Злокозненные демоны терзают не только тело, но и душу. Феномен одержимости нечистым духом хорошо знаком как католической, так и православной традиции. Другое дело, что профессиональный церковный экзорцизм – изгнание демона из человека – получил особое развитие на Западе.
В главе о чертях-бесах упоминалось, что те, напущенные злыми людьми или вселившиеся по собственной воле, мучают свою жертву – в одном страдальце может сидеть не один, а целое полчище чертей.
«Шла я однажды с поля домой. Встречаются мне подвода, на которой две женщины: одна правила, а другая скрючилась в три погибели. Держалась она за живот и то стонала, то кричала прям-таки нечеловеческим голосом. Вдруг лошадь резко остановилась, прямо как вкопанная. Уж ее и стегали, и за узду дергали, а не могли с места сдвинуть. <…> А женщина, что лежала, в то время так кричала, что оглохнуть впору. <…> Вот не поверите, наверно, но я тогда рядом стояла и сама слышала, как из ее живота мужские голоса раздавались: “Не везите нас никуда, мы все равно не выйдем!” <…> Люди потом рассказывали, что свезли ее к знахарке. А та сразу тогда сказала, что в животе у ей черти завелись. <…> Вывела бабка из энтой бабы чертей. И еще рассказывали: как стали из ее черти-то выходить, так изо рта у ей густой пар шел. Во какие страсти!» [32. С. 248–249].
Вселяются в человека злые духи, в христианском понимании – бесы, хотя номинации мифологических персонажей, обладающих этой функцией, и понимание их природы могут отличаться. Бес, дух утопленника, «икотка» – засесть во чреве может кто угодно. Говоря о категории духов, вселяющихся в людей, отмечают их общую призрачность-бестелесность или ипостась гада, хтонического животного[71]; «соотнесенность с предками или заложными покойниками», чьи души вселяются в человека, чтобы скоротать свой век на земле, и «связь со стихией ветра», поскольку болезни насылаются по воздуху [41. С. 301].
Наиболее распространенной формой одержимости в России была нервная болезнь кликушество. Некоторые различают кликушество, беснование и икоту [58. С. 52], хотя в целом это разные наименования одного и того же явления. От прочих видов одержимости кликушество отличается лишь тем, что во время припадка больные «выкликают» имя человека, который их испортил. «Матрешка, Матрешка, это ты меня испортила, собака ты этакая, это ты, потаскуха, мне беса посадила!» [197. С. 381]. Бесноватые же чаще кричат «от третьего лица» – от имени сидящего в них беса.
Кликушество считалось преимущественно женской болезнью, случаи одержимости мужчин были редки – для таких «крикунов» существовал даже локальный термин миряк (волог.). Оказии с кликушеством далеко не единичные, иногда они принимали характер эпидемии. «Не я одна испорчена, и другие закричат!» [197. С. 382] – предупреждает кликуша, тем самым навлекая на других женщин ужас и распространяя истерические настроения. Так, по крайней мере, виделась дореволюционным врачам причина массового помешательства. Вместе с тем кликушество могло служить орудием мести, когда женщина, затаив на кого-то обиду, изображала припадок с целью обвинить неприятеля в колдовстве. Тем же объясняли и эпидемии: дурной пример заразителен, и внушаемые «сомнамбулы» могли искренне подхватывать притворное кликушество. Потому-то икотные поветрия, когда «у каждой жонки» насажена икота, – довольно серьезные вещи, доказательством чего служат всевозможные рапорты и судебные дела, подробно описывающие случаи заболевания. Что же все-таки происходит с несчастной кликушей?.. Попробуем отстраниться от рациональных объяснений и углубиться в область народных верований.
Известно, что злой дух внутри человека не выносит христианской атрибутики и всячески выказывает свое недовольство. Одним из самых главных признаков кликушества является «боязнь святостей». Большинство припадков у кликуш случается во время церковных служб, когда они вдруг начинают визжать на разные голоса, браниться, богохульствовать, плевать на иконы и бросаться с кулаками на священника. При этом святое причастие, если его вдруг удается получить, может как облегчить состояние одержимой, после чего бес на какое-то время «замолчит», либо вызвать еще большие муки. Так, например, одержимая бесом описывает свое состояние в церкви: «Больше всего не любит он попов, икон, ладану, св<ятой> воды, но еще томнее [тоскливее, хуже] ему, как запоют в церкви “херувимскую песню” или когда я собираюсь причащаться. В это время дух начнет во мне томноваться и ходить: то в голову вступит, то в руки, то в ноги, то к сердцу подвернется, вроде комка, то к горлу подкатится и совсем заполонит мне дыхание…» [197. С. 375]. Бес заставляет женщину реветь голосами животных, биться об пол, рвать на себе волосы – наказывая за то, что она пришла в церковь: «Вот же тебе, вот, не ходи сюда, не мучь меня!» [197. С. 376].
Встречается любопытное предположение, согласно которому духи, вселяющиеся в людей, имеют отношение к заложным покойникам – это еще одна их форма пребывания на земле. Утопленники и удавленники ни за что не упустят возможности повеселиться в чужом теле: «Я Сазон-утопленник и хочу погулять в тебе, а кто меня всадил в тебя, – не скажу!» [Цит. по: 41. С. 299]. Не потому ли «икота» или «бес» стремятся обозначить себя как личность?.. Оттого и возникают всевозможные «Селифоны Иванычи», резвящиеся внутри одержимой: в основном духи носят мужские имена, женские крайне редки [275. С. 21]. Дух, заставляющий женщину плясать перед церковью, заявлял о себе так: «Спи, спи, Пелагея, – обращалась она к себе самой, – а я, добрый молодец, Ермолай Иванович, погуляю, вот, погуляю!» [197. С. 376]; еще один – отзывался вместо кликуши: «Какая я Марфуша? Я Евстигней, а не Марфуша» [197. С. 381]. В другом рассказе, когда засевшего в одержимой духа начинают расспрашивать, кто он и кто его насадил, тот, напуганный крестом, признается, что зовут его Кузьма, а насадила его ныне покойная матушка. Тут же бабы соображают, что в женщине сидит не черт, ибо ему к крещеному человеку не подступиться, а «душа заливщика [утопленника] или удавленника» [197. С. 377], т. е. здесь опять-таки замешан заложный покойник.
Кликуша ясновидит и пророчествует – понятное дело, что не сама: говорит сидящий в ней нечистый, отсюда же представления, что «икота вроде бы все знает» [166. С. 58]. Когда больная засыпает, дух покидает ее тело и рыщет, узнавая обо всем, что на свете делается[72]. «Известно, утопленнику говорит черт, а утопленник нам» [197. С. 385]. Люди ходят на поклон к кликуше и ее бесу, обращаются к нему ласково или уважительно, по имени-отчеству, – в надежде, что он ответит на животрепещущие вопросы. «Смотрим, народ к ней [кликуше] подходит, кладет ей в коленки булки и кричит: погадай, Михайла Иваныч! Начинает она сначала ржать по-лошадиному, по-собачьи брехать, а как, этта, откричит, глаза у ней сделаются все одно, как огонь, и начинает она угадывать, кому што будет. Рассказывает, кто испорчен, кому привороты сделали, кому насмешка делается» [197. С. 384], или: «Одна Маланья у нас была. К ней ходили ворожить. Заикается она. А дьявол в ней говорит. Коня я тогда жо потеряла. Пришла к ней. А из ее голос тоненький говорит: “Найдешь, найдешь”. И точно, в другой деревне нашла. Вот как бывает» [122. С. 79].
Для излечения кликуши принимались особые меры. В запущенных случаях обращались в церковь, к священнику, который брался отчитывать больную и изгонять беса, обращаясь к подходящим случаю молитвам – зачастую из требника Петра Могилы[73]. Ходили и к колдуну, поскольку считалось, что беса подселяет колдун – следовательно, лишь другой магический специалист может изгнать его. В этом случае на кликушу надевали хомут и водили по дворам, ожидая, что рано или поздно она выкрикнет имя испортившего ее колдуна. Если ничего не помогало, несчастную секли кнутами, приговаривая: «Хлещу-хлещу, беса выхлещу!» [129. С. 511], купали в ледяной воде, окуривали ладаном, покуда измученный бес не начинал корчиться и слезно не обещал «выйти» из больной.
«В молодых девок иногда вселяются злые духи. Это завистники и недруги на них наговоры напускают. <…> Вот, помню, была у нас в Домашове девка – красивая, веселая. А перед самой свадьбой стала вдруг сохнуть, и ведет себя как-то странно, кричит всякое нехорошее. Совсем было зачаврела [зачахла] девка. Знающие люди подсказали, что в нее вселился крикун и надо ее вести в церковь. Отвели ее вскоре к батюшке, начал он над ней молитвы читать. И стала она так кричать, что уши глохнут. Голос-то у нее оказался какой-то не свой: то мужичий, басистый, то визглявый, прям-таки поросячий. Мучилась она сильно, извивалась всем телом. Потом услышали: говорит из нее кто-то: “Ухожу, ухожу, на горе уже стою; хватит, хватит!” Понемногу успокоилась девка. Так вот и спасли, а то б совсем пропала. Много этих крикунов и сейчас встречается, а выводят их святой молитвой» [32. С. 245–246].
В контексте кликушества стоит упомянуть и об икоте. По сути, это локальная разновидность одержимости: представления об икоте распространены преимущественно на Русском Севере, в Архангельской и Пермской областях. Схожий феномен присутствует у коми-зырян – это шева, чей образ и функции очень близки к севернорусской икоте. Икота – все та же нервная болезнь, состояние, выражающееся в припадках, во время которых больной против воли «выкликает», то бишь «икотная форма кликушества» [197. С. 378]. «Это болесь така да <…> Она может слова говорить, у одной женщины говорила: “Пей, пей чай, пей”» [161. С. 172]. Также икота – самостоятельный мифологический персонаж, злой дух, вселяющийся в человека и причиняющий ему страдания, причем мифологизируется как сам дух болезни, так и его носитель – кликуша.
А почему икота? Все же больные икотой не прямо-таки ика́ют, хотя тяжелая, мучительная икота может служить предвестием болезни, скорее и́кают (от и́кать – кричать, звать). Термин икотницы, икотные относится как к женщинам, больным икотой, так и к икотникам и икотницам – колдунам, способным ее навести.
Не зря считается, что напущение икоты – дело рук нечистой силы или колдунов. Икоту, как мелких бесенят, любовно выращивает колдун, икотин батюшка. Его икоты «на страшной неделе заводятся в ушатах» [166. С. 57], после чего он выпускает их на волю, всюду «сажает» и посылает по ветру своих детищ [275. С. 21]. Потому-то они и цепляются, спрыгивают с ворот на жертву и овладевают ей. Икота может быть именной, напущенной на определенное имя: «Икота на ту же букву заходит, на како имя. Если ты Александра, а ты Анисья, может прийти» [162. С. 61]. Вызнать у словоохотливой икоты, кто ее посадил, немудрено – волей-неволей она укажет на колдуна, «батюшку» или «матушку». «Чтобы узнать, кто икоту посадил, напоят блевотными травами, а как попросит пить, скажут: “Кто у тебя батюшка?” А икота скажет кто, так вот и вынудят, и узнают, кто у икоты батюшка, либо матенка, кто насадил то есть» [162. С. 61].
Если человек ведет праведный образ жизни, крестится-молится и блюдет себя, то икота к нему не пристанет, зато она с удовольствием вселится в беспрестанно бранящегося нечестивца или просто любителя крепкого словца, стоит ему «лешакнуться» в неурочное время, – и, засев в нем, начинает материться сама. «Икота – болезнь така. Болеет, болеет человек, а потом заговорит. У кого говорит, у кого матюгается. Икотницы напускают. Говорят, кака-то муха, вроде муха в рот залетела. Сначала-то запозевают, запозевают, потом заревут, заматюкаются. Говорят, икота ревет» [Там же].
Икота, подобно бесам и лихорадкам, прыгает в незакрещенную посудину, залетает в рот мухой или соринкой и поселяется в жертве. Ведет она себя как полноценная личность: вопит, капризничает, требует вина или сладостей, обладает собственными вкусами и пристрастиями. «Она [икотница] рассказывает: когда чего захочу, вина ли, изюму ли или там чего, то сейчас покупаю; наемся и отпустит (икота), и хорошо, а как не потешу (икоту), не куплю, то все волосы оборву у себя и руки сломаю, и пролежу больная…» [86. С. 88]. Больных специально дразнят, чтобы позабавиться: зная, например, что икота не терпит табаку, нарочно начинают курить в присутствии больной и вызывают припадок. «Вот здесь женщина недалеко живет. С ней, если в разговоре рыбу помянешь, она икать начинает» [122. С. 79].
Еще хуже, когда в женщине сидит две икоты: одна трезвенница, вина не пьет, только сласти ест, а другая, как назло, охотница до вина!.. Можно только представить, как они переругиваются и треплют хозяйку. Недовольная икота непременно терзает своего носителя, «че ей не понравится, дак она ведь человека замучит» [161. С. 167], «грызьмя грызет», ходит и бьется в теле – и даже буквально и символически «подъедает». «Икота ребенка в брюхе съедает, вот те Христос съедает, довольно ребят заедают. Одна жонка ее не нравила, не тешила, чего захочет, значит, не покупала; так она у ребенка уши да затылок, да пальцы у рук съела» [85. С. 88]. Часто икота грозится перейти на другого человека: «К Степану перейду!» – кричит она, наводя панику, или угрожает хозяйке: «Я бы тебя задушила, только жалко: ребенок маленький» [59. С. 106].
Самое интересное начинается в момент исцеления или смерти… Мы знаем, что бес или демон болезни обретается внутри человека в различных зооморфных образах – обычно это животные из категории гадов: змеи, жабы, мыши и насекомые. «Как стала матушка кончаться, <…>, раздуло в животе у ней, незнамо как, глаза выкатились, стали большие, большие. Поднялась рвота – черная, пречерная, и выблевала она червяка черного, лохматого, с четверть длины и в палец толщины. Не успели мы опомниться, а он уполз под печку, и матушка кончилась. Это бес-то, который сидел в ней и мучил, и вышел червяком» [197. С. 30]. В другом примере одержимый мужчина выблевал «мышь как есть, в шерсти» [197. С. 31], после чего исцелился.
Икота может выкатиться изо рта шаньгой, которую знающие люди заворачивают в полотенце и закапывают [161. С. 171], или иным предметом, пытаясь незаметно выскочить и улизнуть. Потому советуют тщательно следить за умирающей икотницей и в случае чего изловить икотку.
«А вот когда она стала умирать, кака-то женщина мне позвонила, говорит: “Шура, Дунька-то будет умирать, дак вы накиньте ей платок на рот-то, то у нее икота выскочит да к кому-нибудь привяжется”. Чтоб она в ней осталась, раз она умират дак. А она умерла, никто не знал. Она, наверно, унесла ее с собой, потому что сейчас уже не встречаешь женщин, чтоб они этой икотой были попорчены» [161. С. 169].
Еще страшнее, когда в результате лечения больная икотой рожает какую-нибудь мерзопакостную тварь, которую нужно тут же положить в туесок и сжечь. Икота-пошибка будет страшно реветь в печи, но если ее не сжечь, она непременно вселится в другого человека [187. С. 12]. В пермских быличках порча, выходящая из женщины, предстает в виде ребенка или комка с глазами. «Родила одна порчу. Я слышала, видели люди: комок с глазами. Глаза то открываются, то закрываются. В туесок ее сразу надо и в печь. Иначе не избавиться от нее» [122. С. 76].
Иногда икоте удается выскользнуть из мертвого тела незамеченной, и тогда она садится высматривать себе новую жертву. Рассказывают, что икота три года под крыльцом у женщины сидела и ждала, покуда та излешакается да исчертается. И однажды она помянула-таки черта – икота тотчас в нее и вселилась, вывести ее удалось лишь «болотной травой» [166. С. 58]. Случаются и курьезы:
«Так, в одной из экспедиций [в Верхокамье] две участницы-студентки находились на отпевании. Умерла соборная старушка-икотница. Среди отпевавших также была икотница. Ее икота сообщила присутствующим, что икота умершей сидит на воротах и ждет молодую девку, чтобы в нее вселиться. И тут идут две молодых! Старушки были смущены и в то же время им было интересно: в какую вселилась икота? Вопрос долго обсуждался, наконец было вынесено следующее суждение: <…> “Наша старообрядческая икота в них не вселится!”» [187. С. 12].
То-то, и у нечисти есть чувства!
…Таковы кондовые русские демоны – как есть, без прикрас. Не стоит думать, что это глубокая архаика, в богом забытых деревнях еще живы рассказы о кликушах, ведьмах и чертях. Да и в современной фольклорной – или «постфольклорной» – традиции в том или ином виде возникают знакомые образы. Вместо лешего по дремучим лесам бродит снежный человек, неуловимый реликтовый гоминид; с камней в воду прыгают не русалки-водяницы, а амфибии-криптиды, и людей похищает не разномастная нечистая сила, привлеченная недобрым словом, а инопланетяне. Где же в наше время повстречать нечисть, старую и новую?