки.
Однако, несмотря на бледность президента, настроение у него было приподнятое, и он удерживал внимание аудитории энергией и открытостью, которые застали некоторых присутствующих врасплох. Многие вопросы вызывали вспышки гнева — главным образом в адрес западных лидеров, отказавшихся предоставить Украине необходимое оружие.
— Сколько людей должно погибнуть, сколько рук, ног, голов должно быть оторвано, чтобы до вас достучаться?
С начала вторжения Зеленский ежедневно имел двадцать–тридцать телефонных разговоров с иностранными лидерами, преимущественно союзниками, и они по-прежнему отвергали его призыв ввести над Украиной бесполётную зону.
— Если у вас нет силы и мужества закрыть небо, дайте мне самолёты! — Он упомянул неопределённое соглашение с Польшей о поставке МиГ-29. — Дайте их нам!
Иногда тон ответов казался сварливым, даже злым. Но время официальной вежливости прошло. Чтобы выжить в войне, Зеленскому и его команде нужно было захватить и удерживать внимание мира, заставить как можно больше народов почувствовать нашествие так, как его чувствует Украина: как угрозу их жизни, их ценностям, их существованию как демократий. Мыслей и молитв о мужестве Киева было недостаточно. Иностранные правительства и, главное, их граждане должны были действовать, жертвовать — если не собственной кровью, то хотя бы одной-двумя удобствами. Методы, с помощью которых Зеленский будет доносить эти идеи, окажутся куда более утончёнными, чем мегафон, с которым Россия вышла на поле боя. На фронте пропаганды Украина сразу имела преимущества: она была жертвой несправедливости, а Россия — агрессором. Однако это не гарантировало того уровня поддержки, который был необходим Украине для продолжения борьбы. Прошлые войны показали, как мало значит на поле боя мировое сочувствие. За годы правления Путин устраивал ковровые бомбардировки Чечни и Сирии, вторгался в Грузию и аннексировал Крым, каждый раз вызывая волну международного отвращения и медиавнимания, которые неизбежно сходили на нет. У россиян не было причин ожидать в Украине иных результатов. Они считали своих противников шайкой самозванцев и клоунов. Однако просчитались. Зеленский и его команда, как продюсеры и артисты, понимали силу восприятия не хуже любого кремлёвского пропагандиста — а возможно, и лучше. За годы в шоу-бизнесе они научились вызывать эмоции, вдохновлять и захватывать аудиторию и видели в этом свою главную задачу; вероятно, самый эффективный способ поддержать героические усилия армии. Пока генерал Залужный сосредотачивался на поле боя, президент поставил себе целью давить на Запад в вопросе помощи, и эта синергия в их отношениях продлится долгие месяцы — пока между ними не появится трещина.
Пока же президент ещё не обрёл достаточной уверенности или опыта как лидер военного времени, чтобы пренебрегать решениями военного командования. Роль Зеленского касалась не столько самой войны, сколько её восприятия, и у него были таланты, чтобы справляться с этим хорошо. В то же время, казалось, он ценил возможность не только быть свидетелем истории, но и творить её. Многие из его помощников чувствовали то же самое; один признался мне, что испытывал своеобразное «мазохистское удовольствие» от жизни в бункере и от тех преимуществ, которые она давала, — быть причастным к событиям, меняющим мир. Зеленский редко говорил о таких чувствах. Однако он тоже находил удовлетворение в этом исключительном положении власти и влияния. Несмотря на опасность и стресс, разлуку с семьёй, тяжесть ответственности, которую он нёс, и ужасы, которые видел ежедневно, президент чувствовал себя привилегированным — даже счастливым — выполнять эту работу, предложенную ему судьбой. В самые тяжёлые дни она дарила ему глубокое чувство смысла, помогала ощущать себя живым.
— Моя жизнь сегодня прекрасна, — ответил Зеленский в конце пресс-конференции на вопрос о том, как он держится. — Я чувствую себя нужным.
Прошедшая неделя, хоть и жуткая и трагическая для президента и его страны, оказалась также самой захватывающей и наполненной смыслом в его жизни. Он не променял бы её ни на какой комфорт и безопасность своей прежней жизни кинозвёзды.
— Мне кажется, главный смысл жизни — в том, что ты нужен, что ты не какая-то пустота, которая просто дышит, ходит и ест. Жить, знать, что определённые вещи зависят от того, что ты живёшь, и чувствовать, что твоя жизнь важна для других.