В начале ноября советник Белого дома по национальной безопасности Джейк Салливан прибыл на центральный железнодорожный вокзал Киева и в сопровождении бронированного кортежа направился на Банковую, на встречу с президентом Зеленским. Салливан приехал не с пустыми руками. Партия дронов, ракеты класса «земля–воздух», отремонтированные советские танки — всё это было частью пакета помощи стоимостью 400 миллионов долларов, о котором объявили во время визита Салливана[318]. Общая стоимость американской помощи с начала вторжения превысила 25 миллиардов. Однако администрация Байдена в Вашингтоне не была уверена, как долго сможет поддерживать поставки на таком уровне. На следующей неделе в США проходили промежуточные выборы, и республиканцы имели все шансы вернуть себе контроль над Конгрессом. Лидер республиканцев в Палате представителей Кевин Маккарти предупредил Украину — она не получит «открытого чека», по которому будет вести войну вечно. Политические лидеры не только в США, но и в значительной части Европы начали задумываться о том, когда же боевые действия прекратятся, как убедить Зеленского пойти на переговоры с Путиным, и не мешает ли уверенность Зеленского в способности Украины победить увидеть то, что возможности Запада предоставлять помощь не безграничны.

Указ № 679, который Зеленский издал месяц назад, обеспокоил некоторых западных союзников. В ответ на провозглашённую Кремлём аннексию четырёх областей Украины Зеленский наложил официальный запрет на любые переговоры с Владимиром Путиным.

— Он не знает, что такое достоинство и честность, — сказал Зеленский. — Поэтому мы готовы к диалогу с Россией, но уже с другим президентом России[319]. Это заявление, усиленное решением Совета нацбезопасности, перекрыло дипломатические пути, на которые до сих пор надеялось немало союзников Украины. В середине осени они начали убеждать Зеленского, чтобы он в своей риторике оставлял больше пространства для возможности закончить войну переговорами. В день визита Салливана министры иностранных дел семи крупнейших демократий мира выступили с совместным заявлением, в котором напомнили Зеленскому о необходимости сохранять «готовность к справедливому миру»[320].

Ту же фразу — «справедливый мир» — использовал и Салливан на встрече с президентом и его помощниками в Киеве, а также призвал их обдумать, чего именно такой мир потребует.

Однако Зеленский не имел особого желания говорить на эту тему. Первые месяцы вторжения, даже после Бучанской резни, он ещё верил, что Путина можно урезонить, что преступления российских военных от него, вероятно, скрывают. Эти иллюзии исчезли. После боевых успехов под Харьковом президент хотел продолжать вытеснять россиян с помощью военной силы. Он понимал, что его видение «справедливого мира» нынешние правители России не примут. Чтобы остановить войну, они должны были бы вывести войска со всех оккупированных территорий Украины, включая Крым. Должны были способствовать наказанию виновных в военных преступлениях против Украины. Путин и его военачальники никогда на это не пойдут, поэтому Зеленский не видел оснований для ведения мирных переговоров. К тому же он знал, что россиянам нельзя доверять — они не выполняют обещаний, данных за столом переговоров. Даже когда заявляют о заинтересованности в прекращении огня, их ракеты падают на мирные города, а военкоматы продолжают набирать новобранцев.

— Они продолжают собирать людей на погибель[321], — сказал Зеленский в вечернем обращении после встречи с Салливаном.

В знак очевидной уступки гостю президент использовал в речи фразу «справедливый мир». Однако закончил напоминанием о том, каким именно он видит этот мир:

— Мы помним о каждом уголке нашей страны. Мы освободим все наши города и сёла, что бы там ни планировали оккупанты для продолжения своего пребывания на украинской земле. Украина будет свободной. И вся наша граница будет восстановлена.

* * *

Через несколько дней Вооружённые силы Украины сделали важный шаг в этом направлении. Летом и в начале осени контрнаступление на южном фронте фрагментарно продвигалось согласно плану, который генерал Залужный разработал в консультациях с западными союзниками. Огромной ценой солдатских жизней украинцы возвращали себе контроль над небольшими городами и сёлами на северной окраине Херсонщины. Всё это время украинцы использовали современные артиллерийские системы и били из них через реку Днепр по российским линиям снабжения. Зеленский приветствовал эти удары с какой-то озорной радостью.

— Наши враги погибнут, — с улыбкой сказал он после одного успешного удара в начале ноября, — как роса на солнце или как российские переправы под ударами «Хаймарсов»[322].

На тот момент позиции россиян вокруг Херсона начали казаться непригодными для обороны даже их командованию в Москве. Вскоре они решили отступить. В видео, показанном на государственном телеканале России, Сергей Суровикин, более известный как генерал Армагеддон, неподвижно стоя возле карты боевых действий и держа в руке указку, сделал заявление. Он пояснил, что российские войска в Херсоне рискуют быть «полностью изолированными» и нуждаются в выводе.

— Понимаю, это очень непростое решение. В то же время мы сохраним самое важное — жизнь наших военнослужащих[323].

В такой «подарок» было трудно поверить. Зеленский с советниками заподозрили ловушку — вероятно, призванную отвлечь украинские войска с южного фронта или заманить их в западню. Херсон был единственным областным центром, который россияне смогли захватить с начала вторжения. С тех пор как Путин объявил, что Херсон станет частью России навсегда, прошло едва месяц. Путин угрожал «защищать» эту часть Украины как собственную, используя для этого все военные средства, включая ядерное оружие. Теперь Зеленский на глазах всего мира бросил россиянам вызов — а это и есть ответ Путина? Он свернёт войска и тихо даст им отступить? Никто на Банковой не верил.

— Враг не делает нам подарков[324], — предостерег Зеленский того вечера, призвав людей сдерживать эмоции.

Однако два дня спустя, когда Вооружённые силы Украины вошли в Херсон и подняли в центре города национальный флаг, вся страна бросилась праздновать. Если отступление россиян из Киева наполнило украинцев облегчением и укрепило их дух, а освобождение Харькова подарило реалистичную надежду, то это было что-то новое — очевидное доказательство того, что Украина может поставить россиян на колени. Центр Киева в тот вечер бурлил от радости: гудели клаксоны, люди на улицах размахивали национальными флагами. Первые месяцы войны в столице действовало неписаное правило — запрет массовых гуляний. Веселиться, когда другие города горят, было неприлично. Однако освобождение Херсона сломало это табу. Один из советников Зеленского пригласил меня вечером в ночной клуб неподалёку от Банковой. Внизу, в расположенном в подвале баре, мы увидели пару драг-квин, которые развлекали посетителей пением под караоке. Сначала медленно, но с каждой чаркой всё смелее, люди скидывали с плеч бремя войны, начинали танцевать и петь. Они радовались тому, что им повезло выжить — и больше не боялись это сглазить.

Некоторым, безусловно, было труднее избавиться от угнетённого настроения, чем другим, и в разговорах курящих на улице ощущался страх перед зимой. По слухам, Иран снова поставил России мощные дроны и баллистические ракеты. Из-за атак на электросети и системы центрального отопления люди боялись замерзнуть. Жители многоэтажек уже начали оставлять в лифтах запасы еды и воды — для тех, кто застрянет во время отключения электричества. Тем не менее стратегия россиян провалилась. Ни одного потока беженцев, спешащих покинуть страну с приближением зимы, не наблюдалось. Напротив, люди продолжали возвращаться из-за границы, желая присоединиться к атмосфере триумфа. В подвале бара это ощущалось едва ли не осязаемо.

— Украина — это я! — пели люди в толпе в зале караоке. — Мы — Украина!

* * *

Приглашение от офиса поступило на следующий день. «Подготовьтесь к поездке, — написал помощник президента в текстовом сообщении, — и возьмите зубную щетку». Он не раскрыл ни место назначения, ни способ передвижения, но догадаться было несложно. Всё поведение Зеленского с начала вторжения наводило на очевидные выводы: он захочет оказаться в Херсоне как можно скорее[325]. До самого нашего отъезда следующим вечером охранники уговаривали президента подождать. Россияне разрушили инфраструктуру города, оставив его без воды, электричества и тепла. Окрестности были усеяны минами. Правительственные здания — начинены растяжками. На трассе в Херсон взрывом обрушился мост, сделав его непроезжим.

Подозревали, что в Херсонской области всё ещё находились российские агенты и диверсанты, которые могли попытаться напасть на президентскую колонну, убить Зеленского или взять его в заложники. На центральной площади, где толпы людей праздновали освобождение, обеспечить безопасность президента было невозможно. Площадь находилась в пределах досягаемости российской артиллерии, а сверхзвуковая ракета с Чёрного моря долетела бы до Херсона за считанные минуты.

— Моя охрана была стопроцентно против, — говорил мне президент об этой поездке. — Это большой риск, и с моей стороны немного необдуманно.

Зачем же тогда ехать? Целью россиян в начале вторжения было убить или захватить Зеленского и обезглавить его правительство. Зачем давать им возможность нанести удар именно тогда, когда они сходят с ума от злости и унижения? Очевидный ответ — информационная война. Въехав в город, который Путин до сих пор называет своим, лидер Украины создаст пробоину в нарративах о завоеваниях и имперской славе, которыми российская пропаганда оправдывала войну. Визит Зеленского усилит позор россиян из-за отступления и укрепит волю украинцев к дальнейшей борьбе зимой. Кроме того, подорвёт доверие к ядерным угрозам Путина, ослабив последние претензии России на роль мировой сверхдержавы.

Однако Зеленский назвал мне не эти причины для поездки.

— Люди, — сказал он. — Люди девять месяцев прожили под оккупацией, без света, без ничего. Да, у них было два дня эйфории из-за возвращения в Украину. Но эти два дня прошли.

Вскоре перед ними встанет долгий путь к восстановлению, и большинство захочет вернуться к нормальной жизни гораздо быстрее, чем государство сможет это обеспечить.

— Они впадут в депрессию, и это будет очень тяжело. Я считаю своим долгом поехать туда и показать людям, что Украина вернулась, что она их поддерживает. Возможно, это придаст им сил, чтобы продержаться ещё несколько дней. Хотя я не уверен. Не питаю таких иллюзий.

* * *

Нам назначили встречу в воскресенье вечером в привычном месте — перед пожарной частью в центре. Когда мы с фотографом прибыли, в районе не было электричества. В окнах квартир мерцали свечи, а люди, выгуливавшие собак, подсвечивали тротуары телефонами. Даже Бессарабский рынок стоял в темноте, хотя внутри под светом электрических фонарей ещё продавали свежие фрукты, твёрдый сыр, соленья и сало. Проходя мимо этих лавок, мы, навьюченные бронежилетами и шлемами, купили в дорогу еды. «Возьмите что-нибудь перекусить, — предупредил помощник Зеленского в текстовом сообщении. — Такие поездки обычно очень неорганизованные».

О чёрном микроавтобусе этого нельзя было сказать — он приехал пунктуально, как договаривались, в 19:30, и провёз нас через военные блокпосты. Охранники были знакомыми, здания президентской резиденции — тоже, хотя отсутствие света придавало им призрачный вид. Из укреплённых огневых точек, спрятанных среди деревьев, выглядывали солдаты, в окнах кабинета Зеленского на четвёртом этаже мерцали огоньки фонариков.

— Документы есть? — спросил меня охранник. — Хорошо, тогда будем знать, что писать на твоей могиле, если отстанешь от колонны.

Товарищи-шутники расхохотались.

Когда наша автоколонна выехала из резиденции, улицы уже опустели, и мы без препятствий промчались через центр Киева. До комендантского часа оставалось время, но только смельчаки осмеливались ездить по центру во время отключений электричества, так как большинство светофоров не работало. У вокзала мы свернули на какие-то разбитые боковые дороги и ползли ими; позже фары выхватили из темноты группу солдат. Позади них, среди насыпей строительных материалов, на краю промышленной зоны, стоял поезд. Единственный свет падал из открытых дверей спального вагона, где ожидала улыбающаяся проводница в форме Укрзализницы. Помощники и сотрудники Зеленского ранее не видели журналистов в президентском поезде, и новшество их развеселило. Попросили лишь не фотографировать и не публиковать детали, позволяющие идентифицировать личный вагон президента.

— Это наш единственный вид транспорта, — объяснил один из помощников. — Если россияне его найдут, попадут прямо в яблочко.

Ночная поездка через всю Украину с севера на юг заняла девять часов. Рано утром подъехали к Николаеву; за окнами стоял туман, серая дымка окутывала деревья. С противоположной стороны поезда восходило солнце, разрисовывало небо розовыми полосами над влажной чернозёмной почвой, аккуратными квадратами полей, случайно изрезанными взрывами снарядов. Первая картина войны возникла на сельском полустанке, где на рельсах работали солдаты, грузили на платформы танки. Танки выглядели старинными, словно реликвии Второй мировой войны, а солдаты напоминали серьёзных мальчиков, карабкающихся по башням.

Скоро поезд остановился на запылённой территории, где были низкие гаражи и одноэтажные частные домики. Там ждало несколько десятков десантников, мы спрыгнули на землю и побежали мимо них к колонне микроавтобусов.

— Доброе утро, — поздоровался я с солдатом.

— Проходите быстрее, — услышал в ответ.

До освобождённого города, недоступного для железнодорожного транспорта, наша автоколонна ехала ещё час, хотя водители гнали со всех сил, вытесняя остальные машины на обочину. В одном городе впереди вырос грузовик-буксир, который с помощью крана убирал с трассы боевую машину; её обугленный и ржавый остов висел в воздухе. Наш водитель остановился, чтобы дать возможность грузчикам закончить работу, но по рации прозвучал нетерпеливый голос, торопящий на русском:

— Восстановите движение. Времени нет.

Подорванный мост на окрестностях Херсонщины заставил нас съехать с шоссе вниз, в пересохшее русло. Там сапёры проверяли землю металлоискателями, искали мины и неразорвавшиеся снаряды.

— Посмотрите, — сказал голос из рации водителя. — Разнесли карету скорой помощи.

Действительно, среди обломков моста лежал корпус кареты скорой, изуродованный и почерневший до неузнаваемости. В течение нескольких километров все дорожные знаки и здания были пробиты пулями, снарядами и шрапнелью — и вскоре стало ясно почему. Мы проезжали печально известную зону ожесточённых боёв под Чернобаевкой, возле аэропорта Херсона. Именно здесь остановили продвижение врага на юге. В полях вдоль дороги торчали десятки разбитых машин россиян — словно старые игрушки, выброшенные на пустырь. С тех страшных боёв прошли месяцы, но над разбросанными обломками всё ещё кружили вороны, ища мясо на костях.

Жителей Херсона о визите президента никто не предупреждал. Новость о его прибытии оставалась государственной тайной даже для военных офицеров региона. Однако по мерам безопасности, принятым утром у центральной площади, стало очевидно — готовится что-то исключительное. В последние два дня на площади собирались толпы людей, праздновавших освобождение Херсона: они рисовали на зданиях знак победы, фотографировались с украинскими военными, ошеломлённо бродившими по городу. Теперь полиция оградила площадь, позволив остаться на западном краю, возле кинотеатра, лишь нескольким десяткам людей. С противоположной стороны, перед областной радой, стояли свободными рядами солдаты с автоматами через плечо. Неподалёку ждали несколько высокопоставленных чиновников из Киева, они обнимались, делали селфи на фоне надписей на зданиях: «Слава Вооружённым силам Украины! Слава героям!». Помощница Зеленского Дария Заривна выросла в Херсоне и теперь едва сдерживала слёзы, глядя на украинские флаги, развевавшиеся над площадью.

— Я боялась, что больше никогда не увижу это место, — сказала она мне. — А вот мы здесь.

Через считанные минуты раздался первый взрыв, все замерли, выискивая снаряд в небе. Бахнуло снова. На этот раз ближе, звуковая волна ударила по зданиям. Кто-то предположил, что стреляет украинская артиллерия — скорее это было оптимистичное допущение. Россияне отступили на левый берег Днепра, который теперь обозначал линию фронта — примерно в полутора километрах отсюда. Взрывы не прекращались, но Зеленского это, похоже, не волновало, он спокойно ждал рядом со своим Land Cruiser. От шлема и бронежилета президент, как всегда, отказался. Солдаты на краю площади установили интернет-терминал Starlink, подключили спутниковую тарелку к дизель-генератору. Президент, заметив это, достал телефон и попросил пароль от Wi-Fi. Большинство людей вокруг Зеленского были вооружены автоматами, его же «оружием» оставался айфон последней модели, с помощью которого он вёл самую масштабную наземную информационную войну.

Скоро прибыли автобусы с прессой, десятки репортёров ринулись на площадь и выстроили камеры в ряд. Зеленский провёл церемонию быстро — не хотел раздражать охрану, оставаясь в пределах обстрела российской артиллерии дольше необходимого. Позже охрана сообщила президенту, что высоко над его головой — слишком высоко, чтобы кто-либо из нас смог заметить — всё время кружил разведывательный дрон противника, передавая изображение российским войскам на том берегу Днепра. Мы наблюдали, как Зеленский поднимает украинский флаг и поёт национальный гимн, прижав руку к сердцу, а затем шагает к телевизионным камерам, чтобы ответить на несколько вопросов репортёров. Первый вопрос оказался очень точным — это начало конца войны? — и Зеленский медленно повторил его перед камерами, чтобы выиграть время и обдумать ответ.

Победа в Херсоне, как и предыдущие успехи на поле боя, заставила многих союзников Зеленского задуматься, не настало ли время Украине возобновить мирный процесс, на этот раз с более-менее сильной позиции. Россияне, похоже, не против сесть за стол переговоров. Хотя их военные самолёты продолжали бомбить цели по всей Украине и разрушать гражданскую инфраструктуру, риторика России изменилась. Путин перестал называть представителей власти в Киеве «наркоманами» и «неонацистами», а в конце октября впервые упомянул их как своих «украинских партнёров»[326] — фраза, которую он не использовал даже задолго до вторжения. В тот же день один из ведущих командиров Путина сделал заметное заявление с комплиментом в адрес украинского лидера: «Зеленский, хоть и президент страны, враждебной сейчас к Российской Федерации, но всё же он твёрдый, уверенный в себе, прагматичный, симпатичный парень»[327], — сказал владелец частной военной компании «Вагнер» Евгений Пригожин.

Очевидное изменение тона не соответствовало непрерывным варварским действиям россиян. Наёмники Пригожина начали казнить дезертиров из своих рядов ударом кувалды по голове. В освобождённой Харьковщине следователи, расследовавшие военные преступления, находили доказательства массовых зверств россиян: массовые захоронения, фильтрационные лагеря, камеры пыток. Несмотря на утверждения пропаганды на российских телеканалах, решение оставить Херсон было не жестом доброй воли российских войск, а актом самосохранения. Тем не менее на Западе многие предпочитали видеть в этом возможность для установления мира. Даже генерал Марк Милли, один из самых влиятельных сторонников Украины в Вашингтоне, начал поощрять Зеленского и команду вернуться к процессу переговоров.

— Когда появляется возможность договориться, когда можно достичь мира, хватайтесь за неё! Ловите момент[328], — сказал Милли в речи в Нью-Йорке 9 ноября, в день объявления россиянами об отступлении из Херсона.

В подтверждение своей точки зрения Милли привёл пример Первой мировой войны, когда линия фронта годами двигалась туда-сюда, а в окопах Европы погибали миллионы. По оценкам Милли, число солдат, убитых в Украине с февраля, уже превысило сто тысяч с каждой стороны. Европейские лидеры соглашались с этими цифрами, хотя Украина по-прежнему скрывала от народа истинное количество погибших. Официальные данные о погибших озвучил в августе генерал Залужный: заявил, что Украина потеряла девять тысяч бойцов[329] — существенно заниженная цифра. В ответ на замечание Милли о возможности мира Залужный опубликовал на своей странице в Facebook необычно резкий пост: «Наша цель — освободить всю украинскую землю от российской оккупации. Мы не остановимся на этом пути ни при каких условиях. Украинские военные не примут никаких переговоров, соглашений или компромиссных решений. Условие для переговоров одно — Россия должна покинуть все захваченные территории»[330].

Зеленский чувствовал то же. Зачем останавливаться, когда разогнался и имеешь импульс двигаться дальше? От центральной площади Херсона до Крыма — около ста километров. Украинские войска дойдут туда за несколько дней — если Зеленский убедит Запад предоставить достаточно оружия для прорыва российской обороны.

— Это начало конца войны? — обратился президент к репортёрам на площади. — Вы видите нашу сильную армию. Мы шаг за шагом идём к освобождению нашей страны, ко всем временно оккупированным территориям.

Из возбуждённой толпы журналистов прозвучал вопрос:

— Что дальше?

— Не Москва, — с улыбкой ответил Зеленский. — Нас не интересуют территории другой страны. Нас интересует только деоккупация нашей страны, нашей территории.

Кроме того, сказал он, нет смысла вести переговоры с врагом, который говорит о мире, бомбя гражданских:

— Мы не верим России. Они обманывают весь мир. Поэтому мы идём дальше.

Слева от президента кто-то воскликнул:

— Слава Украине!

Хором ответили, в основном женщины:

— Героям слава!

Зеленский оглянулся и, несмотря на недовольство охраны, пошёл приветствовать толпу из нескольких сотен местных жителей, ринувшихся ему навстречу. Сзади подбежали репортёры, и президент оказался в давке, которую охрана не могла контролировать. Один из охранников с ужасом в глазах изучал лица в толпе, выискивая угрозу. Зеленский улыбнулся и помахал рукой:

— Как вы? — спросил он своих сторонников. — Всё хорошо?

* * *

Из центральной площади Херсона автоколонна доставила нас в подземный командный пункт, где Зеленский должен был встретиться с командирами южного фронта. Объект был скрыт под старым машиностроительным заводом, заваленным обломками и битым стеклом. Зеленский спустился к тяжёлым металлическим дверям — через такие же он ежедневно попадал в своё подземное убежище в Киеве. На этом сходство заканчивалось: здесь ничто не напоминало его хорошо оснащённое укрытие. Тёмный коридор, начинавшийся внизу лестницы, вывел нас через прачечную в помещение, плотно заставленное военными койками. Никто не строился и не отдавал честь приезжему главнокомандующему, никто не думал целое утро чистить общий туалет, где стены за унитазами были покрыты паутиной с мухами. Офицеры в основном оставались в своих комнатах, внимательно смотрели в мониторы и щёлкали по клавиатуре. Один солдат спал; через некоторое время он сел на кровать, натянул форму поверх тёплых кальсонов и пошёл работать. Зеленский прошёл мимо него, вошёл в столовую, где в пластиковых мисках и бумажных стаканчиках подавали обед: рис с рагу, колбасный суп и вчерашний хлеб. Как позже сказал мне Зеленский, если бы у него был выбор, он всегда предпочёл бы, чтобы солдаты видели в нём равного, а не правителя, поэтому он не считал отсутствие торжественности признаком неуважения. Это поощряло бойцов откровенно говорить о пережитых ужасах и о трудностях, которые ждут Херсон впереди.

Город освободили, но он оставался мишенью для россиян. Здесь осталось много их агентов, у которых было множество союзников среди местных жителей. Украинской службе безопасности теперь нужно выследить и допросить тех, кто работал на оккупантов. Многие полицейские, чиновники и работники коммунальных служб остались на своих местах и поддерживали жизнь города под контролем россиян. Некоторые учителя и руководители школ продолжали во время оккупации обучать детей. В первые месяцы вторжения Зеленский подписал закон, предусматривающий строгое наказание за пособничество оккупантам; в худших случаях за государственную измену преступникам грозило пожизненное заключение — и президент не собирался проявлять милосердие к тем, кого считал предателями.

— Они живут среди нас, — говорил мне он. — В квартирах, в подвалах, среди гражданских, и мы должны их выявить, ведь это огромный риск.

Пока генералы сосредоточились на задаче оттеснить россиян, Зеленский размышлял о другом аспекте войны. Он месяцами обещал освободить каждый квадратный километр Украины, включая весь Донбасс и Крым. Однако как политик он понимал, что военная победа в этих регионах станет началом куда более жесткой битвы. Отвоёванными землями нужно будет управлять, а для этого нужно заслужить доверие людей, которые там живут. В Херсоне это, возможно, будет не слишком сложно. Оккупация длилась около девяти месяцев, за это время россияне не успели сломать народное сопротивление. Местные жители продолжали бросать вызов оккупантам: прибегали к гражданскому неповиновению, открытым протестам, а в некоторых случаях — к насилию и убийствам. Когда в Херсон вернулись украинские войска, люди радостно их встречали, некоторые плакали от счастья и бросались обнимать солдат. Однако Зеленский не ожидал такого тёплого приёма во всех регионах, которые обещал освободить, особенно на оккупированном востоке Украины.

— Мне придётся с ними говорить, — отмечал он. — Это если предположить, что люди там готовы слушать.

В начале каденции президент пытался дотянуться за линию фронта и обратиться к ним: предлагал пенсии и государственные услуги, открывал дороги, чтобы люди могли покинуть оккупированные части Донбасса и посетить остальную Украину. Теперь, как он боялся, слишком поздно. Детей в этих регионах учили видеть в Киеве врага, а мужчин забирали в армию воевать вместе с россиянами. Самым молодым солдатам из оккупированного Донбасса, когда в 2014 году началась российская оккупация, было лишь десять лет — и с тех пор они постоянно видели, как украинские войска запускают по ним снаряды, убивают их друзей, разрушают их города.

— Они тоже погибают, — говорил Зеленский. — Когда их тела возвращают домой, говорят: «Смотрите, что сделали украинцы!».

Чтобы жители оккупированных регионов приняли Украину как родину, потребуются усилия, которые Зеленскому было трудно себе представить.

— Нужно будет менять этих людей, показать, что мы идём им навстречу, — говорил он. — Придётся покинуть собственную зону комфорта, из которой мы кричим: «Донбасс, слышишь нас?». Они могут нас не слышать. И просто спрашивать недостаточно. Нужно действовать, двигаться к ним ближе.

Если кто-то из них, в конечном счёте, откажется принять возвращение украинской власти или не поверит в добрые намерения руководства в Киеве, то, по мнению Зеленского, обвинять или наказывать этих людей было бы неправильно.

— Я бы не считал это предательством. Это пассивность. Украине нужно максимально активно прорываться к ним через информационные каналы.

Он хотел перекрыть поток российской пропаганды в эти регионы и направить туда собственную.

— Хотя опыт показывает, что пока мы там не присутствуем, прорваться не удаётся. Не можем до них дотянуться.

После последних успехов Украины на юге ожидалось, что до наступления зимы линия фронта почти не сдвинется, но президент не хотел, чтобы она застыла на месте. Поэтому сейчас в подземной столовой он доел всё, что было на тарелке, и пошёл в другую часть бункера, где несколько офицеров в комнате для совещаний подготовили брифинг о положении на фронте. Все должны были оставить телефоны снаружи, перед дверью. Внутри на стене висела актуальная карта поля боя, на ней — расположение противника за двумя опасными препятствиями, которые он планировал использовать как щит. Для продвижения с запада украинцам придётся переправляться через Днепр под шквалом артиллерийского и пулемётного огня. Продвигаясь с севера, они столкнутся с крупнейшей атомной электростанцией Украины, которую россияне оккупировали в начале марта. Реакторы теперь стояли на линии фронта, и Зеленский понимал, что наступление в том районе грозит ядерной катастрофой. Нужно было учитывать, что сделают россияне с этими реакторами при отступлении. Заминируют ли для взрыва? Как далеко распространится радиационное загрязнение в случае аварии на АЭС?

Такие вопросы больше не были для Зеленского новостью. Они мучили его месяцами, и он научился структурировать мысли вокруг дилемм, которые при нормальных условиях просто свели бы его с ума. Первый вопрос Зеленского всегда касался человеческих жизней: сколько мы потеряем, если выберем этот путь? С решением наступать на Херсон было так же.

— Мы могли бы идти на Херсон раньше, большими силами, — объяснял Зеленский. — Но понимали, сколько людей тогда погибнет. Вот почему выбрали другую тактику, и, слава Богу, она сработала. Не думаю, что это был какой-то гениальный ход с нашей стороны. Это была победа здравого смысла, победа мудрости над скоростью и амбициями.

* * *

Мы вернулись к президентскому поезду, когда солнце уже садилось. Локомотив с заведённым двигателем стоял вдалеке от ближайшей станции, вагоны были тёплыми и готовы к отправлению. Обратный путь в Киев займёт ещё как минимум девять часов. День прошёл в встречах, брифингах, церемониях, так что теперь президент мог отдохнуть и проветрить голову. Однако он предпочитал не оставлять в своём графике время для бездействия. Как только поезд тронулся, за мной пришёл помощник Зеленского и провёл к нему в частный вагон — через несколько вагонов с охранниками и сотрудниками офиса. В одном из купе на полке сидел Андрей Ермак и кричал в телефон — мобильная связь была слабой, а Ермак пытался донести что-то срочное до Генерального секретаря ООН. Перед входом на территорию Зеленского меня проверил охранник — провёл ладонью сверху вниз по телу, заклеил камеры на телефоне синей лентой. Помещение за спиной охранника имело типичный роскошный вид элитного отеля — деревянные панели, мягкий свет и золотистая фурнитура делали крошечное пространство ещё теснее, почти душным. Мои ожидания высокотехнологичного командного центра на колёсах не оправдались. Президент, одетый в привычный зелёный флисовый свитер, сидел с чашкой кофе за небольшим столом для переговоров, заваленным бумагами; все окна были закрыты рулонными шторами, к стене слева прижимался узкий диван.

Я сел напротив Зеленского, он взял в руки книгу в мягкой обложке и перелистывал страницы. Это был рассказ о жизни Гитлера и Сталина во времена Второй мировой войны, сравнительное исследование двух тиранов, которые сильнее всего мучили Украину. Зеленский ещё не успел её прочитать.

— Объём документов на моей должности отодвигает всю литературу в сторону, — пожаловался он.

Однако книги по истории и биографии давно стали спутниками Зеленского в поездках. С начала вторжения он уже успел прочитать биографию Уинстона Черчилля — исторической фигуры, с которой теперь чаще всего сравнивали Зеленского. Но ему не нравилось предположение, будто у него и Черчилля есть что-то общее.

— О нём говорят разное, — сухо заметил Зеленский, давая понять, что не может восхищаться Черчиллем из-за его репутации империалиста.

Зеленский предпочитал ассоциировать себя с другими представителями эпохи Черчилля — например, с любимым писателем Джорджем Оруэллом или с великим комиком, который в разгар Холокоста создавал сатиру на Гитлера.

— Я привёл пример Чарли Чаплина, — объяснил Зеленский, — как он во времена Второй мировой использовал информационное оружие для борьбы с фашизмом. Были такие люди, такие артисты, которые помогали обществу, — добавил он. — И их влияние часто оказывалось сильнее артиллерии.

Именно такого влияния Зеленский хотел достичь, к такому пантеону стремился присоединиться.

Когда поезд выехал из прифронтовых районов и немного набрал скорость, стало понятно, что цели Зеленского как лидера военного времени выходят далеко за пределы побед на поле боя. Он хотел изменить отношение украинцев к собственной роли в мире, к своему будущему — и к травмам прошлого.

Почти всю жизнь Зеленский говорил:

— У меня в душе нет никакой ненависти, вообще.

Он верил в способность людей исправлять собственные ошибки, карать зло и защищать добро. Даже в оценках истории опирался на убеждения, с которыми рос — что Советский Союз заслуживает уважения и восхищения. Он объединял множество несхожих культур и народов и, используя их разнообразие и развивая таланты, создавал множество выдающихся шедевров науки и искусства. Война не оставила от этих сентиментов и следа, сказал мне Зеленский.

— Теперь ко всему, что касается прошлого, я испытываю отвращение.

В наших разговорах он не раз упоминал похороны Иосифа Сталина, чья смерть в 1953 году погрузила Советский Союз во всеобщее горе. Во время похоронной процессии с телом Сталина на подступах к Красной площади собрался огромный людской поток.

— Люди давили друг друга, растаптывали стариков и детей, лишь бы увидеть правителя, который их покинул, — рассказывал мне на Банковой Зеленский в апреле.

Шесть месяцев спустя, по пути обратно из Херсона, эти сцены снова всплыли в его памяти.

— Они давили друг друга, — сказал мне в поезде Зеленский, — лишь чтобы увидеть его, прикоснуться к этому негодяю, который топтал Украину.

Эти картины — восковое лицо и засохшая рука генералиссимуса в гробу, толпы людей, кричащие за ним у стен Кремля — снова и снова поражали Зеленского тем, как Советский Союз околдовал своих граждан, как с помощью пропаганды заставил считать дьявола святым. Украинцы в нынешней войне сражались против подобной магии, и Зеленский понимал — победить россиян будет сложно не только из-за их арсенала, но и из-за силы путинской лжи.

— Меня шокирует могущество такой информации, её безумие, — говорил он. — Самое страшное, что люди этого не осознают. Судя по их реакции, они желают нам смерти, хотят смерти наших детей.

Тогдашние опросы показывали, что большинство россиян поддерживает войну, и Зеленский считал своим долгом разрушить чары, уничтожить нарративы, которые внушало людям российское телевидение. Это объясняло, почему ещё до вторжения он так стремился закрыть российские пропагандистские телеканалы в Украине — и почему это так разозлило Путина.

Войны начинаются в головах мужчин и женщин задолго до первых выстрелов, и Зеленский — шоумен, ставший президентом — действовал именно на этом уровне. Он понимал силу и опасность убеждений и осознавал, что задолго до того, как российские танки пересекли границу Украины, Кремль вёл войну с помощью пропаганды, пытался убедить всех, кто говорит по-русски, что Украины не существует, что её лидеры — замаскированные возрождённые нацисты, служащие коварным целям Запада против России. Бессмысленность этих утверждений не помешала им укорениться. С началом вторжения государственный контроль над информацией в России позволил Путину регулярно отправлять на смерть в Украину молодых мужчин без заметных протестов их семей и граждан России.

Со Сталиным было то же самое, сказал Зеленский. Благодаря советской цензуре и пропаганде Кремлю сойдёт с рук убийство в 1930-е миллионов украинцев во время принудительной конфискации их урожая — геноцид, известный как Голодомор. Следующие поколения советских людей ничего об этом не знали. Все доказательства были похоронены, свидетели — репрессированы. Зеленский узнал подробности о Голодоморе лишь в старшей школе в 1990-х, после распада Советского Союза. И только позже, уже во время своего президентства, осознал, что это — часть одной цепи. Сначала Голодомор, затем Холокост и Вторая мировая война, далее — два поколения советских притеснений.

— Трагедии шли одна за другой, — отметил Зеленский. — Один ужасный удар сменялся другим.

Я спросил, не могло ли такое прошлое как-то закалить Украину как нацию, не добавило ли ей стойкости в нынешней войне. Меня наградили пронзительным взглядом.

— Кто-то может сказать, что это нас закалило. Но я считаю, это лишило Украину большой части её возможностей для развития. Один удар за другим, ужасные удары. Как это нас закаляет? Люди еле выжили. Голод сломал их. Сломал их психику, а это, конечно, оставляет след.

Сейчас настала очередь поколения Зеленского получить очередной удар от иностранного захватчика. Вместо Сталина и Гитлера теперь был Путин — пытался сломить волю украинцев, лишая их тепла и света, уничтожая возможность собирать урожай или думать о чём-либо, кроме выживания. Следующее поколение украинцев, включая сына Зеленского, будет расти, изучая способы ведения войны, вместо того чтобы трудиться ради благосостояния. Когда Зеленский в последний раз навещал его, мальчик бегал в форме и в свои девять лет размышлял о том, какое оружие нужно армии.

Цель его президентства, сказал Зеленский, — положить конец этому циклу, разорвать цепь притеснений, которую раньше не удалось распознать, и в основе этого плана — нечто большее, чем оружие.

— Не хочу меряться количеством танков и размером армий, — пояснил Зеленский.

Россия — ядерная супердержава. Сколько бы раз мы ни отгоняли её войска от украинских городов, она всё равно может перегруппироваться, вновь окопаться и попытаться снова.

— Мы имеем дело с могущественным государством, которое патологически не желает отпускать Украину. Для которого демократия и свобода Украины — вопрос собственного выживания.

Единственный способ победить такого врага — не только добиться временного перемирия, но и выиграть войну — это заставить украинцев поверить, что их свобода стоит жертв войны, и убедить остальной демократический мир направлять Украину в другом направлении, к суверенитету, независимости и миру. Это будет вклад Зеленского. Он уже убедил США и Европу предоставить Украине достаточно оружия, чтобы перехватить инициативу в войне. Однако его призыв к союзникам был глубже — не только о материальной поддержке для обеспечения постепенных побед. Снова и снова предупреждал Зеленский в своих выступлениях, что потеря свободы одной нации подтачивает свободу остальных.

— Если они нас поглотят, — сказал мне Зеленский, — солнце в вашем небе потемнеет.

Мы уже прошли половину пути до Киева, и у президента оставались считанные часы, чтобы отдохнуть и подготовиться к следующему событию в графике. Около трёх ночи по киевскому времени Зеленский должен был выступить на саммите G20 на Бали, где лидеры самых богатых стран мира собрались для обсуждения ряда кризисов. Главной темой была война в Украине. Россия, несмотря на статус основательницы группы и одного из её влиятельнейших участников, столкнулась на Бали с остракизмом своей делегации. Министр иностранных дел Сергей Лавров решил вернуться домой раньше — отступление, которое свидетельствовало об успехе стратегии Зеленского против россиян. Украина даже не входила в G20, однако её президент, подключившийся к встрече из своей столицы, мог рассчитывать на пристальное внимание лидеров группы.

— Россияне должны понять, — сказал он, когда мы прощались. — Они не получат прощения. Мир их не примет.

Примерно в полночь за окнами показались огни Киева. Президентский поезд остановился неподалёку от центрального вокзала рядом с проломом в бетонной стене. За ним ожидала очередная автоколонна, которая должна была отвезти президента в Офис. Речь была готова. Большую часть он писал сам, тщательно формулируя мысль, которую хотел донести. Это будет призыв к небольшим странам мира — тем, кому не хватает ядерного оружия или колоссальных армий, — работать вместе, чтобы остановить насилие со стороны их колонизаторов. За несколько часов до рассвета Зеленский сел на своё место в ситуационной комнате на фоне трезубца на стене и посмотрел в камеру на противоположной стороне помещения.

— Здравствуйте, — произнёс он, — большинство мира, которое с нами.