В начале сентября, после нескольких месяцев дебатов, подготовки и планирования, украинский контрнаступ начался — не на юге, как настаивал генерал Залужный, а на северо-востоке, в Харьковской области. Президент добился своего. Ещё совсем недавно он позволял командовать на поле боя военным, теперь же был достаточно уверен в собственных способностях верховного главнокомандующего и вмешивался в критические вопросы военной стратегии. Зеленский, в конце концов, решил отменить решение главы Вооружённых сил и приказал приступать к операции. Он доверил вести наступление на северо-востоке второму по рангу офицеру Украины, генерал-полковнику Александру Сырскому[305].
Сырский — стройный стоический мужчина с высоким лбом, очень собранный, из-за чего всегда казался начеку, — в марте сыграл важную роль в обороне Киева. До вторжения президент рассматривал Сырского как кандидата возглавить Вооружённые силы Украины, но выбрал более молодого и харизматичного Залужного. Теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, Сырский получил шанс командовать крупнейшим контрнаступлением войны — и не разочаровал. 6 сентября сухопутные войска под его командованием прорвали российские линии обороны вокруг Харькова и за считанные дни вернули контроль над сотнями городков и сёл. В некоторых, по рассказам местных жителей, российские солдаты бросали оружие, переодевались в гражданскую одежду и пытались бежать на украденных автомобилях или велосипедах. Этот разгром пробил ещё одну огромную дыру в имидже России как мощного военного государства. Министерство обороны в Москве было вынуждено объявить «организованную переброску войск»[306] из-под Харькова — словесная ширма, которая едва прикрывала позор их отступления.
Не прошло и недели с начала Харьковского наступления, Сырский с войсками ещё оттеснял россиян на восток и пытался окружить остатки их группировки, — а президент Зеленский уже посетил освобождённый Изюм, который был важной логистической базой врага. Охрана президента организовывала самые опасные части поездки в условиях полной секретности. Вдалеке раздавались взрывы, а Зеленский на центральной площади Изюма призвал почтить погибших в контрнаступлении воинов минутой молчания. В течение всей церемонии и большую часть визита рядом с президентом оставался генерал Сырский, и по военным рядам поползли слухи, что вскоре его повысят до главной военной должности в стране.
Генерала Залужного не было ни на одном кадре телемарафона из освобождённых городов Харьковщины. Он вернулся в свой командный центр и координировал наступление на южном фронте, которое продвигалось мучительно медленно и с огромными потерями. Некоторые помощники и союзники Залужного ещё долго жаловались, что северо-восточное наступление под руководством генерала Сырского, несмотря на безусловную территориальную и моральную ценность, было преждевременным. Кто-то утверждал, что это наступление отвлекает слишком много сил от одновременного продвижения на южном фронте, отодвигая более важную награду — Крым — ещё дальше. Однако на Банковой никто не сомневался, что президент был прав, приказывая ударить в направлении Харькова, а Залужный ошибался, сопротивляясь этому.
Вернувшись в Киев в середине сентября, Зеленский с командой начали использовать свои успехи на поле боя, чтобы ещё настойчивее просить о военной помощи.
— Сейчас это очень важно — темп, — сказал президент в одном из тогдашних вечерних обращений. — Темп предоставления помощи Украине должен соответствовать темпу нашего движения[307].
Министру обороны Алексею Резникову теперь стало легче обеспечивать передовую оружием с Запада. Через два дня после начала Харьковского наступления Белый дом проинформировал Конгресс о намерении выделить дополнительно 2,2 миллиарда долларов на «долгосрочные инвестиции» в оборону против России[308]. Таким образом, общая сумма военной помощи США Украине от администрации Байдена достигла более 15 миллиардов. В течение следующих шести месяцев эта сумма увеличится вдвое, поскольку союзники Зеленского увидят, что иностранная помощь не просто позволяет Украине продержаться ещё немного, затягивая войну. Эта помощь ускоряла приближение поражения России, которое теперь казалось самым вероятным исходом войны.
— На психологическом уровне в нашу модель выживания заложено стремление становиться на сторону победителя, — сказал мне Резников через несколько дней после того, как Зеленский поднял флаг над Изюмом. — Сегодня мы демонстрируем миру ответ на главный вопрос: можно ли победить россиян? Да, можно. И я бы добавил — нужно!
Успех контрнаступления поразил и возмутил журналистов-комментаторов в Москве. Даже преданные Кремлю пропагандисты начали считать, что официальная позиция российского государственного телевидения — «специальная военная операция» Путина идёт по плану в направлении победы России — не выдерживает критики.
— Последние дни нам нанесли очень уязвимый психологический удар[309], — признался один из них на телевизионном ток-шоу во время украинского наступления.
Президент Путин сначала пытался игнорировать катастрофу. Пока его войска бросали оружие и бежали, он праздновал день рождения Москвы — открывал 10 сентября гигантское колесо обозрения на ВДНХ. Вскоре двигатель колеса сломался, и несколько десятков пассажиров зависли в воздухе — идеальный образ российской дисфункции.
Российские генералы и сторонники войны ещё до украинского контрнаступления умоляли Путина начать мобилизацию пригодных к службе мужчин. Армия, которая на момент вторжения в Украину насчитывала примерно двести тысяч солдат, с февраля понесла такие потери, что ни за что не смогла бы удерживать оккупированные Россией территории — а тем более продвигаться дальше. Кремль месяцами не признавал необходимости мобилизации. В начале вторжения Путин в телевизионном обращении пообещал, что на войну в Украину не отправят ни одного призывника. Однако 21 сентября, через две недели после поражения российской обороны под Харьковом, Путин нарушил обещание и призвал триста тысяч военнообязанных. Это стало первой мобилизацией в России со времён Второй мировой войны. Речь Путина в тот день содержала очередные угрозы применения ядерного оружия. Только на этот раз он почувствовал необходимость добавить:
— Это не блеф.
Через несколько дней Путин объявил о намерении аннексировать четыре области на востоке и юге Украины.
— Хочу, чтобы меня услышали киевская власть и её реальные хозяева на Западе, чтобы это запомнили все, — сказал он в речи в Кремле. — Люди, живущие в Луганске и Донецке, Херсоне и Запорожье, становятся нашими гражданами. Навсегда[310].
На первый взгляд это заявление казалось смешным. Российские войска не имели полного контроля над регионами, которые Путин объявил своими. На оккупированных территориях чиновников, лояльных Кремлю, убивали на каждом шагу[311]. Одному подсыпали в еду отравляющее вещество нервно-паралитического действия, и он потребовал медицинской эвакуации в Россию. Другого застрелили на улицах Херсона. Тело третьего, как сообщили, нашли на полу в его доме в том же городе; рядом лежала девушка погибшего, едва живая, и истекала кровью от ножевого ранения в шею. В целом украинские агенты совершили более десятка нападений на назначенных россиянами чиновников, самым любимым методом был подрыв авто.
На объявление Путина о аннексии этих областей Зеленский ответил выстрелом на дипломатическом фронте. В тот же день подписал официальную заявку на вступление в НАТО. Документ не имел немедленного эффекта; НАТО всё ещё не планировало принимать Украину в ближайшее время. Однако этот жест показал, что Зеленский больше не будет предлагать украинский нейтралитет как уступку россиянам в обмен на мир. И в тот же день подкрепил своё намерение указом президента № 679, который исключал любые дальнейшие переговоры с Путиным[312].
— Он для нашей страны сегодня — это объединённый образ террориста, — прокомментировал Зеленский. — О чём с ним говорить?[313]
Однако какую бы ярость ни испытывал Зеленский к Путину в те минуты, она его не ослепляла. В это время в стратегически важном городе Лиман украинские силы окружили группировку россиян, несколько тысяч солдат. Эта блокада напоминала один из самых кровавых эпизодов войны — Иловайский котёл, когда летом 2014 года расстреляли сотни украинских военных во время попытки отступить из окружения россиян. Восемь лет спустя роли поменялись, и Вооружённые силы Украины получили шанс отомстить россиянам за ту варварскую резню[314]. Зеленский ощущал соблазн.
— Не говорю, что не хочу отомстить. Мы все это ощущаем, ненависть к этим солдатам. Не буду вам лгать.
Мы всех их ненавидим, — рассказывал он мне позже. — Война заставляет принимать самые сложные решения, и россияне сделали нечестный выбор, когда безжалостно косили наших ребят. На этот раз победителями были мы, и мы не стреляли россиянам в спину. Предложили им сдаться, и многие сдались, приличное количество.
Если жители Кремля восприняли это как признак нерешительности Киева, то Зеленский вскоре их исправил. Рано утром 8 октября — на следующий день после семидесятого дня рождения Путина — на Крымский мост, главный путь для поездов и автомобилей с территории России в Крым, въехал грузовик доставки, начинённый взрывчаткой. Взрыв, произошедший в 06:07 утра, вызвал катастрофические разрушения. Два пролёта моста обрушились в воду, а от мощной ударной волны загорелось топливо в цистернах грузового поезда, который в это время пересекал мост. Пожар бушевал весь день, напуганные жители Крыма выстроились в очереди на другой стороне моста, пытаясь бежать. Во время вторжения мост служил важной линией снабжения для российских войск, что делало его приоритетной целью для украинских сил специального назначения. Ценность моста как символа добавляла атаке драматичности. На церемонии его открытия в 2018 году Путин назвал строительство моста «чудом». Он был высшим достижением путинского имперского проекта в Украине. Теперь же на глазах всего мира украинцы его взорвали[315].
Атака на Крымский мост безумно разозлила Путина, и с приходом холодных осенних дней его тактика стала ещё более агрессивной. В день взрыва Путин назначил нового командующего российскими силами в Украине — генерала Сергея Суровикина, военного преступника, который более двадцати лет продвигался по службе под руководством Путина благодаря смеси тупой преданности и безграничной жестокости. Самая тёмная страница в его карьере развернулась в Сирии, где Суровикин в 2017 году командовал российской воздушной кампанией. По его приказу бомбардировщики и истребители систематически атаковали жилые районы, чтобы сломить их сопротивление союзному Кремлю режиму в Дамаске. В знак благодарности Путин в декабре того же года повесил Суровикину на грудь заветную медаль «Герой России», а российские государственные СМИ начали с восторгом называть его «генерал Армагеддон».
Пять лет спустя в Украине он применил российскую тактику, отточенную им в Идлибе и Алеппо. И снова российские самолёты — вопиющее нарушение законов войны — начали запускать ракеты по гражданской инфраструктуре, целиться по электростанциям и подстанциям, по коммунальным предприятиям, обеспечивающим теплом городские дома. Очевидной целью было заставить украинцев подчиниться, заморозив и напугав их, создав новую волну беженцев, которая достигнет границ Европейского Союза в начале зимы. Первой реакцией на Банковой стало напряжённое предчувствие беды — ведь в президентских кабинетах начало мигать свет, охладились батареи, а в туалетах из кранов исчезла вода.
Зеленский не стонал. В конце октября записал видеопослание во дворе перед Офисом, на фоне тёмных окон и фонарей. На прошлой неделе по крупнейшим городам Украины ударило как минимум сорок крылатых ракет и шестнадцать боевых дронов. Атаки, направленные преимущественно на электросети, оставили без электричества более миллиона украинских домов и заставили правительство с наступлением зимы прибегнуть к нормированию коммунальных услуг. Однако президент призвал лишь усиливать сопротивление. На земле рядом с Зеленским лежали остатки иранского боевого дрона «Шахед-136», который Россия использовала во время последней волны ударов. Характерный звук, который издавали эти дроны — словно мопед газует и падает с неба, — вскоре стал символом новой фазы войны: рёва сирены, от которого украинцы просыпались в темноте и гадали, не попадёт ли снаряд прямо в их дом. Стоя рядом с таким аппаратом, Зеленский отметил, что эта форма зла — не что-то принципиально новое. С начала вторжения Россия нанесла четыре с половиной тысячи ракетных ударов и восемь тысяч авиационных налётов.
— Нас не сломают обстрелы[316], — сказал он. — Страшнее вражеских ракет в нашем небе — услышать вражеский гимн на нашей земле. Нас не испугает темнота. Самые тёмные времена для нас — не без света, а без воли.
В начале сентября между офисом Зеленского и россиянами остался лишь один активный и продуктивный канал переговоров — он касался военнопленных. На тот момент в Украину вернули почти тысячу пленников, и тихо, без огласки, продолжали прилагать усилия, чтобы вернуть остальных; эти переговоры не прекращались даже в самые ужасные дни войны, когда становилось известно о зверских убийствах, когда бомбили мирное население.
— Президент поставил цель вернуть всех как можно скорее, — говорил Андрей Ермак, который контролировал переговоры.
Даже если это означало обмен на россиян, подозреваемых в военных преступлениях, Зеленский настаивал продолжать договариваться. Задача была адской, так как противоположные стороны спорили относительно списков имён и относительной ценности каждого пленного. Окончательное согласование с российской стороны иногда доходило до Путина, и тот порой решал сорвать обмен, который готовился месяцами.
— Обмены всегда были под угрозой, — рассказывал мне Ермак. — Всегда висели на волоске.
Самый грандиозный случай совпал с контрнаступлением и поэтому чуть не сорвался. Даже прорывая оборону врага и оставляя на дорогах и полях вокруг Харькова множество трупов российских военнослужащих, украинцы продолжали искать способ освободить самых ценных пленников России. В списке были сотни последних защитников Мариуполя, которые сдались в середине мая. Всё это время россияне угрожали устроить над пленными на «Азовстали» офицерами показательный суд, и Зеленский боялся, что всё закончится их публичной казнью. Вместо этого пленников всё лето держали в переполненных лагерях, систематически били, морили голодом и пытали. Взрыв в конце июля в российском лагере в оккупированной Еленовке убил пятьдесят три военнопленных, ранил как минимум семьдесят пять — и добавил отчаянного чувства срочности украинским усилиям по возвращению остальных домой.
Самой ценной козырной картой Зеленского оказался его бывший соперник Виктор Медведчук, которого украинцы, поймав, уже около пяти месяцев держали в тайном месте. Он не имел очевидной стратегической ценности для россиян. Все их реальные надежды посадить Медведчука вместо Зеленского развеялись в марте вместе с идеей захвата Киева. Политическую партию Медведчука запретили, его телеканалы закрыли. Однако Путин всё ещё относился к Медведчуку как к своему другу, и за его свободу россияне были готовы отдать почти кого угодно. В начале сентября они даже согласились освободить командиров полка «Азов», захват которых на металлургическом заводе в Мариуполе стал одной из немногих показательных побед Москвы в этой войне — и крайне ценным достижением для пропаганды. Государственное телевидение России изображало полк «Азов» бандой сатанистов и неонацистов. Говоря о «денацификации» Украины, Путин имел в виду прежде всего уничтожение полка «Азов». Но был готов отпустить их домой в обмен на Медведчука.
На рассвете 21 сентября Ермак получил сообщение от ГУР — украинской военной разведки — о том, что обмен начался. Медведчука переправили через границу в Польшу, где он в аэропорту ждал освобождения. Пятеро самых ценных заложников России, включая командира полка «Азов» Дениса Прокопенко, вскоре приземлились в столице Турции Анкаре. Всё утро Ермак проверял телефон в ожидании новостей. Знал, что украинское наступление вокруг Харькова разозлило Путина, так же как и окружение российских войск под Лиманом. Речь Путина с объявлением мобилизации трёхсот тысяч российских призывников вышла в эфир именно тогда, когда происходил процесс обмена пленными, и Ермак опасался, что Кремль в любой момент всё отменит. Проходили часы; представители Украины — глава ГУР Кирилл Буданов и министр внутренних дел Денис Монастырский — требовали увидеть пленников на борту самолёта, доставившего их в Анкару. На фото, которое прислали на Банковую, пленники выглядели жалко: формы на исхудавших телах висели, рты заклеены скотчем. Но они были живы, и Ермак вскоре сообщил новость в соцсетях: «Наши герои свободны». В целом россияне освободили 215 пленников, в том числе 108 бойцов полка «Азов», в обмен на 55 пленных, которых удерживала Украина, среди них — Медведчук.
Новость вызвала новую волну возмущения среди российских политических экспертов и военных блогеров. В последующие дни в России вспыхнули протесты против мобилизации, а российские комментаторы кипели от злости из-за освобождения командиров «Азова». Это поражение, случившееся так скоро после потери Харьковщины и окружения российских сил в Лимане, казалось московским милитаристам невыносимым. Бывший офицер ФСБ Игорь Гиркин, который в 2014 году возглавлял передовой отряд российских захватнических сил на Донбассе, назвал обмен пленными «абсолютной глупостью» и вредительством[317]. «Знаете, какой вид это имеет? — написал Гиркин. — Вот какой: вышли к народу, призвали „стоять за русскую землю“, а затем тем, кто откликнулся, насрали прямо на голову».
В Украине люди праздновали обмен пленными как триумф, который будет поднимать моральный дух в самые тёмные дни зимы. В России это выставило Путина слабым, нечестным относительно своих мотивов и равнодушным к жертвам российских военных, тогда как Зеленский продемонстрировал преданность своим войскам и способность переиграть россиян за столом переговоров. Казалось, в войне произошёл новый поворот. На фасаде Киевского городского совета много месяцев висел баннер «Free Mariupol Defenders». Тысячи защитников всё ещё находились в российском плену. Тем не менее Зеленский выполнил обещание спасти жизни их командиров, а вскоре сотни других пленников вернутся домой в результате обменов под контролем Ермака. Даже критики президента аплодировали этому успеху, а когда пыль над полем боя на Харьковщине осела, решение Зеленского о контрнаступлении стало казаться верным. Победу Украины в битве за Киев многие наблюдатели по-прежнему считали военным чудом. Однако битва за Харьков показала, что Украина, оснащённая оружием и разведданными с Запада, может противостоять вооружённым силам России и потенциально победить их.
Однако среди высших военных аплодировали не все. Старшие офицеры продолжали жаловаться, что Зеленский с командой отвлекли ресурсы с южного фронта, задержав крайне важный наступление в направлении Крыма. Кто-то считал, что участие генерала Сырского в руководстве Харьковским наступлением — проявление карьеризма и нарушение субординации. Казалось, что офис президента готовит Сырского к полному командованию Вооружёнными силами: организует для него интервью, предоставляет много эфирного времени в телемарафоне. Между тем генерала Залужного держали подальше от зрительских глаз, запрещали ему ездить на передовую или свободно общаться с войсками на публике. Под давлением оказался и его помощник, полковник Носков. Офис президента подталкивал Залужного уволить Носкова, а Служба безопасности Украины (СБУ) устроила ему допрос и проверила на полиграфе. Агенты СБУ расспрашивали полковника о его связях с политическими оппонентами Зеленского и российскими спецслужбами. Обвинений предъявлено не было, но такое пристальное внимание со стороны спецслужб заставило Носкова держаться в тени. Он больше не появлялся рядом с Залужным во время его встреч или видеозвонков с президентом.
— Я отошёл в сторону, за пределы кадра, — сказал мне полковник.
В ответ на вопрос о взаимоотношениях с Залужным президент продолжал отрицать любые намерения уволить главнокомандующего. Однако для военных и близкого окружения Зеленского конфликт между ним и генералом был секретом Полишинеля. Давний друг президента Юрий Тыра услышал об этом от военных, когда снабжал их припасами и организовывал концерты на передовой. Я приехал к нему домой поздним вечером в ноябре, Тыра тогда готовил показ очередного комедийного шоу на Донбассе. Из-за последних ракетных ударов россиян в районе под Киевом, где жил Тыра, не было ни электричества, ни мобильной связи, а грохот дизель-генератора возле дома заглушал все звуки, поэтому мне пришлось минут двадцать стучать в ворота. Наконец Тыра появился на подъездной дорожке и пригласил меня в захламлённый гараж. Здесь горой возвышались ящики с гуманитарной помощью и снаряжением, коробки с инструментами, пепельницы, переполненные окурками. В гараже в ожидании ремонта стояла разбитая скорая помощь, стены были покрыты благодарностями от многочисленных воинских частей. Самые старые были ещё с времён комедийных выступлений, которые в 2014 году Тыра помогал организовывать Зеленскому в зоне боевых действий — и которые помогли убедить его баллотироваться в президенты. Казалось, это было в прошлой жизни, сказал Тыра. Тогда военнослужащие бежали обниматься с Зеленским, пытались нести его на плечах. Теперь же солдаты уважали решение Зеленского остаться и управлять страной, ведущей войну. Однако слухи о его конфликте с генералом Залужным заставили многих офицеров усомниться в намерениях президента, и из-за этого Тыра оказался в сложном положении.
— Народ там постоянно меня спрашивает: ты с президентом или с Залужным? — рассказал он. — То есть либо, либо.
В этом соревновании за популярность Зеленский преимущества не имел — по крайней мере среди мужчин и женщин, сражавшихся на фронте. Там, по словам Тиры, генерала любили и уважали настолько, что ни одному политику и не снилось. Для имиджмейкеров на Банковой «самое страшное то, что молодёжь — за Залужного. Лучшие и самые талантливые — за него». Офис президента почти никак не мог этому помочь. Решение уволить генерала или как-то ещё подрезать ему крылья было бы неразумным, сказал Тыра, так как армия восстала бы на защиту командира.
— Худшее может начаться, когда война будет позади, — предупредил Тыра. — Запомни моё слово. Поднимется огромный срач: а можно ли было предотвратить войну, а не слишком ли много людей мы потеряли.
Пока в Украине продолжаются бои, эти споры не всплывут на поверхность. Однако, в конце концов, люди начнут требовать ответы.
— Вспыхнет свет, — сказал Тыра. — И собаки залают.