Под селом Мощун лежал мёртвый российский солдат, его тело почти не повреждённое: не сожжённое заживо, не разорванное взрывом снаряда, в отличие от тел многих других мужчин, погибших при попытке захватить Киев. Украинские военные, обнаружившие труп на второй или третий день вторжения, по опознавательным знакам на форме определили, что боец принадлежал к элитному десантному подразделению России. Среди вещей погибшего оказался набор карт — помятых и грязных, но достаточно читабельных, так что они многое рассказали о его задании в Украине. Он происходил из воинской части 07264 — условного наименования 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, которая базируется на западе России в Пскове. Сотни десантников из этой дивизии участвовали в штурме аэропорта в Гостомеле, в западном пригороде Киева. Карта имела гриф «Секретно» и от руки была написана дата, когда командиры выдали документ солдатам: 22 февраля 2022 года, за два дня до начала вторжения.

— Вот за сколько времени их предупредили, — говорил секретарь Совета национальной безопасности и обороны Алексей Данилов. — За два дня до того, как они пришли сюда умирать.

В первую неделю вторжения офицер украинских спецслужб привёз карту Данилову на хранение. Больше всего его поразила дата, напечатанная в верхнем правом углу. Карта была издана в 1989 году, за два года до распада Советского Союза и задолго до рождения многих российских солдат, убитых во время вторжения. Российская армия в своей попытке удовлетворить захватнические устремления Владимира Путина подготовилась настолько плохо, что даже не обновила карты земель, в которые вторглась. Российские командиры просто пошли в архив, взяли то, что там было, и начертили красной линией старые шоссе от Беларуси на севере, мимо радиоактивной зоны Чернобыля и до центра Киева. В результате российские десантники прибыли словно путешественники из прошлого, вынужденные на ходу узнавать об изменениях, которые Украина претерпела после распада Советского Союза: новые мосты и автомагистрали, построенные вокруг Киева; леса, вырубленные ради строительства новых домов; школы и торговые центры, выросшие в Украине за годы её независимости. Ни одного из этих объектов на картах россиян не было.

— Представляете себе? — спросил меня через несколько месяцев после начала вторжения Данилов, когда мы склонились над его большим офисным столом и начали рассматривать этот документ.

Карты россиян, пояснил Данилов, принадлежали к другой эпохе — как и их стратегия и их менталитет.

Такая ошибка, вероятно, стоила жизни многим российским военным. Однажды во время битвы за Киев российские штурмовики спустились на парашютах на открытую вырубку, где, согласно их картам, должен был быть лес. В результате после приземления десантники остались без прикрытия. Им негде было укрыться, и украинцы накрыли их пулемётным и артиллерийским огнём. Тем же путём шли колонны российских войск; танки и бронетранспортёры продвигались в сторону Бучи и Ирпеня на окраинах Киева. Украинские вооружённые силы в этом районе имели так мало боевых машин, что Данилов отдал им свой бронированный Land Cruiser — тот самый, на котором добрался на Банковую в утро вторжения. Через несколько дней он получил от друга-спецназовца фотографию своего внедорожника, усеянного отверстиями от пуль и осколков.

— Нормально, — прокомментировал Данилов, показывая мне фото. — Он, наверное, спас кому-то жизнь.

Битва за Киев, длившаяся до конца марта 2022 года, оказала большее влияние на ход европейской истории, чем любая другая битва со времён Второй мировой войны. Если бы она закончилась иначе — Кремль мог бы заменить Зеленского какой-нибудь марионеткой и расширить границы московского господства вплоть до восточной границы Польши, фактически стерев Украину с карты. Вместо этого оборона Киева разрушила образ России как военной мощи — образ, который на протяжении многих поколений определял баланс сил в Европе. После победы уверенность защитников Украины взлетела до небес, ведь переломный момент в любой борьбе наступает тогда, когда жертва бьёт в ответ и проливает кровь нападавшего. Битва за Киев была именно таким моментом — он опьянял и одновременно ужасал. Вместе с ним пришло мгновенное осознание того, что контрудар надвигается и пути назад нет.

* * *

Несмотря на успех в защите столицы, Вооружённые силы Украины потеряли значительную часть территории на востоке и юге. Одной из самых тяжёлых неудач стали события в портовом городе Мариуполе, центре металлургии и судоходства на Азовском море. Мариуполь, где до войны проживало около 450 000 человек, расположен на юге Донецкой области, прямо между Крымом и российской границей, что делало город стратегической целью для России. Он чуть не попал под контроль России[266] весной и летом 2014 года, когда Путин решил создать безопасный сухопутный коридор через Мариуполь в Крым. Оборона города легла на плечи военизированных подразделений, сформировавшихся той зимой после революции. Самые сильные из них имели поддержку украинских олигархов и финансистов — они спонсировали эти добровольческие отряды, чтобы уберечь свои города и предприятия от повторения судьбы Крыма. В Мариуполе эту роль взял на себя миллиардер Сергей Тарута. Он финансировал создание батальона «Азов» — боевого отряда, в состав которого на начальном этапе вошли, в том числе, представители ультраправых группировок Украины. Батальон назвали в честь Азовского моря, а успешная оборона Мариуполя в 2014 году сделала бойцов отряда героями в глазах всей страны. Вскоре Национальная гвардия Украины включила батальон «Азов» в свои ряды, превратив его в полноценный полк в составе Вооружённых сил — с тысячами военнослужащих и несколькими военными базами.

Через восемь лет, в первые часы вторжения, главная база полка «Азов» под Мариуполем оказалась под интенсивным бомбардированием. Из-за связей полка с ультраправыми экстремистами кремлёвская пропаганда зациклилась на «Азове», изображая его бойцов сатанистами и радикалами, которых нужно «денацифицировать». Захватчики направили значительную часть своих ресурсов и огневой мощи на окружение и уничтожение полка «Азов», а его бойцы героически обороняли город, ставший их домом. Однако в начале марта Мариуполь был взят в блокаду. Россияне начали его безжалостно обстреливать, уничтожая целые районы и отрезая город от воды, тепла и электричества. В середине марта российский самолёт сбросил тяжёлую авиабомбу на драматический театр Мариуполя, где в бомбоубежище укрывались более тысячи мирных жителей. Было убито около шестисот человек, их тела похоронены под завалами — самый страшный известный на тот момент преступный акт этой войны[267].

Защитники города, среди которых были сотни бойцов «Азова», отошли на территорию крупнейшего завода Мариуполя — гигантского металлургического комбината «Азовсталь». Завод, основанный в 1930 году советской властью, занимал десять квадратных километров вдоль набережной. Он был оборудован как крепость, его запасы позволяли выдержать длительную осаду. Около двух с половиной тысяч украинских солдат и гражданских нашли убежище в бункерах под «Азовсталью», превратив её в символ украинского сопротивления. Российские силы, взяв комбинат в блокаду, бомбили его из артиллерии, истребителей и военных кораблей, выведенных в Азовское море. Один из командиров, пытавшихся штурмовать «Азовсталь», призвал Кремль использовать химическое оружие — например, зарин, — чтобы заставить защитников сдаться и, по его выражению, «выкурить кротов из нор»[268]. На второй неделе апреля — более месяца с начала блокады — украинские офицеры сообщили, что на «Азовсталь» проник ядовитый газ, вызывающий раздражение глаз и дыхательных путей у заблокированных внутри солдат. Даже тогда они пытались сопротивляться, совершали налёты на позиции россиян вокруг завода и отказывались сдаваться. Почти через два месяца осады Путин отдал приказ окружить «Азовсталь» так плотно, чтобы «и муха не пролетела»[269]. На тот момент в бункерах укрывались сотни женщин и детей, а также тысячи украинских военнослужащих.

Запасы питьевой воды вскоре иссякли, а ежедневный паёк был настолько скуден, что некоторые солдаты теряли сознание от голода. Однако — выдающаяся черта войны XXI века — средства связи работали. Защитники имели дизель-генераторы, топлива хватало для работы интернет-терминалов Starlink, что позволяло выходить в интернет, звонить и транслировать свою историю всему миру в режиме реального времени. Это также давало возможность напрямую общаться с высшим командованием Украины, включая президента Зеленского, который начал принимать звонки защитников «Азовстали» в марте.

— Теперь мы уже хорошо знаем друг друга, — сказал он мне в следующем месяце.

Зеленский обменивался с ними сообщениями по телефону, иногда посреди ночи. В начале переписки президент получил текстовое сообщение от майора Сергея Волынского, командира 36-й отдельной бригады морской пехоты — одного из подразделений, отошедших на «Азовсталь». К сообщению было прикреплено селфи, которое они вдвоём сделали до вторжения во время визита Зеленского на базу Волынского.

— Мы тут даже обнимаемся, как друзья, — сказал Зеленский о фотографии.

Эта переписка сильно повлияла на Зеленского. Она, как и недавняя поездка на блокпосты к северу от Киева, позволяла президенту поддерживать прямой контакт со своими военными и понимать их страдания мгновенно — опыт, который мало кто из политических лидеров переживает во время войны. Чаще всего сигнал Starlink был достаточно сильным, и на экране своего телефона президент видел лица людей на «Азовстали». Они умоляли его прорвать блокаду, прислать оружие или подкрепление.

— Это была катастрофа, — рассказывал мне Зеленский о битве за Мариуполь. — Ни еды, ни воды, ни оружия. Ничего. Всё закончилось. Ребятам было очень тяжело, и мы старались поддерживать друг друга.

Офицеры по телефону объясняли президенту, что не могут сдаться или оставить позиции. Это означало бы бросить раненых и опозорить себя. Зеленский старался их поддерживать, напоминать об их важности для Украины.

— Речь идёт не просто о кусочке «Азовстали», о комбинате или даже Мариуполе. Речь идёт о символизме ситуации, — говорил он.

Россияне хотели показательно наказать непокорных в этом городе, показать, что бывает с теми, кто сопротивляется.

— Они мечтают сломать нам один из позвоночников. Для россиян это символ.

И Украина стояла на пороге его потери. Армия не имела оружия для прорыва окружения Мариуполя. Можно было лишь отправить вертолёты, чтобы эвакуировать часть раненых и сбросить продовольствие и боеприпасы. Однако российская противовоздушная оборона сбивала эти вертолёты, уменьшая и без того небольшие ряды украинских пилотов и самолетов. Мать одного пилота, убитого над Мариуполем, в поисках сына писала генералу Залужному. Главнокомандующий пытался объяснить ей, что произошло, но не смог себя сдержать.

— Мне сил не хватило[270].

Единственный раз во время вторжения генерал не выдержал и заплакал.

Если и существовал шанс спасти военнослужащих и гражданских с «Азовстали», то он, по мнению президента, заключался в переговорах. Зеленский всё ещё надеялся встретиться с Путиным и согласовать путь эвакуации с завода раненых, женщин и детей. Ведущий переговорщик Украины Давид Арахамия неоднократно поднимал этот вопрос с российскими посланцами, поэтому Зеленский обратился за помощью к президенту Турции Реджепу Тайипу Эрдогану — одному из немногих мировых лидеров, ещё имевших влияние на Путина. Ничего не сработало.

— Россияне, как всегда, играют в свои кровавые игры, — жаловался мне Зеленский во время этих переговоров. — Говорят, что хотят договориться, но дальше слов дело не идёт.

* * *

Утром 19 апреля — на пятьдесят пятый день вторжения — Зеленский занял своё место в ситуационном центре, расположенном на втором этаже президентской резиденции, неподалёку от кабинета руководителя администрации. Этот зал заседаний без окон, с серыми коврами и встроенными светильниками стал для Зеленского любимым местом для работы и совещаний с командой. Вместо картин маслом и люстр, что окружали его в кабинете наверху, здесь была лишь одна декорация: трезубец на стене за креслом Зеленского. Остальные стены занимали большие мониторы, а с противоположного конца стола заседаний на президента смотрела камера.

Около девяти утра экраны заполнились лицами генералов и руководителей спецслужб Украины. Накануне вечером Зеленский объявил о начале новой фазы войны.

— Российские войска начали битву за Донбасс, — сказал он в вечернем обращении к нации. — Очень значительная часть всей российской армии сейчас сосредоточена для этого наступления[271].

Президент хотел услышать доклады генералов о положении на восточном фронте: где идут самые ожесточённые бои, где украинские войска отступили, кто дезертировал, какой помощи требуют генералы и куда удалось продвинуться.

Тактика россиян на востоке не напоминала их стремительный наступ на Киев. Теперь их целью было заманить основную часть украинских сил в так называемый котёл — окружение, — который протянется через Донбасс на сотни километров. Когда россияне сломают в Мариуполе последнее сопротивление, их колонны пойдут на север. Вторую часть «клещей» обеспечит группировка, продвигающаяся с Харьковщины на юг, пытаясь перерезать украинские линии снабжения и бомбардировкой заставить защитников сдаться. Во время видеосвязи Зеленского с генералами самые интенсивные бои шли вокруг Изюма в Харьковской области, где украинцы перешли в контрнаступление и освободили несколько сёл в надежде заблокировать или хотя бы задержать окружение Донбасса.

— В чём вы нуждаетесь? Чего не хватает? — спрашивал Зеленский офицеров, предлагая им назвать конкретные типы оружия и калибры боеприпасов.

Он не давал советов по тактике ведения боя, рассказал министр обороны Алексей Резников, участвовавший в совещании.

— Президент не учит их воевать, ведь он гражданский, — говорил мне Резников. — Просто даёт им ощущение свободы и поддержки.

Вооружённый заметками с совещания, Зеленский часть дня посвящал тому, чтобы удовлетворять запросы командиров.

— Он начинает звонить президентам, премьер-министрам разных стран и говорит: «Разрешите мне одолжить то, что нам нужно. Просто одолжить. Я верну», — рассказывал Резников. — Ничто его не сдерживает, никакие протоколы, никакие правила поведения или вежливости. Он настроен на достижение результата.

В тот день Зеленский провёл телефонный разговор с премьер-министром Нидерландов Марком Рютте[272], которого украинцы на тот момент считали проблемным партнёром, поскольку для увеличения поставок оружия на него приходилось дополнительно давить. Зеленский также общался с председательницей Еврокомиссии Урсулой фон дер Ляйен, которая только что вернулась из поездки в Бучу и призывала ЕС всячески поддерживать украинцев. Помимо этих частных разговоров, президент уделял время написанию речи в ситуационной комнате.

— Люди очень часто интересуются, кто автор речей Зеленского, — говорила мне его советница по коммуникациям Дарья Заривна. — Главный — он сам. Работает над каждой строкой.

Выступления Зеленского собирали аплодисменты и обещания поддержки — но результаты его разочаровывали. Нерешительность союзников вызывала гнев.

— Несправедливо, что Украина до сих пор вынуждена просить о том, что у партнёров годами хранится где-то на складах[273], — отметил в ежедневном видеообращении президент, который кипел от злости после утреннего обсуждения ситуации с генералами.

Несколько часов и уже как минимум шесть запланированных встреч спустя Зеленский пригласил меня к себе в кабинет поговорить.

Помощники предупредили, что график президента непредсказуем. Настроение в последнее время — тоже. Вечер без очередной неприятности выпадал редко, и Зеленского могли в любой момент оторвать от дел ради решения проблемы. Я прошёл через охрану; в резиденции было пусто и немного жутко. Единственным источником света в главном коридоре оказалась настольная лампа, стоявшая на полу и отбрасывавшая тусклое отражение на картины на стенах. Картины выглядели так жизнерадостно — яркие реликвии раннего этапа жизни администрации, неуместные теперь в этом забаррикадированном мраке, над мешками с песком, за которыми в случае блокады могли укрыться солдаты.

На четвёртом этаже возле кабинетов я поставил сумку на ленту рентгеновского аппарата, и тут голос из рации одного из солдат сообщил, что президент поднимается. Все отошли, чтобы дать дорогу; из лифта появился Зеленский в сопровождении охранника, он смеялся над чем-то на экране своего телефона. Поднял голову, вытер глаза, немного удивлённый толпой. Наша разношёрстная группа ждала на лестничной площадке: сотрудники администрации, солдаты, старшие помощники. Было интересно наблюдать, как они стояли прямо — не боялись, но напрягались, слегка опасались его взгляда.

Окружение президента не всегда так себя вело. Ранее товарищи и члены администрации называли его школьным именем — Володя — и оставались сидеть, когда он заходил в комнату. Теперь же они перешли на официальную форму обращения — по имени и отчеству, Владимир Александрович, или по титулу, «господин президент». Это изменение напомнило мне слова, которые я услышал от него три года назад во время предвыборной кампании, за несколько месяцев до избрания:

— Самое страшное — потерять своих людей. Тех, кто не даёт оторваться от земли, кто говорит, когда ты ошибаешься.

Непонятно, исполнял ли кто-то из окружения Зеленского сейчас эту роль. Жена всё ещё пряталась, родители — тоже. Ни один из друзей детства рядом не был. Ни один человек в бункере не играл вместе с Зеленским в КВН. Даже братья Шефиры, наставники и доверенные лица на протяжении всей его взрослой жизни и почти всей президентской каденции, с началом вторжения выпали из поля зрения. Люди, что остались — как Еремак, Резников, Сибига — не были теми, кто сомневался бы в ощущениях президента или спорил с ним. Зеленский не был их приятелем. Он был боссом, и это ощущалось по тому, как сгущалась с его появлением атмосфера.

Требования войны, необходимость президенту жить в изоляции от всех, кроме самого необходимого персонала, ускорили процесс, начавшийся задолго до того — постепенное устранение советников, которые пытались спорить с интуицией Зеленского, предоставлять данные или аргументы, способные изменить его мнение. Уверенность президента росла вместе с сужением круга людей рядом, и теперь, во время нашей беседы на втором месяце вторжения, Зеленский, обдумывая ответ, уже не искал взглядом своих советников. Он знал, что хочет сказать, и рядом не было никого, кто мог бы ему возразить.

* * *

Нам выделили для беседы ту же комнату, где я интервьюировал предыдущих лидеров Украины: десять лет назад — Януковича, а после революции 2014 года — Порошенко. Мы даже сидели за тем же столом, разве что позолота на нём с годами облупилась. Осенью 2019 года, когда я впервые встретился с Зеленским в этих комнатах, он называл их крепостью, из которой хочет убежать. Лишь год назад, будучи оторванным от своей актёрской жизни, Зеленский, изливая тогда свою неприязнь к политике словами: «Я никому не доверяю», — выглядел таким уязвимым, таким раненым… Теперь же, когда президент был по-настоящему уязвим, когда жизнь зависела от одного точного удара российской ракеты, за один шаг от смерти, он излучал несокрушимость, словно война надела на него какую-то крепкую броню, которую не пробьёт никакое оружие в мире. Если это была актёрская игра, то убедительная до малейших деталей: устроившись напротив меня, он даже напоминал монарха на наследственном троне. Присутствие всех этих помощников, всех этих охранников больше его не смущало. Зеленский не видел необходимости держать ироническую дистанцию между собой и символами власти вокруг. Теперь это была его роль. Он вжился в неё. На просьбу президента ассистентка принесла газированную воду, а он пошутил по поводу того, что только стакан, а не целую бутылку.

— Видите, — обратился ко мне, — вот так тут экономят.

Помощники выдохнули, словно этот остроумный комментарий свидетельствовал о хорошем настроении босса.

— Итак, — он положил ладонь на стол, — общаемся на русском или украинском?

Вопрос был щекотливым. Моё владение украинским далеко от свободного. Ранее мы всегда говорили на русском, и выбор этого языка на этот раз был симптомом войны. Язык захватчика быстро становился табу. Большую часть своей жизни Зеленский испытывал трудности с украинским. Он не был для него родным, и, пытаясь его изучить, он нередко конфузился во время предвыборной кампании. Теперь же настолько привык к государственному языку, что с трудом вспоминал слова по-русски. Украинский вытеснил их. В начале разговора Зеленский забыл русское слово «понимать», извинился, исправился — и через несколько секунд снова перешёл на украинский.

Первый вопрос в нашем интервью задал он. Хотел выяснить цель беседы, её пользу для Украины.

— Что вы хотите донести людям?

Я едва открыл рот, как президент уже предложил ответ:

— Очень важно, чтобы мир точно понял, что именно происходит. Лично для меня речь не идёт о том, чтобы вызывать у людей в мире сильные эмоции.

Он не собирался сгущать краски или манипулировать.

— Мы просто хотим правды, — сказал он. — Чем лучше люди будут видеть реальность, тем лучше будут осознавать, что эта война идёт не где-то далеко. Она рядом.

Далее Зеленский захотел узнать о моей аудитории — словно я должен был как-то знать, как они коллективно переживают войну.

— Как думаете, испытывает ли американская аудитория такую же боль, как вы здесь? — спросил он. — Такую же, как мы?

Я ответил, что не уверен. Последние неделю-две внимание мира ослабело. Другие события вытесняли Украину с первых полос, а ведущие телеканалы не зацикливались на войне так, как в марте.

— Я тоже так чувствую, — сказал президент и оглянулся на помощников, будто они только что это обсуждали. — Это лишь вопрос времени. К сожалению, нашу войну воспринимают через большие социальные сети. Видят войну в Instagram. Надоест — пролистывают. Много крови, много эмоций, людей это утомляет. Для них это источник развлечений, который, к сожалению, забрал много жизней, и когда людям надоест смотреть одни и те же кадры, одну и ту же кровь одного и того же народа, кто-то захочет отвлечься.

Вид развлечения? Довольно жёсткое предположение о том, как люди воспринимают эту трагедию — даже если видят её только на экранах. Однако именно так Зеленский представлял себе свою аудиторию — и мою тоже. Считал, что его цель — заинтересовать этих людей, раскрыть им глаза и поместить перед ними картину войны, которую он хотел показать. Моя работа была ему полезна как средство достижения этой цели. Он замолчал и покашлял; осознал, что, обучая меня моей работе, возможно, пересёк границу. А потом продолжил в том же духе:

— Извините за мои слова, но, думаю, цель журналистики, медиа — делать так, чтобы людям это не надоедало, — сказал Зеленский, имея в виду истории о войне. — Когда им надоедает, наступает усталость, а усталость ведёт к потере интереса. Для нашей страны это значит потерю поддержки.

Прямота Зеленского заслуживала похвалы. За все годы, что я писал репортажи об Украине, ни один политик не был столь откровенен относительно мотивов разговора со мной. Они не имели ничего общего с его тщеславием, и тем более с моей привлекательностью. Президент не хотел разъяснять исторические факты или информировать читателей о своих планах. Нет, правда была проще и уродливее. Жизни его народа зависели от способности Зеленского удерживать внимание мира на Украине. Чтобы его нация выжила, американцам и европейцам нельзя было позволять скучать и переключать канал. Президент считал это частью своей миссии — возможно, самой важной частью. В истории войн это не уникальный случай. Многие лидеры с утра до вечера умоляют мир обратить внимание на страдания их народа и помочь. Чаще их игнорируют. Иногда мир начинает интересоваться только тогда, когда уже поздно, когда бойня закончена и наступает время думать о трибуналах или комиссиях по правде и примирению. Зеленский даже не был первым среди лидеров Украины, кто столкнулся с этой проблемой. Предшественнику Зеленского также пришлось вывозить войну на гастроли по политическим сценам мира — например, в 2018 году, когда Порошенко размахивал поношенным европейским флагом перед полупустым залом на Мюнхенской конференции по безопасности.

Теперь настала очередь Зеленского, и он совсем не стеснялся и не избегал этого аспекта своей работы. Знал, что имеет к этому талант, и понимал — на новой фазе войны, о которой он объявил вчера вечером, Украина нуждается во внимании мира как никогда. На Донбассе россияне имели ощутимое преимущество. Они могли выпускать в десять-двадцать раз больше снарядов, чем украинцы. Битва будет долгой и кровопролитной, её цель не только сломить решимость Украины, но и истощить её западных союзников.

— В некоторых местах на востоке — просто безумие, — поделился со мной Зеленский. — Настоящий ужас по частоте обстрелов, силе артиллерийского огня и потерям.

Утром генералы предупредили, что надо готовиться к полномасштабной битве на востоке.

— Говорят, битв такого масштаба на территории Украины мы ещё не видели. Если устоим, для нас это будет решающий момент. Переломный.

Следующие несколько недель подтвердят его справедливость. В конце апреля на Донбассе силы россиян будут превосходить украинские как минимум втрое; только в этом регионе враг сосредоточит 60 тысяч военнослужащих. Контратака украинцев в районе Изюма остановила продвижение россиян на юг и не позволила им создать котёл на Донбассе. Когда захватчики пытались повторить тот же манёвр на меньшей территории, украинцы прорывались снова и снова. Во время одной битвы украинская артиллерия уничтожила целую российскую бригаду, пытавшуюся переправиться через реку на Донбассе: по оценкам, убито около пятисот врагов и уничтожено множество российских боевых машин[274]. Число погибших вскоре достигло масштабов, которых Европа не видела со времен Второй мировой войны. В конце мая Зеленский сообщил, что на Донбассе ежедневно погибает до сотни украинских бойцов — и около пятисот получают ранения[275]. Потери российской стороны оценивались ещё выше.

Однако переломный момент оставался недостижимым. Несмотря на то, что россиянам не удалось добиться значительных успехов или окружить крупные формирования украинских войск, они сохраняли существенное превосходство в живой силе и огневой мощи, и это позволяло им продвигаться километр за километром, обстреливать артиллерией целые города, а затем наступать на них танками и механизированной пехотой. Иосиф Сталин однажды назвал артиллерию богом современной войны, а на Донбассе она стала движущей силой российской стратегии. Единственным способом уравнять силы мог бы стать массовый приток оружия из-за границы. Без него Украина не имела шансов удержать свои позиции на востоке.