В конце апреля, почти через неделю после нашего интервью, Зеленского посетили двое американских чиновников, чья поддержка могла изменить ход войны. Государственный секретарь США Энтони Блинкен и министр обороны США Ллойд Остин пытались держать планы поездки в тайне, пока их поезд не прибыл на центральный вокзал Киева. Однако Зеленский объявил о их приезде за день до этого, накануне православной Пасхи.

— Мы ожидаем конкретных вещей, — сказал президент на пресс-конференции, которую дал на ближайшей к Офису станции метро. — Конкретное оружие.

Гости оправдали ожидания. Во время их визита было объявлено о дополнительной помощи на сумму 700 миллионов долларов, включая оружие, необходимое Украине для противостояния российскому наступлению на востоке: гаубицы, контрбатарейные радиолокационные станции и партию дронов-камикадзе под названием Phoenix Ghost. Стоя среди ящиков и коробок с этим оружием на складе на востоке Польши, Ллойд Остин изложил своё видение войны словами, которые встревожили более осторожных коллег в Белом доме:

— Мы хотим видеть Россию ослабленной настолько, чтобы она не могла поступать так, как поступила во время вторжения в Украину[276].

Иными словами, цель США — не просто помочь Украине выжить в войне, но и уничтожить способность России развязывать новые войны.

Это заявление свидетельствовало о смене политики США. Лишь два месяца назад Остин вместе с другими американскими чиновниками объяснял украинцам, что поставки более мощного оружия, вроде гаубиц, даже не обсуждаются, и что украинцам для замедления продвижения россиян стоит рыть окопы. Однако отступление россиян из-под Киева изменило риторику Белого дома. Как выразился во время поездки Энтони Блинкен: «Россия терпит неудачу. Украина достигает успеха»[277]. Даже с риском ответной эскалации со стороны России — например, удара по линиям снабжения НАТО в Украину или даже применения тактического ядерного оружия — США вместе с союзниками посчитали, что выигрыш того стоит. У них был шанс разрушить российскую военную машину, и Остин ясно дал понять, что США с союзниками «перевернут небо и землю», чтобы помочь Украине достичь этой цели.

Через два дня после визита Зеленского Остин созвал министров обороны сорока стран на саммит на авиабазе «Рамштайн» в Германии — чтобы согласовать помощь Украине. Делегацию из Киева возглавлял министр обороны Алексей Резников, который не одну неделю работал над созданием такой коалиции. После возвращения в Киев Резников объяснил Зеленскому, что результат встречи значительно лучше любых поставок оружия. Речь шла, по его словам, о «тектоническом философском сдвиге» в самом мощном военном альянсе мира. Украина всё ещё не имела чёткого плана для вступления в НАТО, но его лидеры наконец согласились обучать и оснащать украинские вооружённые силы так, будто они все в одной команде борются с одним и тем же врагом.

— Есть такое хорошее английское слово. Interoperability! — сказал Резников, имея в виду оперативную совместимость.

За редкими исключениями вроде турецких дронов «Байрактар» и американских ракет «Джавелин», украинские военные полагались на советские системы вооружения — и расходовали их быстрыми темпами. То же самое касалось и российской армии, которая тоже следовала советским стандартам и образцам. Однако арсенал России был значительно больше, а её военная промышленность могла производить новые боеприпасы куда быстрее, чем Украина. Чтобы компенсировать разницу, Украина пыталась получать старые запасы других стран, например Болгарии и Южной Кореи.

— Мы стучались во все двери, — говорил мне Резников.

Однако ощутимого результата не получалось. Страны, обладавшие таким оружием, либо имели его в малом количестве, либо, по словам Резникова, «были дружны к России».

Встреча в Рамштайне предложила долгосрочное решение. Украине придётся отказаться от советского оборудования и адаптироваться к системам вооружения НАТО. Вместо того чтобы искать по миру устаревшее оружие и затыкать им дыры в украинском арсенале, альянс сможет поставлять новые комплексы со своих заводов и складов. Эта стратегия обещала со временем уравнять силы сторон, ведущих войну. Были и значительные риски. Одной из объявленных Путиным целей вторжения было предотвратить вступление Украины в НАТО. Лишь за несколько недель до встречи в Рамштайне Зеленский всё ещё предлагал сделать Путину этот уступок в мирных переговорах. Он был готов отказаться от заявки Украины на членство в НАТО, пусть и ценой внесения изменений в Конституцию. Сейчас же Украина шла в противоположном направлении, и россияне яростно реагировали.

Пропагандистские каналы Кремля начали настаивать, что Россия теперь ведёт войну со всем НАТО — или, как они часто говорят, с «коллективным Западом». Министр иностранных дел Сергей Лавров, относительно умеренный голос в окружении Путина, предостерёг, что приток оружия в Украину повышает риск ядерной войны.

— Угроза серьёзна, реальна, — заявил Лавров государственному телеканалу России накануне встречи в Рамштайне. — Нельзя её недооценивать.

Предостережения не остановили ни Зеленского, ни его западных союзников. Они запустили ускоренный процесс интеграции.

— Де-факто, — объяснил мне Резников, — Украина становится частью НАТО. Мы воюем натовским оружием. Наших солдат будут обучать натовские инструкторы.

Министр опережал события. Реализация видения, изложенного Остином в Рамштайне, займёт месяцы. Однако на многих фронтах ситуация начала развиваться в пользу Украины. Своим решением о вторжении Владимир Путин высвободил те силы, которые стремился остановить. Финляндия и Швеция, две последние северные европейские страны с военным нейтралитетом, через три месяца после вторжения России в Украину подали заявки на вступление в НАТО, и альянс одобрил им ускоренную процедуру членства. Следующей в очереди стала Украина, и страна — после почти двадцати лет, когда она стучалась в двери НАТО в поисках защиты от россиян и получала лишь пустые обещания — наконец была на пути к оперативной совместимости с альянсом. Даже если полное членство оставалось недостижимым, армия Украины будет тесно связана с НАТО, и её разведслужбы — тоже.

В течение недели после встречи в Рамштайне США объявили, что передают украинцам огромные объёмы разведданных.

— Мы открыли каналы обмена данными[278], — сказал генерал Марк Милли.

С помощью американских спутников и систем наблюдения Украина могла видеть, где располагают командные пункты войска захватчиков и какие офицеры там находятся. В начале мая издание New York Times написало, что разведданные США помогли Украине уничтожить прицельными ударами до двенадцати российских генералов. После Второй мировой войны ни одна из ведущих армий мира не теряла столько высших офицеров за такой короткий срок.

Обмен разведданными постепенно улучшался — и то же происходило во взаимоотношениях Милли и Залужного. Генералы связывались как минимум раз в неделю, часто разрабатывали операции в деталях.

— Для меня этот человек — почти как бог, — говорил мне тогда Залужный.

Проблема с переводчиками по-прежнему мешала генералам в некоторых разговорах. Однако Залужный, нависший над устройством громкой связи в своём командном центре, ощущал пыл Милли к борьбе и победе в этой войне.

— Он всем сердцем, искренне был с нами, — говорил Залужный.

Мартовский спор из-за ложных разведданных вскоре забылся, и Залужный сожалел о своём тогдашнем решении не отвечать на телефонные звонки американского генерала.

— Конечно, я молод, и был немного глуп, — признался мне Залужный. — Хотелось перемотать плёнку назад и поговорить с ним заново.

* * *

С середины весны Зеленский с командой стали проводить большую часть времени на поверхности. Они продолжали иногда ночевать в бункере и собираться там на отдельные важные совещания, но после отступления россиян от окраин Киева риск осады существенно снизился. Президент попросил поставить ему кровать в маленькой комнате за кабинетом на четвёртом этаже. Она была односпальная, почти такая же по размеру, как и кровать в бункере, с деревянным изголовьем. Напротив на стене висел телевизор. В шкафу Зеленский хранил несколько комплектов одежды от украинских производителей военного снаряжения — они обеспечивали достаточный запас футболок и флисовых свитеров, что превратило президента в необычную икону стиля.

— Я должен был их останавливать, — говорил он. — Все хотели, чтобы я носил их футболки[279].

Рядом с футболками и свитерами в шкафу висел единственный деловой костюм, выглаженный и готовый, по словам Зеленского, к тому дню, когда война завершится победой Украины.

За окном улицы показывали, что победа ещё очень далека. Правительственный квартал напоминал лабиринт блокпостов и баррикад. Гражданские машины туда не пускали, на перекрёстках стояли солдаты и спрашивали у прохожих секретный пароль, который менялся ежедневно. Обычно это была какая-то бессмысленная фраза, вроде «чашка поклонник» — трудные для произношения украинские слова, которые россиянин вряд ли запомнит или воспроизведёт. Таблички с названиями улиц и номерами домов во многих местах убрали, чтобы сбить с толку посторонних. Вне периметра безопасности в центре города широкие бульвары оставались открытыми для транспорта, и город постепенно оживал. Через несколько кварталов от Банковой снова открылся пункт химчистки. На тротуарах появились нищие и музыканты, а напротив горсовета уличные певцы из культа Фалуньгун, как и прежде, приглашали прохожих к медитациям.

Президентский советник по внешней политике Андрей Сибига вспоминает, как той весной впервые вышел из бункера и прогулялся по району, щурясь и улыбаясь солнцу. Сибига несколько недель не видел неба и был поражён, заметив в местной пиццерии толпу посетителей.

— Вокруг было много иностранцев, — удивлялся он. — На рынке продавали импортные продукты, ягоды, овощи.

Скоро случайные прогулки по городу вошли у Сибиги в привычку.

Охрана президента не возражала против того, чтобы сотрудники покидали здание или работали в своих кабинетах наверху. Некоторые комнаты заняли солдаты, пол застилали одеялами и туристическими ковриками. Тем не менее в основном кабинеты выглядели так же, как и раньше: те же длинные офисные столы и кожаные диваны, те же принтеры и копировальные аппараты. Очевидной отличием была темнота. Многие окна закрыли мешками с песком, а свет в резиденции не включали, чтобы потенциальному вражескому снайперу было сложнее прицелиться. Другие меры безопасности теряли смысл. В начале вторжения охранники вырвали светильники в лифте, ведущем к кабинетам администрации. Из отверстий торчал клубок проводов, а помощники Зеленского ездили вверх и вниз в темноте. Зачем — никто не помнил.

Президентский четвёртый этаж по-прежнему напоминал шкатулку с позолотой и роскошной мебелью, и сотрудники администрации всё ещё считали его гнетущим.

— Если здание разрушат, — шутил один из них, — нам хотя бы не придётся смотреть на эту красоту.

В спокойные дни, когда по расписанию не было важных визитов или встреч, атмосфера была расслабленной. Уборщики вытирали пыль с полок и меняли пакеты в мусорных корзинах. Я с удивлением заметил, что металлодетектор и рентгеновский аппарат у входа были отключены от розетки, и над ними работал уборщик с тряпкой. Позже я привык к тому, что уставший охранник, узнав меня, просто кивал, заглядывал в мою сумку и пропускал внутрь.

Наверху война казалась очень далёкой. Сотрудники часто игнорировали сирены воздушной тревоги и просто продолжали работу. Некоторые верили, что противовоздушная оборона Киева, по крайней мере вокруг правительственного квартала, достаточно сильна, чтобы сбить ракету на подходе. Хотя это скорее было защитным механизмом психики, порождением упорства и отрицания. На тот момент Украина не имела средств для перехвата сверхзвуковых ракет, которыми Россия била по Киеву и другим городам. Х-47 «Кинжал» летит со скоростью, в пять раз превышающей скорость звука, одновременно двигаясь зигзагами, чтобы избежать перехвата. Кроме того, он может нести ядерную боеголовку.

Среди помощников Зеленского самой частой реакцией на такую угрозу был определённый фатализм, который вскоре начал выполнять роль организационного принципа. Некоторые строгие меры безопасности — забаррикадированные ворота, бронежилеты — в начале войны воспринимались как необходимые. Теперь, когда риск прорыва российских десантников исчез, команда Зеленского понимала, что эти меры бессмысленны. Они противостояли захватчику с ядерным арсеналом. Они решили не убегать. Какой смысл прятаться?

* * *

Как-то в начале апреля я посетил одного из ближайших помощников Зеленского — Михаила Подоляка. С первых дней вторжения он жил в бункере, а теперь вернулся в свой кабинет на третьем этаже. На двери висела табличка с его именем, в кабинет заливался свет. Ни мешков с песком для защиты стекол от взрывной волны, ни закрытых штор. Когда я спросил его об этом, он пожал плечами и сказал, что рано или поздно ракеты прилетят.

— По нам здесь ударят, — сказал он, — и останутся одни руины.

Однако страха в его голосе не было. Даже особых эмоций не проявлялось.

— Что мы можем сделать? Надо работать.

Опытный и красноречивый Подоляк любил слушать во время работы громкий хеви-метал и был сравнительно новым сотрудником администрации. Большую часть профессиональной жизни он занимался журналистскими расследованиями, а затем перешёл в сферу политтехнологий и кризисных коммуникаций. Весной 2020 года, когда пандемия COVID-19 начала портить рейтинги Зеленского, Подоляк присоединился к команде как пресс-секретарь. Даже в этом многочисленном коллективе он выделялся открытостью и прямотой в общении с медиа. К России он всегда относился жёстко. После начала вторжения он выступал за полную и бескомпромиссную победу, что на первый взгляд не совсем совпадало с намерениями президента — по крайней мере в начале.

— Очень важно, чтобы вы поняли.

Мы уселись за стол для заседаний, Подоляк отодвинул стопку бумаг и карту недавних боёв под Киевом. Продолжил:

— О какой-либо нормализации отношений с Россией не может быть и речи. Преступления россиян полностью изменили эмоциональный фон восприятия России. Для Украины Россия — это страна, которой больше нет. Они нелюди, монстры.

Он вспомнил фильтрационные лагеря, которые Россия развернула на юге и востоке Украины, где удерживались и допрашивались гражданские лица. Целые семьи там исчезали. Женщин и детей, часто против их воли, депортировали в отдалённые регионы России. Поступало множество сообщений о пытках и унизительных условиях содержания, и Подоляк справедливо отметил их сходство с Дахау и Бухенвальдом.

— Разница в том, — сказал он, — что эти раны не заживут, как после Второй мировой войны. Сейчас россияне видят, что творят в Буче, и это их только вдохновляет. Они требуют массовых убийств. Это совершенно другой уровень сознания. У немцев было раскаяние. У россиян его не будет.

Меня удивило, что Подоляк занял такую позицию. Тогда ещё казалось рано судить о поддержке вторжения российским населением. По опросам, около 60 % россиян поддерживали вторжение, почти четверть — не одобряли. Однако большинство понимало, что критикуя государство в телефонном опросе, можно попасть в беду. В начале марта Кремль принял закон, запрещавший открыто выступать против войны. В России человека могут посадить на пятнадцать лет только за то, что он назвал войну войной вместо «специальной военной операции».

К тому же несколько российских диссидентов продолжали выступать онлайн и пытались организовать протесты. Один из них — Илья Яшин — позже пришлёт мне письмо из тюрьмы в Сибири. «Мы сопротивляемся»[280], — написал он и привёл несколько единичных случаев инакомыслия, которые быстро подавлялись. Московский суд дал Яшину восемь с половиной лет тюрьмы за публикацию видео о зверствах в Буче. «Те, кто остался в России, — писал он, — имеют все права заложников… Молчание заложника под дулом автомата террориста не делает его соучастником террориста».

Зеленский хотя бы в публичных заявлениях вроде бы соглашался с этим. Пока что не обвинял всех россиян в причастности. Хотел верить, что войну в Украине может завершить народное восстание в Москве — тогда эта надежда ещё была. Однако в администрации Зеленского настроение к середине весны изменилось. Подоляк — пресс-секретарь президента и один из ведущих переговорщиков на мирных переговорах с Россией — делал всё возможное, чтобы убедить меня в том, что Россия — страна варваров, с которой долгого мира быть не может.

— Они не такие, как мы с вами, — доказывал Подоляк. — Это абсолютно дикая страна, застрявшая в шестнадцатом-семнадцатом веке и ведущая войну с человечеством как таковым. Хочет убить в нас всё человеческое, превратить в животных.

А как же тогда мирный процесс? Почему президент всё ещё ведёт переговоры, если тоже считает россиян варварами? Подоляк замолчал, откинулся на спинку кресла.

— Президент Зеленский использует все доступные инструменты для защиты своих граждан. — Голос Подоляка внезапно потерял былую страсть и вернулся к спокойному тону пресс-атташе. — Это инструмент. Не больше.

Он посмотрел на мобильный телефон, который непрерывно гудел от сообщений. Ни один из советников Зеленского не мог надолго отлучиться от своих устройств. Бесконечный поток новостей отвлекал их, требовал внимания. На этот раз сообщения, похоже, Подоляка не огорчили. На прощание он сказал ждать хороших новостей. Вечером, вернувшись в квартиру в конце правительственного квартала, я понял, что имел в виду Подоляк. Мой телефон тоже кипел от бешеных уведомлений: поймали Виктора Медведчука.

На странице Зеленского в соцсетях была фотография: взъерошенный мужчина в наручниках и камуфляжной форме. В такой драматический поворот судьбы трудно было поверить. В начале вторжения Медведчук имел все шансы захватить власть, возглавив российский военный парад. Несколько месяцев назад он руководил второй по численности силой в украинском парламенте — партией, на продвижение и поддержку которой Москва потратила целое состояние. Почти ни один вечер перед вторжением не обходился без появления лидеров этой партии на ток-шоу в прайм-тайм: они призывали к единству с Россией и выставляли Зеленского клоуном, слабаком или деспотом. Где они теперь?

Некоторые, включая сооснователя партии «Оппозиционная платформа — За жизнь» Юрия Бойко, перешли на другую сторону, осудили вторжение и заявили о верности Украине. Другие в соцсетях продолжали расхваливать Кремль и продвигать искажённую идею, что отказ Зеленского подчиниться россиянам привёл к бессмысленной гибели украинцев. Место их пребывания оставалось скрытым. Селфи делали на нейтральном фоне, где трудно что-либо определить. Большинство просто бежали. Кто-то осел в странах с дружелюбной юрисдикцией, например, в Сербии или Дубае. Некоторые счастливцы с открытой визой в ЕС встречались в Праге или Берлине. Самые известные перестали отвечать на мои звонки, как только российские танки пересекли границу. С какой-либо близкой к давнему другу Путина — Виктору Медведчуку — личностью я не мог связаться много месяцев. О судьбе Медведчука было известно лишь, что в первые часы вторжения он снял электронный браслет и сбежал из-под домашнего ареста. Его жену заметили за несколько дней до этого при пересечении границы с Беларусью. Местонахождение дочери Дарьи, крестницы Путина, оставалось загадкой.

Покинутые поместья Медведчука не давали никаких подсказок. В середине марта группа активистов проникла в одно из них и застала дом на реставрации[281]. На полу лежали стопки картин и антикварных вещей. На территории поместья находилась бутафорская железнодорожная станция с русским названием «Дальняя», где стояла копия старинного вагон-ресторана Пулмана: потолок с витражами, бар с посудой, на которой изображён имперский орёл России. Очевидно, в свободное время Медведчук с семьёй любили притворяться, что путешествуют по железной дороге как аристократы XIX века. Фотографии вагона-ресторана разлетелись по соцсетям, а Медведчук стал героем мемов.

Во время разговоров с депутатами и представителями служб безопасности я привык спрашивать, куда он делся. Обычно отвечали пожатием плеч, иногда — подозрительным взглядом.

— Зачем вас это вообще интересует? — спросил один член партии Зеленского. — Такие фигуры не имеют будущего в Украине. Российский политпроект сдох.

Он был прав, и теперь доказательство висело на странице Зеленского в Facebook: фотография Медведчука с растрёпанными волосами, совсем не похожего на тот безупречный образ, который он всегда лелеял. Главная спецслужба Украины — СБУ — вскоре опубликовала некоторые подробности. Друг Путина пытался покинуть Украину, переодевшись в форму украинского солдата. Сотрудники СБУ задержали его в пригороде Киева — Медведчук направлялся на встречу с российскими агентами, которые должны были эвакуировать его. Реакция на Банковой была неистовой. Некоторые советники Зеленского хотели привезти Медведчука в наручниках как трофей на первую встречу с Путиным, которую обе стороны всё ещё надеялись устроить.

— У нас много российских пленных, и мы надеемся обменять их, всех на всех, — говорил главный переговорщик Давид Арахамия.

Он точно не знал, насколько Медведчук ценен для Кремля. Сколько украинских пленных отдаст за него Путин?

— У нас две теории, — поделился Арахамия. — Первая: как близкий друг, как член семьи, Медведчук очень ценен. Вторая: он ничего не стоит. Всё, что Медведчук украл, все деньги, которые ему отправляли, миллиарды на создание сети сторонников режима, которые в случае оккупации взяли бы власть — все эти деньги потрачены на яхты, меха, машины и взятки. Так что он, возможно, вообще не ценен. Мы не знаем позиции России.

Тем не менее важность его задержания для морального духа украинцев трудно было переоценить, а через несколько дней она только возросла, потому что генералы принесли Зеленскому ещё одну хорошую новость. 14 апреля Военно-морские силы Украины выпустили две ракеты по флагману Черноморского флота РФ, крейсеру «Москва». Он был гордостью российских военно-морских сил, экипаж более пятисот моряков, а теперь горел и стремительно тонул. Эта атака придала новый смысл боевому лозунгу украинцев «Русский военный корабль, иди на*уй!». Лозунг печатали на футболках и почтовых марках вместе с изображением «Москвы» в огне.

В ту же неделю Вооружённые силы Украины нанесли ряд точных ударов по российским целям, убив как минимум одного генерала. Разведданные с американских спутников сыграли важную роль в этих атаках, выявив структурный недостаток российской армии. Она всё ещё полагалась на жёсткую иерархию Советского Союза, не позволяющую младшим офицерам принимать самостоятельные решения. Когда на поле боя возникала проблема, приезжали высокие чины — и попадали под удары украинцев.

В совокупности эти победы произвели впечатляющий эффект на Зеленского с командой. Ещё несколько недель назад они прятались в бункере и имели сомнительные шансы на выживание. Сейчас же наблюдали, как растут потери среди захватчиков. Российские командиры возвращались домой в гробах, и за две недели боёв на Донбассе погибло больше российских солдат, чем США потеряли за двадцать лет войны в Афганистане. Пусть заслуга за этот сдвиг в войне принадлежала прежде всего ВСУ, решающую роль сыграл талант Зеленского как коммуникатора. Он с командой обеспечил поставки оружия, необходимого армии для продолжения борьбы.

Весной Зеленский выступал в среднем с одной речью в день, охватывая самые разные мероприятия: парламент Южной Кореи, Всемирный банк, церемонию вручения музыкальной награды «Грэмми». Каждое выступление составлялось под конкретную аудиторию. В обращении к Конгрессу США Зеленский упомянул Перл-Харбор и теракты 11 сентября. Парламент Германии услышал о Холокосте и Берлинской стене. Когда эти усилия начали приносить плоды в виде устойчивых поставок оружия с Запада, Зеленский и его команда смогли значительно легче представить путь к победе.

— Мы уже не просто выживаем, — сказал мне через несколько дней после потопления «Москвы» советник Зеленского Алексей Арестович. — Мы побеждаем, и от этой новой роли президент испытывает мощный подъём. Купается в нём, отдаёт приказы, как Наполеон перед битвой. Думаю, это что-то в нём пробудило, — добавил Арестович. — Какую-то внутреннюю силу.

Месяцы спустя Зеленский будет описывать свои чувства на этом этапе войны тем же выражением — «внутренняя сила». Он сравнит её с соревнованием по армрестлингу, когда твоё запястье вот-вот коснётся стола.

— И вдруг, к всеобщему удивлению, ты поднимаешь голову, слышишь аплодисменты — и начинаешь давить на руку соперника с новой силой.

Эта перемена дала Зеленскому устойчивое чувство уверенности в том, что война теперь будет развиваться по той же траектории, хотя до кульминации ещё далеко. Наедине, подальше от советников, Зеленский пытался удерживать себя, быть скромнее в оценке собственных шансов на победу.

— Чем выше поднимаешься на гору, — говорил он мне, — тем больнее падать.

* * *

В начале мая, когда эпицентром войны стал восточный фронт, Елене Зеленской удалось выйти из изоляции и хоть частично вернуться к работе первой леди. Она начала в День матери, когда её американская коллега Джилл Байден приехала в Восточную Европу, чтобы навестить украинских беженцев. Елена, которая к тому времени пряталась более двух месяцев, ухватилась за возможность приветствовать Джилл Байден в Ужгороде, на западной границе Украины. Ранее они не встречались, но, как вспоминает госпожа Байден, «мы сразу обнялись»[282].

Они провели вместе несколько часов в школе, где нашли приют семьи, вынужденные переселиться из-за войны; делали с детьми бумажных медведей. Среди камер и незнакомых лиц Елена старалась вести себя естественно и расслабленно. Однако Джилл Байден ощущала её тревогу.

— За напряжённой улыбкой, — позже говорила первая леди США, — чувствовался груз, который она несёт.

Время в бегстве давало о себе знать, и, покинув своё последнее безопасное убежище, Елена не могла просто забыть пережитую травму.

Хотя её детей по-прежнему скрывали, Елена вскоре вернулась к работе в своём офисе в президентском комплексе, где её перемещения и расписание были ограничены не так сильно. Приспособиться оказалось трудно. Она не могла определить своё место в администрации военного времени, а охраняли Елену тщательнее, чем кого-либо на Банковой — даже президента и военных командующих. Гостям в офисе первой леди, например, запрещалось наливать себе воду из её графина.

Первые дни после возвращения Елена не чувствовала себя полезной. Программа по улучшению качества школьных обедов, которую Елена запустила в 2019 году, теперь не имела смысла, так как большинство школ в Украине было закрыто. Некоторые были разрушены авиаударами и обстрелами россиян. В Буче на дворе начальной школы они разместили артиллерийские установки и оттуда запускали ракеты по соседним городкам. Читая об этих ужасах, видя видеокадры страданий жертв, Елена, как и многие украинцы того времени, чувствовала себя парализованной от бессилия.

— Постоянно слышишь сирены. Слышишь, что происходит в других регионах, — говорила она мне. — Это не добавляет настроения.

Самые ценные наставления Елена тогда получила не от мужа и не от президентской администрации, а от женщин, которых раньше называла «аксессуарами» мужчин при власти. Она познакомилась с ними за год до вторжения, на саммите в Киеве, и первые леди Польши, Литвы и Израиля поддерживали с Еленой тесную связь — как и жёны других иностранных лидеров, поспешивших на защиту Украины. Они общались по телефону как можно чаще.

— Этот клуб сейчас по-настоящему мне помогает, — призналась она мне. — Мы понимаем друг друга.

Однако организовать удавалось лишь несколько таких разговоров в неделю, с явным раздражением говорила Елена и поясняла:

— Любой контакт на уровне первых леди должен происходить через протокольную службу.

То же самое было с её звонками президенту во время укрытия. Она уже привыкла ко всем этим протоколам, которые после возвращения на Банковую, казалось, становились всё более строгими. Елена с мужем не могли снова жить вместе. Зеленский и его охранники настаивали, что всей семье спать в одном месте слишком опасно. Кроме того, график президента почти не оставлял времени на семью.

— Мы не смотрим фильмы вместе, — рассказывала мне с улыбкой Елена. — Мы смотрим их отдельно.

Друг с другом они виделись два-три раза в неделю, с детьми — ещё реже. Временами Елена встречала мужа в коридорах резиденции, когда он спешил на очередную встречу; они быстро обменивались несколькими словами[283]. Большую часть времени её окружали помощники и советники, которые поощряли Елену давать больше интервью, позировать для обложек журналов и усиливать призывы президента о международной помощи. Иногда Зеленский соглашался появиться на телевидении для совместного интервью с женой, и она иногда использовала эту возможность, чтобы расспросить его о чувствах, словно журналисты были ещё и семейными психологами.

— Спасибо за эту встречу в эфире, — сказала Елена одному британскому телеканалу. — Мы каждый раз получаем удовольствие от таких интервью, потому что можем видеться[284].

Это прозвучало как упрёк, и Зеленский неловко опустил взгляд на руки, а Елена рассказала некоторые подробности их семейной жизни. Дочь Саша поступает в вуз, через несколько дней у неё последний экзамен.

— Ей нужен папа, чтобы поговорить с ним, чтобы этот период взросления прошёл легче, — говорила первая леди не только телекамерам, но и мужу. — К сожалению, мы сейчас не можем себе этого позволить.

Зеленский упорно пытался вернуть разговор к теме войны, отметив, что многим украинским семьям намного труднее, чем им: тем, кто живёт под российской оккупацией. Главное, сказал он, — освободить оккупированные территории.

— Мой второй приоритет — семья, жена, — добавил Зеленский.

Он скучает по ним и никак не может привыкнуть к разлуке. Но они должны быть сильными, сказал он Елене. Она улыбнулась и отвела взгляд. Всю их совместную жизнь Зеленский ставил работу на первое место: ещё с тех ночей, когда дети были маленькие, а он завершал съёмки фильма или выступал и возвращался домой настолько измотанным, что только и мог сидеть на диване и смотреть телевизор. Требования президентства, а теперь и войны довели эту черту до экстремального уровня, с которым Елене было трудно смириться. Многие должностные лица, которые бежали из Киева в первые дни вторжения, сделали это, чтобы вывезти семью в безопасное место. Зеленский остался.

— Я не мог поступить иначе, — сказал он в том же интервью. — Президент — лидер народа. Народ выбрал меня.

Однако теперь, на этом этапе войны, семья Зеленских вернулась в столицу, чтобы быть рядом с ним, а он всё равно выбрал жить отдельно, посвятив себя должности. Интервьюер отметил, что такие обстоятельства могут разрушить брак. Усилит ли это брак Зеленских? Елена улыбнулась, посмотрела на мужа.

— Как думаешь? — спросила она его по-английски.

Несколько долгих секунд он подбирал ответ, вдруг где-то теряя свой дар находить нужные слова.

— Мы все — живые люди. Наверное, в семьях бывают разные моменты в разные годы. Но я никогда не чувствовал, что с нашими отношениями что-то не так, — ответил Зеленский и задал встречный вопрос: — Тебе бывает грустно без меня?

— С тобой — нет. Без тебя — всегда очень грустно.