Сначала поговорим о том, как развивается и видоизменяется мифологическая традиция во второй половине XX – начале XXI века. Благодаря процессам глобализации и массмедиа фольклор стремительно распространяется, многие локальные сюжеты и образы становятся общекультурными. Сейчас мы находимся в ситуации постфольклора[74], когда тексты, все еще строящиеся по привычным фольклорным схемам, фольклором в традиционном понимании (коллективная система ценностей и способов коммуникации) уже не являются. Это касается его письменных форм – альбомов и песенников, а также интернет-фольклора. К счастью, интересующие нас суеверные мемораты – явление довольно устойчивое, равно как и слухи, сплетни – жанры современного городского фольклора.

С началом индустриализации фольклор перетекает из деревни в город: его пространство, столь несхожее с прежними деревенскими локусами, мифологизируется, возникает «городской миф». В отечественной фольклористике нет специального термина для городской несказочной прозы, поэтому используется заимствованный термин городская легенда (urban legend) – это очень разнородные, с трудом типизируемые рассказы, близкие к быличкам, слухам и толкам, детским страшным историям, анекдотам [268. С. 18], т. е. это может быть как «страшное», так и «смешное» повествование. Но чаще всего страшное!.. Собственные легенды есть практически в каждом крупном городе. Так, к примеру, распространены московские городские легенды о золотой статуе вождя, спрятанной под главным зданием МГУ (или вечной мерзлоте под ним же), тайных ветках метрополитена, загадочном Голосовом овраге, призраках, появляющихся в тех или иных местах Москвы. Санкт-Петербург – мистический город, на костях построенный, породивший знаменитый «петербургский миф», – известен своими домами с призраками и оживающим Медным всадником [206].

Мифологическая городская проза затрагивает конкретные события, объекты, персонажей, но в основном она ориентирована именно на локусы и объекты городской среды, на первый план выходят не столько рассказы о демонологических существах и явлениях, как в классической быличке, сколько о мифологизированных местах [210. С. 552]. И действительно, С. Ю. Неклюдов отмечает, что поздняя демонологическая традиция в большинстве своем имеет локальную приуроченность. В классических быличках описываются «проклятые места», где блазнится и пугает, показываются мифологические персонажи – черти и покойники, – то же происходит в новых быличках, где к тем или иным объектам приписываются духи-хозяева – призраки людей, умерших неестественной смертью [184. С. 4]. Быличка ли это? Или нечто иное, построенное по той же модели?

Городские легенды связаны с рефлексией страха, осознанием небезопасности, скрытой враждебности пространства, в котором обитает человек. В них возникают общекультурные образы устрашения, характерные в том числе для детской прозы. Это все те же «страшные» нарративы о вредителях-инородцах и опасных, почти что демонических вещах, посредством которых творится зло. С городом все ясно – к нему мы еще вернемся при разговоре о детской мифологической прозе, исполненной урбанистического ужаса. Но как быть с деревней, неужели в ней фольклор не законсервировался в неизменном виде?

Рассказы о лешем и колдунах пока что никуда не делись. Живы еще информанты, помнящие рассказы своих принадлежащих к традиционной культуре бабушек, но куда больший интерес представляют былички, связанные с каким-либо «современным» персонажем. Актуальная демонология противопоставляется неактуальной, и образы традиционных мифологических персонажей неизбежно трансформируются. Из заложной покойницы, выходящей на землю в дни поминовения усопших, русалка превращается в загадочное водяное существо с хвостом, которое можно выследить и убить, а вместо норовящих вмешаться в жизнь крестьянской семьи домовых в квартирах возникает перестукивающийся с жильцами барабашка, чьей паранормальной активностью некогда заинтересовалась передача «Очевидное – невероятное».

Кажется, что все это попытка логически объяснить некогда внушающие трепет явления и вещи, однако скептицизм свободно сосуществует рядом с эзотерикой, криптозоологией и прочими псевдонаучными соблазнами. Современная мифология, не желая отрекаться от образов минувшего, придает им иную форму. Так, традиционные мифологические нарративы, рассмотренные нами в предыдущих главах, сохраняются в рассказах о встречах с НЛО и криптидами, но появляется стремление сопоставить их с «предшественниками», как-то актуализировать архаические представления. Да, нарративы практически не меняются, меняется лишь предмет изображения, ведь в массовом сознании воспроизводятся все те же мифологические архетипы.

В XV–XVII веках бушевала ведьмовская истерия, в XVIII веке – вампирская, так что одержимость НЛО, возникшая в XX веке, – это новый виток интереса к сверхъестественному, который никуда не исчез, разве что страх перед неведомым приобрел космические масштабы. То же касается и странных существ, будто вышедших из средневекового бестиария: если век назад, найдя во дворе обескровленных кур, мы бы грешили на лис или вампиров, то теперь – на неизвестные науке виды, скрытно обитающие рядом с нами…

Итак, в этой главе мы, в качестве основных примеров, рассмотрим рассказы о снежном человеке и НЛО, с разной степенью успешности включенных в современную «взрослую» мифологическую традицию.