До появления российских войск городок Буча на западной окраине Киева, ухоженный и зелёный, процветал; его недвижимость пользовалась большим спросом у молодых пар, добившихся успеха в столице и стремившихся дать своим детям больше пространства и более чистую среду. Поездка в Киев даже по загруженному шоссе занимала меньше часа. В Буче были хорошие школы, едва ли не лучшие в области — в частности школа на улице Вокзальной; она предлагала множество мест для отдыха в выходные и праздники: здесь можно было гулять и кататься на велосипеде по пышным паркам, отправить детей в летний лагерь или сводить в верёвочный экстрим-парк «Бешеная белка». У киевлян разных поколений слово «Буча» пробуждало воспоминания о лете в деревне. В начале двадцатого века здесь была дача Михаила Булгакова; сохранилась даже старая фотография — загорелые и улыбающиеся братья и сёстры писателя в цветущем саду. Моя бабушка девочкой проводила в Буче каждое лето; она всегда вспоминала дом с широкой верандой, который там снимала наша семья, хозяйских коз во дворе и ягоды, из которых на летней кухне варили варенье. Это было в конце 1930-х, незадолго до того, как ворвались нацисты и оккупировали Бучу и остальную Украину. Но в далёкие довоенные года не было для моей бабушки места безопаснее того двора.

Когда зимой 2022 года началась очередная большая война, Буча снова воспринималась настолько защищённой и удалённой, что многие люди выехали туда из Киева — переждать, перестраховаться. Предупреждения, доходившие до людей, не содержали детальных прогнозов, которые слышал от американцев Зеленский, — об окружении Киева и колоннах танков из Беларуси.

Предположение, будто Буча может стать ареной боевых действий, казалось киевлянам абсурдным — столь же вероятным, как ракетный обстрел Буковеля. Даже когда утром начались бомбардировки, бучанский священник Андрей Галавин не стал отменять богослужения в церкви Святого апостола Андрея Первозванного, которая тянется золотыми куполами в небо с холма неподалёку от городской рады.

Молодой худощавый протоиерей с красивым лицом и усталыми глазами слышал взрывы из аэропорта в Гостомеле, который граничит с Бучей на севере, и видел над головой множество российских вертолётов. По словам священника, защитники сбивали вертолёты в таком количестве, что небо той ночью полыхало красным пламенем. Достаточно иметь лишь карту и немного аналитических способностей, чтобы догадаться, что Буча в опасности[150].

— Мы были воротами в Киев, — говорил отец Андрей.

Первая группа российской военной техники вошла в центр города утром 27 февраля и заняла позиции на улице Вокзальной. Оттуда она рассредоточилась и начала стрелять наугад. Один залп попал в церковь Святого Андрея, оставив в её внешних стенах глубокие раны. Насосную станцию, подававшую в город воду, повредил взрыв. Однако первую волну нашествия быстро отбили. Через несколько часов ворвались украинские бойцы и уничтожили российскую колонну с помощью ударных дронов и ручных гранатомётов; лишь каркасы российской техники дымились рядом со школой. Победа дала жителям несколько дополнительных дней для эвакуации, и многие по самодельному мосту отправились пешком в Киев.

В первые дни марта россияне вернулись в значительно большем количестве, и началась месячная оккупация Бучи. В городе осталось несколько тысяч жителей, многие — пожилые; они прятались в домах или в подвалах. Водоснабжения и электричества не было, в начале весны температура чаще всего опускалась значительно ниже нуля. Священник иногда ходил в церковь — взять свечи или помолиться; изредка оставался там на ночь. Однажды по дороге домой он наткнулся на группу российских солдат — они ходили от дома к дому, выбивали двери, вытаскивали людей целыми семьями на улицу. Захватчики обустроили на перекрёстке блокпост, на каждом углу поставили бронемашину. Отец Андрей решил не поворачивать назад. Пешком подошёл к солдатам, показал руки.

— Они спросили, что я делаю, — вспоминал позже священник. — Я ответил, что ходил за едой, свечами. «Вам, ребята, свечи нужны? Вот, держите».

Россияне взяли свечи и отпустили протоиерея.

Это произошло ещё в начале оккупации; первые подразделения россиян были более дисциплинированными, имели лучшую выучку и вели себя менее жестоко, чем последующие отряды. Жители даже вспоминают, как солдаты из первых подразделений приносили еду местным лежачим старикам.

— Первые россияне, что зашли, были не такими лютыми и бесстыдными, — рассказывал отец Андрей. — Людей обыскивали, да, заставляли раздеваться.

Мужчинам приказывали раздеваться догола, искали татуировки — россияне ассоциировали их с военной службой и приверженностью «неонацизму». Даже тризуб, основной элемент государственного герба Украины, могли трактовать как признак экстремизма.

— Заходили в дома, выводили жителей, забирали их телефоны и просматривали снятые фотографии, номера, по которым совершались звонки, и так далее. Боялись, что наши люди передают информацию военным.

Некоторые и передавали. Ещё в начале марта украинские бойцы скрывались в подвалах Бучи и координировали засады.

Интенсивность боёв росла, россияне несли тяжёлые потери и зверели. Начали пытать мирных жителей, убивать их наугад. Стреляли в тех, кто выходил искать еду или дрова; тела оставляли посреди улицы. Многих забирали в помещения для допросов, пытали, казнили. Открывали огонь по каждому, кто приближался к блокпостам, расставленным по всему городу.

— Мужчины, женщины, дети. Россиянам было всё равно, — вспоминал отец Андрей.

Одну женщину расстреляли, когда она подъезжала к блокпосту. Жители вытащили её из машины, похоронили тут же, на газоне у тротуара, отметили могилу регистрационным номером с авто, чтобы погибшую могли позже идентифицировать. Нести тела на кладбище было слишком опасно. На второй неделе вторжения зрелище и смрад смерти стали невыносимыми, и член городского совета спросил отца Андрея, нельзя ли хоронить людей в братской могиле на церковном дворе. Священник согласился. От морга до церкви было всего несколько сотен метров.

Утром 10 марта под чистым голубым небом во двор церкви заехал жёлтый экскаватор и выкопал длинный глубокий ров. Грузовик из морга привёз тридцать три трупа в чёрных мешках. Несколько мужчин, среди них местный агент по недвижимости, затащили тела в ров, уложили в ряд. Отпеваний на могиле не совершали; по завершении воткнули в землю лишь простую метку[151].

— Поймите, — говорил мне отец Андрей. — Мы тогда не могли думать о похоронных обрядах. Думали только о том, как выжить.

В конце марта священник, выйдя из дома, увидел, что россияне покидают Бучу. Лишённые припасов и изнурённые, они загружали машины вещами из домов местных жителей — телевизорами, компьютерами, даже посудомоечными машинами — и направлялись на север, в сторону Беларуси, тем же путём, которым приехали. То, что оставили после себя оккупанты, вскоре превратит Бучу в олицетворение военных преступлений: десятки разбросанных по городу трупов; мужчина рядом с велосипедом, женщина, убитая на своём огородике; одни присыпаны землёй лишь настолько, чтобы не стать добычей голодных собак; другие оставлены гнить под открытым небом — неделями, пока Кремль не отказался от плана захватить Киев[152]. Пытаясь спасти репутацию, Министерство обороны в Москве 29 марта заявило, что российские войска выполнили свои «основные задачи» в Киевском регионе и будут переброшены на другие участки фронта. Россиянам не хватило мужества признать поражение. Однако мир его видел. Вооружённые силы Украины при поддержке многих тысяч гражданских корректировщиков, добровольцев, полицейских, пенсионеров, вооружённых охотничьими ружьями, и подростков с дронами заставили одну из самых мощных армий мира отступить.

Потери с обеих сторон были ужасающими. Прокремлёвская газета в Москве, ссылаясь на засекреченные данные российской армии, сообщила в конце марта, что 9 861 российский солдат погиб на поле боя в Украине, а 16 153 получили ранения. Газета почти сразу удалила эти цифры со своего сайта, но они подтвердили выводы западных аналитиков: за один месяц в Украине Россия потеряла больше военных, чем Советский Союз — за десять лет войны в Афганистане[153]. В первые недели нашествия немало населённых пунктов в пригородах Киева пережили тяжёлые бои, когда захватывали улицу за улицей, но во всей области россияне нигде больше не уничтожили столько мирных жителей, как в Буче. Местные власти позже найдут там 458 тел, в том числе 12 детей; у большинства — ранения от пуль или осколков снарядов, у многих — следы пыток[154].

Утром 10 апреля во двор церкви Святого Андрея заходили прихожане; около полусотни людей проходили мимо братской могилы и собирались на первую после ухода россиян воскресную службу. Часть тел уже эксгумировали и отправили в морг для идентификации и достойного погребения. Тех, кто ещё оставался в яме, накрывала толстая плёнка, защищая от стаи ворон. Отца Андрея, одетого в пурпурную с золотом ризу, я нашёл в подвальной капелле: он совершал обряд, напевно читал молитвы, изредка делал глоток вина из чаши, крестился. После службы мы долго разговаривали, и он предложил мне проехать по городу, увидеть то, что произошло в Буче, собственными глазами. Многочисленные шрамы оккупации, по его словам, найти нетрудно.

На улице Вокзальной россияне разместили гарнизон в детском летнем лагере. Он назывался «Променистый». Я остановил машину у ворот, возле которых стоял сторож с велосипедом. Бодрый шестидесятипятилетний мужчина по имени Владимир Рослик согласился всё мне показать. Лагерь почти на двести коек принимал детей в возрасте от семи до шестнадцати лет. Воспитателями работали студенты из Киева, учили детей танцам, рисованию, футболу. Конец каждой смены отмечали у большого костра, где вместе пели песни. Рослик работал здесь едва ли не полжизни, ухаживал за спальными корпусами, делал ремонт; теперь вот приехал оценить повреждения после оккупации и определить, можно ли будет когда-нибудь использовать лагерь снова. У сторожа были сомнения. Физические повреждения можно починить, но захотят ли после оккупации какие-нибудь родители отправить сюда ребёнка? Сосед через дорогу считает, что лагерь лучше снести, ведь, по его выражению, «это теперь место убийства».

Рослик завёл меня в административное здание слева от входа — здесь россияне устроили свой штаб. На полу — грязные матрасы и окурки; в главной комнате на верхнем этаже — странная коллекция трофеев, награбленного из здешних домов: старый магнитофон, какая-то бижутерия, кожаный портфель — всё недостаточно ценное для солдат, чтобы, убегая, забрать с собой. В одной комнате россияне оставили копну волос, состриженных машинкой. На полу другой лежали две засохшие кучи человеческого дерьма.

— Это была не армия, — подытожил Рослик. — Это была орда.

По остаткам, которые они после себя оставили, легко было представить привычки этих существ. Некоторые картины наводили на мысль о подростках, испытывающих пределы собственной жестокости. В глубине лагеря перед фреской на стене — дети танцуют под солнцем — мы наткнулись на автомобиль вишнёвого цвета, который российские солдаты, очевидно, украли. Машина на большой скорости врезалась в пень и была изуродована так, что не подлежала восстановлению. Багажник был заполнен бутылками вина, в основном разбитыми, хотя виднелась и одна целая. Зрелище было очень наглядным: представлялось, будто мы слышим громкую музыку из радио и пьяный хохот солдат, закончивших свою развлекательную поездку таким образом. Это совсем не походило на выходку юных новобранцев, которые ночью самовольно сбежали в город. Нет, всё происходило посреди их импровизированного гарнизона, командиры не могли не видеть этого. Помещения командиров тоже были покрыты грязью, мародёрскими трофеями и алкоголем. Ничто и никто не сдерживал этих мужчин, никакого уважения к закону или воинской дисциплине. Руководство просто дало им полную волю в отношении этого города и его жителей — и неограниченную лицензию на убийство и уничтожение. Рослик стоял и лишь молча качал головой, затем жестом позвал меня в подвал, где нашли тела. Подвал располагался под одним из спальных корпусов лагеря «Променистый»; ступени, ведущие вниз, были завалены мусором от российских армейских пайков: засохшие макароны, пустые пакеты из-под сока, жестяные банки из-под мясных консервов. Рослик остановился на нижней ступеньке, посмотрел на меня, приподнял бровь, словно предлагая в последний раз подумать, стоит ли идти дальше.

Душный туннель за дверью напоминал анфиладу пыточных. Одну от другой отделяли бетонные стены, а перед ними располагалась комната для казней, стены изрешечены пулями. В следующем помещении было темно. Свет от двери сюда уже не доходил, и мы подсветили себе мобильными телефонами. На дальней стене крупными чёрными буквами выведено единственное слово: СЕНЯ. Это было моё имя — вернее, уменьшительное имя, которым мама называла меня с пелёнок. От такого совпадения я оцепенел. Неужели кто-то из российских оккупантов — или их жертв — отметил стену нашим общим именем? Здесь стояли два стула, пустой кувшин и деревянная доска — орудия для водной пытки, когда обездвиженной жертве льют воду в лицо. В следующую камеру россияне принесли два пружинных каркаса от кроватей и прислонили их к стене. Вероятно, к ним привязывали людей, предположил Рослик, а затем пускали электрический ток от автомобильного аккумулятора. В передней комнате нашли тела в гражданской одежде. У них были ожоги, синяки и рваные раны. Мы вошли, посветили телефонами на пол. Увидели лужи запёкшейся крови; она стекала по стене в грязь. Возле одной лужи лежала флисовая шапка с рваным отверстием от пули. Тоже покрытая коркой крови.

* * *

Президент Зеленский посетил Бучу через несколько дней после отступления россиян. Он будет долго вспоминать эту поездку как самую страшную за тот трагический год войны, очередной переломный момент для него и его страны. Она показала, как позже выразился Зеленский, что дьявол не где-то там, не в наших мифах и ночных кошмарах.

— Он здесь, на земле[155].

В планах Зеленского на эту поездку было, в частности, пройти по разрушенному мосту, который вёл в город, посетить переполненный людьми пункт выдачи продовольствия и зайти во дворы к нескольким местным жителям, услышать их рассказ о пережитом. В Бучу отправились на бронированных автомобилях, охранники — в полном боевом снаряжении. Президент согласился надеть поверх худи бронежилет, его камуфляжный узор по цвету сочетался с кроссовками. От шлема он отказался.

Зеленский знал, что мир будет наблюдать. Прежде чем утром того дня покинуть бункер, помощники президента проинформировали репортеров о цели поездки, поэтому в Буче, на улице, где произошли одни из самых страшных зверств, его ждала целая батарея камер.

— Для нас очень важно, что здесь пресса, — сказал Зеленский перед объективами. — Это самое главное. Мы очень хотим, чтобы вы показали миру, что происходило здесь, что делали российские военные.

С тех пор в жизни Бучи начался странный новый период — период исцеления под увеличительным стеклом.

Многие недели подряд из центра Киева каждое утро отправлялись автобусы с журналистами, доставляя сотни репортеров в Бучу и другие освобожденные города возле столицы. Во время этих пресс-туров фотографам порой было трудно сделать снимок без коллег в кадре. Министр обороны Украины Алексей Резников после посещения Бучи осознал, что среди освобожденных городов она не уникальна. В начале апреля россияне отступили с севера Украины, территория которого по размеру была примерно как Дания[156].

— Преступления россиян происходили по всей Украине: мародерство, убийства, изнасилования. Но мир услышал название «Буча», — говорил мне Резников. — Буча стала черным лебедем, который ошеломил мир. Все видели фотографии из Бучи.

На следующий день после визита Зеленский выступил перед Советом Безопасности ООН с знаковой речью, в которой сделал Бучу центральной темой. Появившись на гигантском экране над залом, президент посвятил своё выступление мирным жителям:

— «Тех, кого убивали выстрелом в затылок или в глаз после пыток. Тех, кого расстреливали прямо на улицах. Тех, кого бросали в колодцы, чтобы они там погибли в мучениях. Тех, кого убивали в квартирах, в домах, подрывая гранатами. Давили танками прямо в гражданских автомобилях посреди дороги. Ради удовольствия. Тем, кому отрубали конечности, перерезали горло. Тех, кого насиловали и убивали на глазах у их же детей[157]».

В речи он предупреждал участников, что Россия будет пытаться переложить вину за эти преступления, выдумывать разные версии того, что произошло в Буче, — и оказался прав. Позже Путин назовет Бучу «фейком», а его пропагандистские каналы будут утверждать, среди прочей нелепицы, будто найденные на улицах тела были актёрами, которые изображали мёртвых.

— Мы имеем дело с государством, которое превращает право вето в Совете Безопасности ООН в право смерти, — заявил Зеленский. — Если это продолжится, ООН можно будет просто закрыть.

Затем президент попросил членов Совета посмотреть короткое видео. Оно было настолько выразительным, что некоторым приходилось отводить глаза. На экране штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке появлялись обгоревшие останки украинских детей, конечности и головы, торчащие из братских могил, тело мужчины на дне колодца. Большинство изображений было снято в Буче, некоторые — в подвале детского оздоровительного лагеря, где тех мужчин выстроили вдоль стены, связав им руки за спинами, и расстреляли. Эффект от этих кадров оказался настолько сильным, что в следующие недели команда Зеленского искала новые способы показывать их союзникам и надеяться, что те наконец перестанут отводить глаза.

— Признаюсь, — говорил руководитель президентского офиса Андрей Ермак. — Я брал у наших спецслужб жуткие фотографии с мёртвыми детьми и ночью, когда никто из нас здесь, внизу, особенно не спал, рассылал их по длинному списку адресатов в Белом доме.

Список рассылки, сохраненный в телефоне Ермака, в конце концов разросся до более чем пятидесяти имен, включая высших должностных лиц Европы.

— Я им отправлял, и большинство, процентов девяносто, отвечало: кто-то звонил, кто-то писал сообщения, — рассказывал мне Ермак. — Очень серьёзная была мотивация.

После освобождения Бучи двор церкви Святого апостола Андрея превратился в своего рода место паломничества. Сюда приезжали дипломаты и государственные деятели со всей Европы — увидеть, отдать дань уважения. Иностранные посольства в Киеве начали снова открываться лишь летом. Однако после того как российские войска в апреле отступили от пригородов, иностранные дипломаты чувствовали себя достаточно безопасно, чтобы навещать Зеленского в его столице. Они прибывали устойчивым потоком, часто привозили с собой группу журналистов, чтобы задокументировать поездку. Политическая польза была очевидна. Эти визиты производили хорошее впечатление на избирателей дома. Во всех уголках Европы Зеленский стал символом мужества, и сфотографироваться вместе с ним на Банковой стало для европейских союзников значимым политическим ритуалом. О том, кто не посетит Зеленского лично, могли подумать, что он слаб, а его поддержка не совсем искренняя.

Зеленский с помощниками быстро распознали эту тенденцию.

— Мы не принимаем гостей с пустыми руками, — объяснял мне близкий советник президента Кирилл Тимошенко. — Нечего ездить сюда только ради селфи.

После прибытия в Киев иностранцев обязательно приглашали в Бучу и другие освобожденные пригороды, давали возможность собственными глазами увидеть доказательства зверств, совершенных россиянами. Это побуждало гостей помогать Украине, предоставлять больше поддержки и привлекать внимание мира к войне ещё долго после возвращения домой. Чаще всего такие туры сопровождал спикер парламента Руслан Стефанчук. Он рассказал мне, что весной и летом 2022 года лично провез по деоккупированным городам более тридцати иностранных делегаций.

— Увиденное вызывало уникальные трансформации в мозге этих людей. Прямо на моих глазах.

Стефанчук вспомнил одну из первых поездок в Бучу. За полицейской лентой на церковном дворе всё ещё работали судебно-медицинские эксперты и следователи по военным преступлениям. Когда иностранные гости подошли, запах от массового захоронения стал невыносимым. Стефанчук получил разрешение подвести их ближе, к самому краю могилы, где европейцы смогли увидеть тела, вдохнуть смрад смерти.

— Это их изменило.

По дороге назад в Киев один из гостей, депутат из Польши, выглядел особенно потрясенным. Он видел фотографии тел в новостях; их видели все. Однако посещение места захоронения «полностью перевернуло его сознание», по словам Стефанчука. Позднее польский законодатель назвал Бучу и другие освобожденные места под Киевом «Голгофой двадцать первого века»[158].

* * *

Страшные преступления в Буче раскрылись на переломном этапе мирного процесса. Всего за несколько дней до этого, 29 марта, стороны провели раунд переговоров в Стамбуле, первый за три недели, и, казалось, наконец добились успеха. Украинская делегация во главе с близким другом Зеленского Давидом Арахамией передала россиянам на рассмотрение проект мирного соглашения. В нем было прописано, что в обмен на надежные «гарантии безопасности» от России и других стран Украина согласится на статус нейтрального государства на западной границе России. Откажется от планов вступления в НАТО и не позволит строить на своей территории иностранные базы. На украинской земле даже не будут проводиться совместные с иностранцами военные учения, если Россия будет видеть в них угрозу.

Это предложение, известное как Стамбульское коммюнике, давало Путину возможность объявить по крайней мере частичную победу. Одним из главных оправданий его вторжения была необходимость остановить Украину на пути к вступлению в НАТО, и вот Зеленский готов согласиться на такое условие — хотя выполнить его будет непросто. Намерение Украины вступить в НАТО закреплено в Конституции. В феврале 2019 года, за несколько недель до президентских выборов, Петр Порошенко подписал соответствующие изменения, которые многие считали актом популизма и отчаяния со стороны действующего президента. Он знал, что, вероятно, проиграет гонку. Знал также, что НАТО не намерено в ближайшем будущем принимать Украину. Изменения, одобренные парламентом, не имели никакой практической цели — кроме как создать трудности преемнику Порошенко. Они закрепляли в основном законе Украины обещание, которое никто не мог выполнить.

На момент вступления Зеленского в должность в мае 2019 года статья 102 Конституции была дополнена такими строками: «Президент Украины является гарантом реализации стратегического курса государства на приобретение Украиной полноправного членства в Европейском Союзе и в Организации Североатлантического договора». Отступление от этого обязательства обошлось бы Зеленскому в высокую политическую цену. Однако в первые два месяца войны он ради мира был готов заплатить такую цену.

По сути, он был готов под дулом российского автомата изменить Конституцию страны. Существенная уступка, но президент четко выразил свою позицию.

— Гарантии безопасности и нейтралитет, безъядерный статус нашего государства. Мы готовы на это пойти. Это самый главный пункт, — сказал Зеленский российским журналистам за два дня до переговоров в Стамбуле. — Это был первый принципиальный пункт для Российской Федерации, насколько я помню. И насколько мне вспоминается, они из-за этого и начали войну[159].

Другие спорные моменты, однако, были оставлены открытыми для обсуждения в Стамбульском коммюнике. По деликатному вопросу Крыма украинцы предлагали взять паузу на пятнадцать лет. Обе стороны используют это время, чтобы найти мирное решение спора о полуострове, и обязуются избегать применения силы. Самый сложный вопрос из всех — статус оккупированных территорий на востоке и юге Украины — останется на усмотрение лидеров воюющих сторон.

— Мы оставляем все территориальные вопросы главам государств, — говорил мне тогда Арахамия. — Это самые сложные вопросы. Действительно трудные, и наши позиции совершенно не совпадают.

Российские парламентарии вроде бы согласились, что единственный путь вырваться из тупика — свести двух лидеров в одной комнате. Взмахом руки к небесам они не раз повторяли: только «шеф» имеет право решать судьбу Крыма, Донбасса и рассматривать остальные территориальные споры. Зеленский всё ещё верил, что лучший способ закончить войну — это, глядя врагу в глаза, откровенно с ним поговорить.

— Только один человек развязал эту войну, и только один может её остановить, — объяснял мне ближайший советник Зеленского по внешней политике Андрей Сибига. — Поэтому Зеленский подавал четкие сигналы, что он готов общаться с Путиным.

Западные партнеры также ощутимо давили на Зеленского, подталкивали его к переговорам, даже если придётся идти на ещё большие уступки. Сибига вспоминает некоторые неприятные телефонные звонки от западных лидеров.

— Они рекомендовали согласиться на условия России.

Уже было очевидно, что для давления на европейцев Россия будет использовать поставки нефти и газа, особенно в период зимнего отопительного сезона, и политики на континенте понимали, что народное сочувствие к Украине не безгранично. Согласятся ли миллионы избирателей Западной Европы ради Украины снизить дома температуру термостатов? Пожертвуют ли рабочими местами на своих заводах, чтобы и дальше давить санкциями на Россию? Согласятся ли на экономический спад в собственной стране из-за чужой войны? Если да, то как надолго? Ни один европейский лидер не мог уверенно ответить на эти вопросы. Зато все они понимали необходимость продолжать мирные переговоры и поддерживать у Зеленского настрой на них.

В конце марта, спустя пять недель полномасштабной войны, украинские парламентарии считали, что организация встречи с Путиным уже не за горами. Россияне, похоже, восприняли предложение всерьёз. Российский заместитель министра обороны и самый упрямый член делегации Александр Фомин, выйдя после переговоров в Стамбуле 29 марта, сделал репортерам удивительное заявление. Российская армия отведёт войска от Киева «с целью повышения взаимного доверия и создания необходимых условий для дальнейшего ведения переговоров»[160]. Отступление россиян, начавшееся в пригородах Киева на следующий день, не было актом доброй воли Москвы. Украинское сопротивление вынудило россиян отказаться от планов захватить Киев. Они отступали, потому что потерпели поражение. Однако, учитывая время объявления, складывалось впечатление, будто в Стамбуле произошёл прорыв: Украина предложила дорожную карту к миру, и Россия отводит войска от столицы. Министр иностранных дел Турции, выступавший посредником, назвал это «самым значимым достижением с начала переговоров».

Ощущение облегчения длилось недолго. Вслед за отступлением россиян начали появляться фотографии из освобожденных городов под Киевом, и оптимизм украинской переговорной делегации уступил место ужасу, затем — ярости.

— После того, что произошло в Буче, когда об этом узнал мир, у нас возникло естественное желание покинуть стол переговоров, — рассказал мне Арахамия. — В этом у нас был консенсус.

На следующий день после посещения Бучи — 5 апреля — Зеленский созвал в ситуационном центре совещание за ужином с десятком чиновников и помощников. Арахамия и большинство его парламентариев убеждали президента отложить мирные переговоры и отказаться от плана встречи с Путиным. Возникла острая дискуссия[161].

Образы погибших мирных жителей были настолько свежи в памяти каждого из присутствующих, что им было трудно сдерживать эмоции. Однако Зеленский был непреклонен: переговоры должны двигаться вперёд, даже если будут всплывать новые данные о российских военных преступлениях.

— Вы же, ребята, понимаете, что это война, — вспоминает Арахамия слова президента, который пытался склонить команду на свою сторону. — Может быть гораздо больше жертв, и мы можем услышать ещё более страшные истории. Однако если у нас есть хотя бы один шанс найти какой-то механизм для завершения войны, мы должны этот шанс использовать. Мы не можем его упустить.

В качестве компромисса президент согласился сократить некоторые части переговоров. Их вели параллельно по трем направлениям — юридическому, дипломатическому и военному — с тремя группами переговорщиков. Зеленский решил свернуть военное направление и взять короткую паузу по двум другим. Однако уже через несколько дней Арахамия возобновил ежедневные видеоконференции с посланниками Путина. Сначала они вели себя странно, словно растерянные или пристыженные.

— У них это было написано на лицах, — делился со мной Арахамия после одной такой сессии. — Они мямлили, будто не могли подобрать слов…

Он имел в виду — слов о том, что произошло в Буче. У него сложилось впечатление, что некоторых в Москве масштаб зверств тоже потряс.

— Один день они пребывали как в тумане, — рассказывал Арахамия. — Потом заработала их пропагандистская машина, и они начали говорить, что мы всё это инсценировали с помощью американцев.

Заявления были глубоко оскорбительными. Тем не менее украинцы двигали переговоры вперёд, несмотря на собственную ярость, и Арахамия гордился прогрессом. После Бучи переговоры и дальше опирались на тезисы Стамбульского коммюнике. Документ не содержал бессмысленных понятий, которыми Путин оправдывал своё вторжение, — «денацификация» и «демилитаризация», — и российские парламентарии в своих редакциях текста не настаивали на использовании этих терминов. Арахамия видел в этом обнадеживающий знак. В середине апреля он сказал мне, что через две недели они планируют закончить черновик повестки дня для встречи лидеров.

Зеленский подгонял их, продолжал держаться за веру в то, что, сделав достаточно уступок, сумеет спасти Украину, её земли и суверенитет.

— Каждая такая трагедия, каждая такая Буча будет просто бить по рукам в тех или иных переговорах. И здесь все равно нужно находить возможности для таких шагов, — сказал президент журналистам. — Мы считаем, что это геноцид. Считаем, что все они должны понести наказание. Но мы должны найти возможности для встречи. И во время встречи найти выход из этой ситуации — и не потерять свою территорию[162].

* * *

Утром 8 апреля в Киев прибыл частный поезд, который привёз одну из самых влиятельных союзниц Зеленского — председателя Европейской комиссии Урсулу фон дер Ляйен[163]. Прежде чем отвезти её к президенту, колонной бронированных автомобилей её доставили в Бучу — осмотреть места преступлений. В тот день моросил дождь, и на краю братской могилы во дворе церкви святого Андрея натянули полиэтиленовый навес. Когда европейцы в сопровождении толпы репортёров и в окружении охраны добрались до места, фон дер Ляйен не ожидала увидеть там трупы. У председателя Еврокомиссии перехватило дыхание: на грязной земле в ряд были выложены с десяток чёрных мешков с телами. Она побледнела, прижала худую ладонь к бронежилету на груди. Отец Андрей повёл высокую гостью в церковь — зажечь свечу в память о погибших.

Вскоре делегация отправилась обратно, в президентскую резиденцию, куда помощники Зеленского попросили журналистов собраться для брифинга. Я приехал после обеда; на обычном месте сбора, под навесом пожарной части, уже теснилось немало моих коллег, они ждали микроавтобусы, которые доставят нас через кордон безопасности на территорию правительственного квартала. Самая большая группа журналистов была из Германии, родины фон дер Ляйен, где она когда-то, до назначения на высший пост ЕС, работала министром обороны. На блокпосту под дождём стояли и наблюдали за нами солдаты с автоматами через плечо, изредка отходили в небольшую хижину, сооружённую из шлакоблоков и брезента. На седьмой неделе войны их укрепления всё ещё выглядели временными, словно слепленными наспех из хлама, найденного на строительной площадке.

Подъехали микроавтобусы, провезли нас через узкий тоннель во двор, где тоже стояли солдаты. Один дежурил с гранатомётом на огневой позиции, замаскированной под деревом с низкими ветвями. Военной техники не было, лишь несколько автомобилей, припаркованных у чёрного входа, где немецкая овчарка обнюхала наши сумки на предмет взрывчатки. Перед металлодетекторами нас попросили сдать смартфоны, ноутбуки и остальные устройства. Большое скопление телефонных сигналов, передаваемых одновременно, позволило бы разведывательному дрону противника засечь место сбора.

— И тогда — бабах! — пояснил один охранник, рисуя рукой траекторию ракеты.

Прежде чем сдать телефоны, все в последний раз проверили новости. Утром на востоке Украины произошла очередная ракетная атака, и о ней продолжала поступать новая информация. Две ракеты, каждая более шести метров длиной и весом более двух тонн, ударили по железнодорожному вокзалу в Краматорске, одном из важнейших гарнизонных городов Донбасса. Зеленский призвал гражданских покинуть этот район, и более тысячи человек ждали на вокзале эвакуационные поезда — преимущественно женщины, дети и пожилые. Российские ракеты ударили прямо возле переполненного вокзала. Шестьдесят человек погибли, более ста получили ранения. Несколько детей потеряли конечности. Зеленский узнал новость почти в одиннадцать часов утра, когда готовился к встрече с фон дер Ляйен. Это должен был быть решающий момент для страны и его президентства. В начале вторжения Зеленский воспользовался шансом подать заявку на членство в Европейском союзе, и теперь его лидеры прибыли из самого Брюсселя, чтобы запустить этот процесс. Фон дер Ляйен как глава исполнительной власти ЕС также привезла новый пакет помощи: один миллиард евро на военную помощь и ещё один — на поддержку экономики.

Однако стоило первой фотографии из Краматорска появиться на экране телефона Зеленского, как он уже не мог нормально сосредоточиться. Последствия взрывов ужасали. Лужи крови на тротуаре. Оторванные руки и ноги среди игрушек и чемоданов. На одной из фотографий, пересланных ему тем утром, Зеленский увидел женщину, которой взрывом оторвало голову.

— На ней была такая яркая, запоминающаяся одежда, — описывал он мне позже, мысленно вглядываясь в образ, запечатлевшийся в его памяти.

Помощники планировали в тот день опубликовать фотографии в соцсетях, но президент запретил:

— Нельзя такого делать. А вдруг увидят дети?

Он всё ещё пытался отогнать эти страшные картины, когда сотрудники провели к нему европейцев. Они должны были провести вместе вторую половину дня: обсудить пакет помощи, процесс вступления в Европейский союз, освобождение киевских пригородов и зверства, совершённые там российскими войсками. К журналистам вышли, когда уже смеркалось.

— Дорогой Владимир, — обратилась к Зеленскому перед камерами фон дер Ляйен. — Моё послание сегодня чёткое: Украина принадлежит к европейской семье. Мы очень хорошо услышали ваш запрос и сегодня приехали, чтобы дать вам первый положительный ответ. В этой папке — важный шаг к членству в ЕС.

Папка содержала опросник — команда Зеленского должна была его заполнить, чтобы обосновать свою заявку на членство в ЕС.

— Здесь начинается ваш путь к Европе и Европейскому союзу, — отметила фон дер Ляйен.

По сути, Украина начала свой путь к Европе не одно десятилетие назад. Пережила две революции и восемь лет войны. В цену, которую Украина уже заплатила за своё стремление интегрироваться с Европой, входили десятки тысяч отнятых жизней и сотни тысяч гектаров оккупированной территории. И вот теперь, когда наконец настал момент заполнять вступительный опросник, президент стоял на трибуне с зеленоватым лицом и не мог выбросить из мыслей безголовую женщину на земле. Привычный ораторский дар изменил Зеленскому. Он даже не мог собраться с мыслями и заговорить о ракетном обстреле Краматорска.

— Знаете, когда руки-ноги делают одно, а голова не слушается, — позже описывал он мне своё тогдашнее состояние. — Ведь мыслями там, на вокзале, а присутствовать нужно здесь.

После брифинга, когда фон дер Ляйен с коллегами уехала с Банковой, Зеленский в пресс-центре пообщался с журналистом из её родной Германии. Первый вопрос касался фотографий из Краматорска, которые тем вечером возглавляли все мировые новости.

— Вы плакали, — спросил журналист по-английски, — когда увидели эти фото?

Президент устало улыбнулся и какое-то время смотрел в никуда.

— Я больше не плачу, — ответил. — Давно не плакал[164].

В первые дни вторжения он часто едва не плакал и затем старался не привыкать к картинам смерти. Впрочем, признал он, со временем стал более толстокожим.

— К этому привыкаешь, — сказал.

— Вы чувствуете ненависть? — продолжил репортёр.

— Да, чувствую. Чувствую ненависть к военным. К российским военным — да. Это не секрет. Ненависть возникает, когда видишь такие изображения или посещаешь места, приезжаешь на место взрыва и видишь, что осталось. Видишь людей. Мёртвых детей. Тебе показывают фотографии детей без конечностей, и это ужасает. Я отец, сразу думаю о собственных детях, как такое пережить…

Однако даже тогда, даже после поездки в Бучу четырьмя днями ранее и после утренних фото из Краматорска, Зеленский не позволял себе выражать личную ненависть к Путину. Более того, в ответ на следующий вопрос — чего хочет Путин? — утверждал, что российский лидер может не знать обо всех страданиях, причинённых его вторжением.

— Я не уверен, что он в курсе того, что происходит. Я убеждён, что Путин живёт в другом информационном мире. Не владеет всей информацией. Отдаёт приказ наступать, да, занять тот или иной город. Но каким образом? Сколько людей при этом погибло?

Это заявление меня поразило. Зеленский будто и до сих пор держался за иллюзию, с которой шёл в президентство. Казалось, он верил, что если бы мог свозить Путина на экскурсию в Бучу, если бы мог подвести к краю могилы на церковном дворе и позволить взглянуть вниз, на тела, — война бы остановилась.

— Не думаю, что у нас есть другой выбор, — говорил Зеленский. — Как бы упорно мы ни сражались, я не вижу другого варианта, кроме как садиться с ним за стол переговоров и разговаривать.