Поздним вечером в середине июня президент с группой близких советников сел в поезд неподалёку от центра Киева и отправился в ночное путешествие. Снаружи их приватный вагон выглядел как обычный пассажирский: старая советская конструкция, синяя с жёлтыми деталями. Однако интерьер недавно обновили: в туалетах всё блестело, на полу лежали бежевые ковры, а на окнах висели золотистые шторы. «Укрзализныця» давно имела несколько таких люксовых вагонов для перевозки своего руководства внутри страны. В начале вторжения, когда воздушное сообщение в Украине закрыли, «Укрзализныця» предоставила эти вагоны для нужд президентской администрации, и теперь ими пользовались украинские высокопоставленные чиновники и почётные гости из-за рубежа.
Этой весной поезда стали для Зеленского основным средством передвижения на дальние расстояния, и ему обычно это нравилось. В поездках появлялось время почитать, а запах дыма от двигателя навевал воспоминания из детства. Тогда авиаперелёты для семьи Зеленского были слишком дорогими, и он иногда ездил к отцу в Монголию поездом. Путешествие железной дорогой из Кривого Рога длилось восемь дней, через всю Россию и Сибирь, с остановками в Москве и Улан-Баторе. В те длинные дни мальчик Зеленский, сидя рядом с мамой в спальном вагоне, смотрел в окно на широкие просторы советской империи и пил много чая из стаканов в металлических подстаканниках с выгравированным серпом и молотом. Много лет спустя, когда такие воспоминания всплывали во время войны, Зеленский признавал, что испытывает ностальгию. Однако теперь она имела горький привкус удивительной иронии судьбы: он вырос в той самой империи, против возрождения которой теперь боролся.
Во время этого путешествия — самого длинного с начала вторжения — президент ехал на юг, в Николаев[285]. Это было ближайшее к южному фронту место, куда поезд мог безопасно доехать. Большинство купе занимали сотрудники службы безопасности; забросив автоматы на багажную полку и закинув ноги, они смотрели видео на телефонах. Военные протоколы требовали, чтобы локомотив двигался медленно. Если ракета попадёт в один вагон, остальные при такой скорости получат меньше повреждений, и выживут больше пассажиров. На протяжении длинных участков пути, когда они ехали по сельской глубинке, связь в поезде прерывалась. Некоторым телефонам не хватало сигнала, чтобы отправить сообщение или загрузить новости.
— Есть шанс спокойно поговорить, — сказал министр внутренних дел Денис Монастырский, который сопровождал президента.
Пассажиры в приватном вагоне Зеленского сидели за переговорным столом или устраивались на узком диване, обитом зелёной тканью. Вагон был тесноват, но места за большим столом хватало, и помощники Зеленского могли вместе с ним пить чай, который до сих пор подавали в металлических подстаканниках — но уже с логотипом железнодорожной компании вместо серпа и молота. Для Монастырского эта поездка была особенным удовольствием. Он, в отличие от большинства чиновников в поезде, никогда не жил в президентском бункере, и в последнее время общался с Зеленским лишь вскользь и официально. На совещаниях по вопросам безопасности говорили коротко, докладывали о текущем состоянии дел и самых актуальных кризисах. Зато во время долгой поездки на юг они могли открыть душу.
— Мы говорили о личных переживаниях, о том, как справляются наши семьи, о детях, — рассказывал мне Монастырский.
Они с Зеленским также впервые смогли нормально обсудить будущее войны и её возможное завершение. Оба понимали — в случае победы Украины проблемы ещё далеко не закончатся. Экономика страны еле дышала, значительная часть инфраструктуры была повреждена или разрушена. По мере приближения к пункту назначения за окном мелькали пустые станции и полуразрушенные сёла, голые деревья, изрезанные миномётным огнём. Почти треть населения была вынуждена покинуть дома и переехать в другие места. Многие вернутся и будут ожидать поддержки от правительства. В свои города и сёла вернётся как минимум миллион ветеранов войны, которым потребуется работа, социальные услуги и психологическая помощь. У них будет оружие, а значительная часть — ещё и претензии к власти.
— Что будем делать с массовыми демонстрациями? — спросил Монастырский.
Ограничения, введённые во время военного положения, рано или поздно вызовут бурное недовольство.
— Это приведёт к массовым протестам, — говорил он. — Кто будет с ними говорить? Кто будет вести диалог? Ясно, это должен быть кто-то, кто прошёл через войну и сможет общаться с ветеранами на их языке.
В вечерних обращениях к народу президент сосредотачивался на насущных проблемах. Однако в приватных разговорах он и его помощники начали обдумывать политические угрозы будущего.
— Мы обсуждаем не только войну и срочные проблемы, — пояснил Монастырский. — Нужно учитывать будущие риски. Что произойдёт через полгода? Какие преступления? Какие шаги мы должны предпринять сегодня, чтобы решить проблемы через шесть месяцев?
Все они верили в окончательную победу Украины, но понимали, что война оставит в обществе раны и трещины, заживление которых займёт годы. Политическим лидерам придётся удовлетворять требования народа по восстановлению в условиях исчерпанных государственных ресурсов. Некоторое время можно рассчитывать на чувство национального единства и общую цель, которые помогут выстоять в послевоенный период. Но надолго ли этого хватит? Миллионы перемещённых украинцев вернутся домой, увидят разрушенные города, отсутствие основных услуг — и не будут вечно терпеть официальные обещания восстановления.
В частности, Зеленский и его помощники опасались, что война может разжечь в Украине народные протесты, даже ещё одну революцию. Кирилл Тимошенко, который также той ночью был в поезде, осознавал, что с приходом весны и лета украинцы начали раздражаться из-за войны. Рейтинги телемарафона резко упали, так как миллионы зрителей потеряли к нему интерес.
— Рано или поздно люди устают от бесконечных новостей, — отметил Тимошенко.
Он пытался вновь заинтересовать зрителей, для чего побуждал продюсеров давать в эфир больше развлекательных программ, популярных фильмов, художественных и документальных.
— Мы пробовали это не раз, но марафон не сработал. Идея, что развлекательные программы позволят людям выдохнуть, была ошибочной. Цифры показали, что это повредило рейтингам.
Телемарафон, как центральный источник новостей в стране, оставался мощным инструментом, позволяющим правительству формировать отношение к войне. Почти для половины населения он был главным, а иногда и единственным доступным источником информации. Программы марафона транслировались круглосуточно на всех ведущих каналах и имели выраженный патриотический и поддерживающий характер — очередная форма национального успокоения. Выступления и посты Зеленского, его публичные появления показывались ежедневно. Голоса, критически оценивающие решения президента, почти не звучали в эфире. Тем не менее марафон не означал монополии на информацию.
С конкуренцией теленовостям соперничали социальные сети, такие как Instagram и Telegram, и некоторые популярные пользователи этих платформ начали подвергать сомнению подходы правительства к ведению войны. Самые острые дебаты вспыхнули вокруг блокады Мариуполя. Последние защитники города, общаясь с журналистами из бункеров «Азовстали», обвинили власть в том, что она позволила россиянам окружить город за считанные дни. К тому же офицеры и солдаты помнили, как Зеленский недооценивал угрозу вторжения и почти не готовился к нему. Командир полка «Азов» Денис Прокопенко открыто осуждал действия государства.
— Нас оставили на произвол судьбы[286], — сказал он в начале мая ведущему интернет-изданию «Украинская правда».[287]
Незадолго до этого журналисты «Украинской правды» узнали о тайном опросе, проведённом весной президентской администрацией[288]. Целью было оценить политический ландшафт и изменения в нём в условиях войны. Результаты оказались для Зеленского обнадёживающими. Рейтинги его традиционных соперников, таких как Пётр Порошенко, упали почти до нуля. Однако другие фигуры набрали популярность. Главнокомандующий ВСУ генерал Залужный за первые два месяца вторжения завоевал такую поддержку избирателей, что мог бы составить конкуренцию Зеленскому на президентских выборах. Следующие должны были состояться только через два года, весной 2024-го, и рейтинги президента не давали поводов для беспокойства. В марте они достигли 90 %[289]. Единственной институцией с большей популярностью оставалась армия, которую в глазах большинства украинцев олицетворял Залужный.
Хотя он редко появлялся на публике, Залужный приобрёл в Украине культовый статус. Видео и мемы о нём распространялись в соцсетях. Изображения Залужного, показывающего пальцами знак победы, наносили трафаретом на стены по всей стране. В апреле он открыл фонд по сбору средств для армии, и некоторые на Банковой восприняли это как признак политических амбиций. Это не была паранойя. Хотя генерал отрицал планы баллотироваться в президенты, некоторые его ближайшие помощники говорили мне, что Залужный не исключает такой возможности.
— Думаю, это возможно, — слышал я от некоторых. — У нас много погибших, много раненых, и генерал чувствует огромную ответственность за них, за их семьи. Он не сможет сидеть в стороне, если страна будет двигаться неверным путём.
На данный момент Залужный направил все силы на победу в войне и не принял твёрдого решения о будущем в политике. Тем не менее группа его советников в Генштабе решила оценить, что потребовалось бы для создания политической партии или начала предвыборной кампании. Пресс-секретарь генерала Людмила Долгоновская собирала материалы для книги о Залужном — авторизованной биографии[290], которую он помогал писать.
— Он понимает, что с правильной командой и программой стать президентом было бы довольно просто, — говорила мне Долгоновская. — Он подготовлен. Но я не уверена, что пойдёт на это. Если всё будет идти правильно, если он увидит, что предпринимаются верные шаги, правильное отношение к ветеранам, к семьям погибших, если борьба с коррупцией ведётся по-настоящему строго, а армия становится сильнее — он может решить не баллотироваться.
Для Зеленского с командой это было небольшим утешением. Изучая политических конкурентов — прошлых или будущих, реальных или воображаемых — Офис Президента, похоже, не собирался рисковать и оставлять кому-либо хоть малейший шанс. Информационные каналы, отказавшиеся транслировать телемарафон, к концу весны были сняты с эфира[291]. Канал Порошенко, когда-то один из ведущих, ещё можно было найти на кабельном ТВ и YouTube. Однако его просмотры резко сокращались — так же, как и популярность бывшего президента и его партии. По словам одного из советников Зеленского, Порошенко и его союзников оттеснили на «цифровые окраины» интернета.
Даже союзники президента попадали под подозрение, если становились слишком популярными. Харизматичный губернатор Николаевской области Виталий Ким с первых дней войны стал национальным героем — за то, что в соцсетях насмехался над россиянами и дразнил их, даже когда они штурмовали его город. Например, по соцсетям разлетелся пост Кима, где он предлагал еду и билет домой российским солдатам, сложившим оружие. Слава Кима росла, и СМИ начали называть его возможным преемником Зеленского. Помощники президента не обрадовались и настоятельно советовали Киму умерить публичную активность.
— Это уже досаждало, — признался мне один из них.
Теперь, когда поезд Зеленского въезжал в Николаев, напряжённые отношения остались в прошлом. Губернатор Ким в камуфляжной зелёной футболке — обязательном сейчас атрибуте украинских политиков — встретил президентскую делегацию на вокзале и провёл экскурсию по городу и его руинам. Первая атака россиян на Николаев произошла 26 февраля, на третий день вторжения. Наступая с севера из Крыма, захватчики взяли под контроль ближайший аэропорт — «Херсон» — и планировали устроить там базу для дальнейшего продвижения на юг Украины. Ремонт аэропорта завершили только в прошлом году. На открытии его представляли как образцовый объект «Большой стройки» — правительственного проекта Зеленского по развитию инфраструктуры страны. Кирилл Тимошенко, который наблюдал за проектом, в начале вторжения волновался, что аэропорт может стать полем боя, и отправил генералу Залужному текстовое сообщение: «Пожалуйста, работайте рядом очень осторожно. Взлётно-посадочная новая». Генерал ответил: «Конечно, понятно». Через несколько дней боевые дроны и артиллерия украинцев разгромили российские силы в аэропорту, уничтожив много вражеской техники и воздушных судов. Залужный прислал Тимошенко фото разрушений. Взлётно-посадочная полоса была разрушена, здание терминала обрушилось. Генерал добавил: «Извини».
Следующие недели россияне не оставляли попыток захватить и удержать аэропорт, отправляли свои колонны под прицел украинской артиллерии. Сотни российских военных и как минимум один генерал погибли, а название ближайшего села — Чорнобаевка — стало синонимом украинского непокорства и символом неспособности россиян учиться на своих самых дорогих ошибках. В видео от 5 марта Виталий Ким сообщил, что захватчиков оттеснили от Николаева.
— Они просто бегут!
Однако далеко россияне не ушли. Они окопались вокруг Херсона, примерно в шестьдесят километрах к юго-востоку от Николаева, а затем российские ракеты и артиллерия начали наносить ответные удары по городу, остановившему их продвижение. Одна ракета 29 марта попала в здание Николаевской областной государственной администрации, убив как минимум тридцать одного человек и разрушив кабинет губернатора. Киму повезло оказаться в это время в другом месте — и поэтому выжить. В июне он повёз Зеленского к зданию, и тот вздрогнул, увидев масштабы разрушений. Центральная часть обрушилась, и в середине здания зияла огромная дыра.
Обстрелы продолжались месяцами. Каждый город, который сумел сдержать врага, от Харькова на востоке до Запорожья на юге, страдал от жестоких бомбардировок, погибали сотни мирных жителей: россияне терроризировали людей, которых не смогли покорить. Во время визита Зеленского в Николаев ударило как минимум четыре ракеты. Накануне ракета попала в один из крупнейших заводов города. Тем не менее президент решил не делать эти атаки главной темой своей поездки на южный фронт. Он вручил медали защитникам региона, в том числе губернатору Киму. Главным было сосредоточиться на процессе восстановления. Зеленский с Кимом обсудили ремонт системы водоснабжения, разрушенной российскими бомбами ещё в начале вторжения. Обсудили урожай в регионе, как обеспечить фермерам топливо для комбайнов, хранилища для зерна и логистические маршруты для его вывоза. В тот же день уже в Одессе, крупнейшем морском порту страны, Зеленский сосредоточился на плане возобновить экспорт продовольствия, для чего придётся убедить россиян ослабить блокаду морских путей в Чёрном море. По дороге обратно в Киев он вышел глубоко ночью из своего вагона и записал обращение в тамбуре, вынужденный повышать голос из-за шума поезда.
— Потери значительны, много разрушенных жилых домов, нарушена гражданская логистика, много социальных вопросов.
Он поручил чиновникам в регионе заботиться не только об обороне, но и о восстановлении, социальных услугах и помощи пострадавшим.
— Всё разрушенное обязательно восстановим, — сказал президент. — У России нет столько ракет, сколько у наших людей — желания жить.
На тот момент — четыре месяца с начала войны — в Украину из Европейского Союза вернулось около трёх миллионов беженцев, ежедневно прибывало почти тридцать тысяч человек. Зеленский хотел убедиться, что у них будет хотя бы свет и тепло, школы для детей, возможность работать и обеспечивать семью. Требования войны не освобождали президента ни от повседневных обязанностей лидера, ни от опасений, что народ потеряет терпение и в конце концов восстанет. Государству ощутимо не хватало ресурсов для предоставления социальной поддержки военнослужащим, численность которых с начала вторжения выросла почти втрое и достигла семисот тысяч. Необходимость выплачивать им зарплаты, не говоря уже об оплате лечения, к середине лета довела государственный бюджет до критической границы, и помощники Зеленского понимали политические риски в случае неспособности позаботиться о военных. Близкий друг президента и лидер его фракции в парламенте Давид Арахамия оценил, что к концу войны Украина будет иметь два миллиона действующих или уволившихся военнослужащих, что составит около 15 % экономически активного населения.
— Нам не хватит денег, чтобы все были довольны[292], — сказал он тем летом на форуме военных ветеранов.
Если государство не сможет найти способ их поддержать, добавил Арахамия, «они вынесут нас ногами вперёд, всех министров, политиков, всё правительство».
На следующий день после возвращения Зеленского с южного фронта я отправился на встречу с первой леди в её офис, расположенный на два этажа ниже офиса президента. В этот июньский понедельник в резиденции было тихо, куда спокойнее, чем месяц–два назад. С улучшением погоды сотрудники администрации начали брать отпуска для отдыха. Главным пунктом президентского расписания на сегодня была встреча с американским актером Беном Стиллером — тем летом Банковая стала местом паломничества для голливудских звезд. Солдаты на посту охраны у входа казались расслабленными, хотя после моего упоминания о согласованном визите к Елене их лица стали более строгими. Ко мне спустился старший офицер государственной службы безопасности, расспросил о деталях договоренности. Охранники досмотрели мою сумку особенно тщательно — и не пропустили к первой леди ни одно из электронных устройств.
Я поднялся на второй этаж, где меня с порога пристально осмотрел её личный охранник, гигант Ярослав; спереди на ремне у него был закреплён кинжал. Если бы не Ярослав и другие солдаты, офис Елены в президентской резиденции напоминал бы элитную дизайнерскую студию: приглушённые серые стены, фиолетовые ковры, букеты из папоротника в бетонных вазах. Со столика у входа на меня смотрело лицо первой леди с обложек журналов: один был французский, другой — польский, третий — украинское издание Vogue. Со мной пришёл фотограф, чтобы сделать её портрет для обложки Time[293], и Елену, вошедшую в кабинет, удивило расположение студийного света. Вокруг неё метались помощники, поправляли одежду, причёску и макияж. Для камер стилист одел первую леди в яркий жёлтый пиджак, но от талии вниз она была одета, как бывшая Елена-сценаристка, в мешковатые джинсы и неуклюжие лоферы.
С началом вторжения она прекратила писать сценарии для своей старой киностудии.
— До войны я могла делать и то, и другое, — объяснила она мне. — Больше не могу.
Елена пыталась, но занятие показалось легкомысленным, и теперь ей не терпелось рассказать о своём новом направлении работы — проектах, за которые она взялась, чтобы помочь украинцам преодолевать психологические травмы и, когда это возможно, поддерживать собственного мужа. Они несколько раз обсуждали её идеи по предоставлению психологической помощи жертвам войны, и президент поощрял Елену не жалеть на это сил. Однако обсуждать дело вместе мешала дистанция. Слишком короткие и редкие встречи не всегда позволяли рассказать Зеленскому даже о детях и чем-то личном — что уж говорить о публичных амбициях Елены как первой леди.
— Он не даёт отзывов о моей работе, — безэмоционально сказала она мне. — Не вмешивается.
Поэтому Елена составила себе программу и использовала возможности собственной администрации — какие уже были — чтобы продвигать свои проекты через государственную бюрократию. Как и многие другие украинцы, Елена находила утешение в том, чтобы делать свой, пусть небольшой, вклад в будущую победу страны, в облегчение страданий её жертв. Людей, которые просто наблюдали или неотрывно листали ленту новостей, отчаяние охватывало легче; тем же, кто находил для себя хоть какую-то форму служения — будь то наполнять мешки песком или готовить еду для солдат на блокпосту — это помогало стабилизировать настроение и противостоять безумию и депрессии. Уже в начале лета дни Елены были наполнены выступлениями, встречами, панельными дискуссиями и интервью. Она запустила учебную программу для кризисных психологов — и горячие линии, чтобы услуги этих психологов были доступны каждому. Убедить украинцев обращаться за психологической помощью оказалось нелегко. В нашем разговоре Елена использовала термин «ментальное здоровье», заимствованный из английского языка, поскольку описать это понятие по-украински трудно.
— У нас исключительное недоверие к названиям, содержащим слово «психо», — пояснила первая леди.
Термин «психотерапия» часто ассоциируется с государственными психиатрическими больницами — учреждениями, где больных изолируют от общества. Много этих предубеждений, рассказывала Зеленская, уходит корнями в советские времена, когда целые поколения украинцев приучали преодолевать травму, скрывая её.
— Справляйся сам, решай проблемы, а если жалуешься — ты слабак, — описывала Елена советский подход.
Совместно с Министерством здравоохранения она начала развивать сеть психологов и психотерапевтов, которые предоставляли бы кризисную помощь солдатам и гражданским. По оценкам министерства, той или иной формы заботы о ментальном здоровье потребует около трети населения — пятнадцать миллионов человек. Елена и её муж — не исключение.
— Ты всё это впитываешь в себя, — сказала она о войне. — Каждый из нас, и я тоже, ощущает, что его психологическое состояние не такое, каким должно быть.
Прошло четыре месяца с начала вторжения, и первая леди подчеркнула:
— Все мы не в порядке.
На следующей неделе после поездки на юг Зеленский снова сосредоточился на своей политической программе в столице, где продолжил прореживать оппозицию. Министерство юстиции полностью запретило политическую партию Медведчука. Деятельность нескольких других партий приостановили на время войны из-за их возможных связей с Россией. Зеленский также рассчитался со своим бывшим покровителем — банкиром и медиамагнатом Игорем Коломойским, которого в июле государство внезапно лишило украинского гражданства. То же самое произошло с Геннадием Корбаном, влиятельным бизнесменом и политиком из Днепровщины. Когда тот пытался въехать в страну, пограничники изъяли у него паспорт и не впустили в Украину.
— Мы предоставляем гражданство нашего государства или лишаем, — с самодовольной улыбкой ответил президент на просьбу объяснить такое решение. — Это постоянный процесс[294].
К середине лета ведущие политические кланы Украины устали от произвола Зеленского. Многие депутаты начали задумываться, справится ли он с полномочиями, доверенными ему в условиях военного положения, и сумеет ли когда-нибудь от них отказаться.
— Такие полномочия нужно использовать осторожно, — говорил известный промышленник и депутат Верховной Рады из Мариуполя Сергей Тарута. — Они должны объединять нас, а не манипулировать нами. Нельзя пользоваться ими для борьбы с политическими оппонентами.
Вечером в день вторжения Тарута вместе с другими состоятельными бизнесменами был на встрече с Зеленским в его офисе. Тогда договорились о политическом перемирии, и большинство участников его соблюдало. Первые недели тотальной войны не было слышно публичной критики власти. Политики, оставшиеся в Украине, независимо от своих предыдущих взглядов, сосредоточились на национальной обороне. Теперь это перемирие нарушено, сказал мне Тарута, и виновата команда президента.
— Они заняты уничтожением политических конкурентов. Это безумие.
В условиях военного положения Верховная Рада почти не имела рычагов для сдерживания президентской власти. Депутаты продолжали работать за закрытыми дверями и автоматически утверждать инициативы, спущенные с Банковой. Журналистов не допускали не только на пленарные заседания, но и внутрь здания. Однако, рассказал мне Тарута, на неофициальных встречах и совещаниях законодатели начали жаловаться на ошибочные действия Зеленского до начала вторжения.
— Можно было бы избежать паники и одновременно подготовиться, — утверждал Тарута. — Эти вещи не несовместимы.
Больше всего его тревожила судьба родного Мариуполя. В начале войны 2014 года Тарута работал председателем облгосадминистрации Донецкой области, в которую входит Мариуполь, поэтому был знаком с военными планами обороны города. Чтобы остановить продвижение российских сил с Крыма, украинцы заминировали узкий перешеек, соединяющий Крым с материком. Также заложили взрывчатку вокруг моста, ведущего на север из Крыма через Чонгарский пролив. Однако утром 24 февраля, когда началось вторжение, ни одна из этих бомб не сработала. Мост остался стоять, и защищённые бронёй российские колонны прошли по нему и двинулись на север, в район Херсона и далее к Мариуполю.
— Чонгарский мост был заминирован ещё в 2014 году, — рассказывал мне Тарута. — Почему его не взорвали? Почему позволили россиянам пройти?
Ни один представитель армии или президентской администрации не дал объяснений этого катастрофического промаха. Его не обсуждали подробно на телемарафоне. Алексей Арестович, которого спросили об этом в начале мая, дал честный, хотя и неутешительный ответ:
— Про*бали[295].
Президент с помощниками пообещали провести расследование и наказать всех должностных лиц, которые из-за своей халатности или предательства способствовали продвижению россиян. В первые месяцы войны таких обещаний хватало, чтобы отвлечь внимание от требований о прозрачности и ответственности. Однако к середине лета оппоненты Зеленского потеряли терпение, да и общество уже не было слишком склонно верить президенту на слово.
— Пока наше выживание оставалось открытым вопросом, все сидели тихо, — поделился со мной Арестович. — Как только стало ясно, что мы выжили, вся эта история всплыла наружу.
Это напоминало ему раннюю стадию войны 2014–2015 годов, когда сытые элиты в Киеве могли продолжать свои ссоры, пока Донбасс горел.
— Мы снова теряем ощущение национального единства, — говорил Арестович. — Политика вернулась.
Вернулись и журналисты — с вопросами к власть имущим. В условиях военного положения, которое парламент в конце апреля продлил, государство имеет право цензурировать прессу и контролировать эфир. Однако уже летом журналисты начали восставать против этих ограничений. Во время пресс-конференции, которую Зеленский дал в июне по случаю Дня журналиста, первый вопрос задал репортер «Украинской правды» — о взгляде президента на цензуру во время войны. Из ответа стало ясно, что цензура сохранится столько, сколько нужно для победы.
— Информационное оружие — и вы это видите по моим действиям, по вашим действиям как журналистов — очень важно. Важно также направлять его не себе в голову, а против врага.
Зеленский продолжал, сравнивая журналистов с «солдатами на фронте», хвалил телемарафон как «унифицированное информационное оружие». Зеленский, похоже, радовался возможности поставить прессу на место. У него всегда были напряжённые отношения с медиа. Широко известен случай 2021 года, за несколько месяцев до вторжения, когда Зеленский публично отчитал одного из ведущих журналистов Украины:
— Вы — один из дестабилизаторов ситуации в стране. Благодаря вам это происходит — вот это постоянное расшатывание ситуации внутри нашей страны. Благодаря средствам массовой информации[296].
Наверное, ни одно из СМИ не досаждало Зеленскому так сильно, как «Украинская правда», известная своими бескомпромиссными расследованиями об олигархах и подконтрольных им политиках. Она дорого заплатила за свои репортажи. Основателя и первого главного редактора Георгия Гонгадзе в 2000 году убили. От тела отрезали голову, облили её кислотой и бросили в лес под Киевом. В заказе убийства обвиняли тогдашнего президента Украины Леонида Кучму. Личный охранник Кучмы тайно записал на диктофон разговор президента, где тот в офисе на Банковой обсуждает, как и когда Гонгадзе должен замолчать. Кучма отрицал причастность к убийству, и в 2011 году судья отклонил попытку привлечь бывшего президента к уголовной ответственности. Однако пятно на его репутации осталось, а репортёры «Украинской правды» несли бремя наследия Гонгадзе сквозь годы.
Я попал в редакцию «Украинской правды» в начале июня. Там было почти пусто, за компьютерами работали лишь несколько репортёров. Они поприветствовали меня коротким кивком и вернулись к работе. «Украинская правда» незадолго до начала вторжения переехала в новый офис, и главный редактор Севгиль Мусаева, показывая мне помещение, извинилась за беспорядок. Она уже успела повесить на стену черно-белый портрет своего коллеги Павла Шеремета, известного колумниста, который погиб в 2016 году от взрыва автомобиля. После переезда Мусаева нашла в одной из коробок старую деревянную доску для нард, которая принадлежала Гонгадзе, покоробленную от времени и чрезмерного использования. В другой коробке наткнулась на фотографии его изувеченного тела в морге.
— В старом офисе они были просто спрятаны, — сказала мне. — Теперь будут жить с нами здесь.
Мусаева, уроженка Крыма, не исполнилось и тридцати, когда она возглавила «Украинскую правду» в 2014 году — сразу после того, как россияне аннексировали её родной регион и началась война на Донбассе. Внимательная слушательница, говорила она неохотно и была настолько сосредоточена на своей тяжёлой работе, что казалась отстранённой. Избегала популярных ток-шоу, где разыгрывались кровавые баталии украинской политики. Когда Зеленский решил баллотироваться, она отнеслась к его предвыборным проделкам с такой же подозрительностью, с какой относилась бы к любому претенденту на президентское кресло. Поручила своим репортёрам копать, и они копали, изучали финансы Зеленского и его офшорные счета. После победы только что избранный президент попытался привлечь Мусаеву в свою команду, предложив ей пост пресс-секретаря. Отказ Мусаевой принял форму вопроса. Если бы она согласилась на предложение, поинтересовалась Мусаева у Зеленского, «кто тогда будет за вами присматривать?».
Три года спустя начало вторжения несколько ослабило напряжение в их отношениях. Весной 2022 года «Украинская правда», как и её основные конкуренты, сделала паузу в политических расследованиях. Редакция Мусаевой хотела продемонстрировать солидарность и уважение к президенту во времена тотальной войны, а также сосредоточиться на куда более насущных вопросах национальной обороны. Однако вскоре издание вновь начало писать о разборках внутри президентской администрации, чем нажило себе много врагов на Банковой. Наиболее болезненной темой для Зеленского с командой была их неспособность предвидеть масштабы вторжения — и попытки скрыть предупреждения, поступавшие от военных. Любые публикации о разногласиях между президентом и главнокомандующим также вызывали на Банковой гнев.
— Нам говорят, что мы токсичные, что пишем лишь ложь, — рассказывала Мусаева. — Но конфликт между ними и Залужным действительно существует. Они ведут себя так, будто у нас может быть лишь один герой, и это — Зеленский. Ни один другой.
Через несколько недель после этого, когда в Киев вернулось много её друзей и коллег, Мусаева решила отпраздновать день рождения вечеринкой в своей квартире в центре города; пригласила и меня. Гостями были в основном активисты и репортёры. Многие не виделись месяцами и нуждались во времени, чтобы привыкнуть к праздничной атмосфере. Яркий свет, льющийся через окна, звон бокалов, букеты цветов — всё воспринималось полузабытой полузабытым сном, слишком безоблачным среди кошмара войны.
На вечеринке были новоиспечённые ветераны, которые в начале вторжения пошли воевать добровольцами. Некоторые пришли в форме. Один писатель носил при себе оружие на ремне. Он сказал, что на прошлой неделе вернулся с фронта, а после третьего или четвёртого бокала виски закрыл глаза и начал описывать, как едва не погиб под огнём российской артиллерии, как мечтал зарыться в землю, а она поднималась под животом и подбрасывала его в воздух каждый раз, когда рядом взрывалась мина. Несколько его товарищей погибли. Остальные, когда обстрел стих, поднимались на ноги и бежали дальше к позициям россиян.
— Там ад, — говорил писатель, осматривая залитую солнцем комнату. — И никто здесь об этом не знает. Никто на самом деле не знает. — Он снова закрыл глаза. — Очень тяжело возвращаться оттуда и видеть, как вы, люди, пьёте вино. А потом я думаю: «За это мы и сражаемся — чтобы такая жизнь существовала».
Двое молодых людей на балконе курили электронные сигареты и обсуждали тонкости российских артиллерийских систем — наверное, таким же тоном хипстеры в Бруклине рассуждают о повышении аренды или проблемах с парковкой. Радиус поражения ракеты «Калибр», факт, что сверхзвуковые снаряды перед попаданием не слышны — тем летом среди миллениалов Киева это стало привычной темой для разговоров. Единственной темой, которая привлекала ещё больше внимания, была политика — и в этом кругу Зеленского недолюбливали. Между тостами и встречей новоприбывших гостей Мусаева познакомила меня со своей подругой, тоже журналисткой. Это была Мирослава Гонгадзе, вдова первого главного редактора «Украинской правды». Она месяцами донимала президента просьбами о интервью — и, как сотни других, была проигнорирована.
— Не будьте к нему слишком великодушны, — посоветовала мне она. — Вы не знаете, кем он станет.