Неспокойно, неспокойно нынче жить стало… На болотах, говорят, видели белую бабу – стоит, лядащая, костьми гремит, зубами стучит. Кто говорит – смертушка привиделась, а кто говорит – моровая девка. Вот ужо выйдет на зорьке из леса, прокрадется в село, замашет кровавым платком – тихо-тихо станет, как в гробу. У-у, лиха беда… Той весной привезли в село скотью смерть – о зубах, о когтях, – до сих пор на задах рогатые черепа из-под земли торчат. Спаси и сохрани!
Где лютая смерть, там и хворь. И справедливости ради с болезнями ситуация столь же неоднозначная. В фольклоре эпидемические болезни понимались и как Божья кара за грехи людские, и как Господне попущение. Согласно некоторым верованиям, болезни живут между небом и землей в железном доме с медными дверями и двенадцатью замками, на которые наложены Божьи печати, а ключи хранятся у дьявола. Когда Господь гневается на человека, то посылает ангела напустить на него какую-нибудь хворь. Ангел прилетает к дому, где живут болезни, и снимает печати, дьявол же отпирает дверь и отпускает одну из болезней. Та, по указанию ангела, поражает человека, коему назначено заболеть ей, и идет к Богу на ответ, после чего ангел вновь сопровождает ее в железный дом, запирает двери и накладывает печати [197. С. 16–17]. В то же время болезни могут находиться в ведомости дьявола, «отца всех болезней», живут при нем в аду и оттого во всем слушаются его [197. С. 17].
Помимо вмешательства высших сил, болезни объяснялись губительным влиянием злых духов, случаи повальных эпидемий всегда мифологизировались. В распространении заразы обвиняли бесов, духов болезней, заложных покойников – недаром вампир, губящий своих жертв, предстает олицетворением мора, чумы. Так, предположительно, знаменитое нашествие навий на Полоцк, упоминаемое в «Повести временных лет», являет собой свидетельство некоего морового поветрия.
«Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало, рыскали бесы по улице, словно люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Потому люди и говорили, что это мертвецы бьют полочан» [20. С. 249].
Как мы помним, все болезни человеческие сотворил Сатана, обмазав человека нечистотами или истыкав его палкой, из-за чего пришлось вывернуть божье творение наизнанку и оставить всю сатанинскую пакость внутри. Иногда Сатана, дабы подольстить Богу, уверяет его, что без болезней человек позабыл бы своего творца, но теперь, когда его как следует прихватит, будет поминать Господа – и, вероятно, черта [264. С. 230–231]. Сам же нечистый только и ждет возможности проскользнуть в незакрещенную посуду или открытый в зевке рот. В одном рассказе блудный бес, весь во гное, в ответ на упреки сообщает, что омоется от гноя в непокрытых, оставленных без благословения посудинах, и оттого пойдут у людей «болезни тяжки – и кашлеве, и трясовицы, и иныя скорби» [Цит. по: 169. С. 44]. В связи с этим советуют закрывать и закрещивать на ночь посудины, не то дьявол из них напьется и «насцит» [25. С. 46].
Но не всегда в бедах людских замешан бес, хотя отмечаются сходства в номинации болезней и чертей, нечистых духов: например, чемор (дьявол) и чемер (спазмы в животе, пояснице) [169. С. 45]. В восточнославянской традиции не меньшей популярностью обладают поверья о духах болезней: лихорадках, чуме, холере, оспе, т. е. болезни и смерть причиняют непосредственно духи или демоны, олицетворяющие конкретный недуг. Болезни воспринимаются как пособницы, помощницы смерти [168. С. 11], и потому показываются в самых мрачных и безобразных образах.
Несмотря на то что практически все болезни понимаются как более или менее одушевленные существа, степень их персонификации в фольклоре неодинакова. В качестве самостоятельных мифологических персонажей предстают заразные болезни, вызывающие эпидемии, – холера, чума и оспа, а также нервные, психические заболевания – например, икота [177. С. 525]. Помимо этого, персонифицируются детские болезни, ночной плач и бессонница – это ночница, ночная плакса, терзающий детей женский мифологический персонаж. «Ночницы-те, кто ночью приходят, ребенку спать не дают, оттого ребенок плачет, не спит по ночам. Говорили, ночницы к нему пристали. От уроков [сглаза] это бывает» [162. С. 43].
Во всех славянских традициях духи болезней, равно как духи судьбы или сама смерть, чаще всего являются в женской ипостаси. Населению Воронежской губернии «холера кажется старухой, лихорадки представляются девушками, чума и оспа – молодыми женщинами» [80. С. 7], а во время эпидемии брюшного тифа в Вологодской губернии болезнь ходила по селам в облике монахини [186. С. 682].
Общий облик для болезней или смерти – тощая старуха или женщина огромного роста, одетая в белые или черные одежды. «Видали, как в избу ночью входит женщина в белой одежде и, проходя по хате, вдруг исчезала, или останавливалась и задерживала на ком-нибудь взгляд – тогда этот человек заболевал» [80. С. 7]. У восточных и западных славян «моровые девицы» представляются красивыми паннами с распущенными волосами, но вместо ног у них – копыта. Так, Моровая дева скитается по миру, запрыгнув человеку на плечи или разъезжая на собственной чумной повозке[66], в руке она держит красный платок, и там, где она взмахнет им, все вымирает [170. С. 85].
Существуют общие для всех славян мотивы, связанные с персонифицированными болезнями. Болезнь обходит село, стучась в окна и окликая своих жертв по имени – тот, кто откликнется на зов, заболевает. С этим соотносится известное поверье не откликаться, когда тебя зовут в ночной тиши – это зовет нечистая сила. В некоторых рассказах таинственная незнакомка просит человека подвезти ее до села или переправить через реку, ведь сама болезнь не может этого сделать. Вскоре в селе начинается эпидемия, гибнет весь скот, а тот, кто оказал болезни услугу, остается невредим [177. С. 525].
Наконец, болезнь может принудить человека, чтобы он всюду носил ее на плечах. Это представление встречается у восточных славян, близких к западной традиции. Согласно русинскому рассказу, чума запрыгнула на плечи к одному крестьянину и заставила носить ее по городам и селам. Там, где она махала своим платком, все умирали, только он оставался здоров. Приблизившись к родному селению, где жили его жена и дети, он решил пожертвовать собой и утопить чуму в реке. Он бросился в реку и потонул, в то время как чума осталась невредимой и улетела в лес [282. С. 65–66].
Основное занятие болезни – переходить из деревни в деревню, всюду вызывая мор. Во время повальной болезни в одной деревне около колодцев видели девку, которая приходила на заре, доставала из колодцев воду, шептала над ней, а после выливала обратно. И поймать ее не удавалось – всякий раз девка таинственным образом исчезала [197. С. 19]. Что же рассказывают о конкретных заболеваниях: чуме, оспе, холере и прочих напастях?..
Страшная чума у русских является в уже знакомом облике белой девы, во время ее царствования «деревни пустуют, петухи не поют, собаки не лают» [282. С. 65][67]. По представлениям терских казаков, чуму разносит по миру бессмертная блудница [57. С. 43]. В одном рассказе мужик увидел чуму в белой одежде, с распущенными волосами, которая взбиралась по лестнице на забор, спасаясь от собак, которых она боится. Он подбежал и стряхнул ее с лестницы, чума упала и с угрозами исчезла [282. С. 65]. То же происходит и в другом случае, вот только свидетель явления чумы расплачивается за свою неучтивость:
«Один крестьянин спал на стогу сена; пробужденный шумом, он увидел огромную женщину в белом одеянии, с растрепанными волосами, которая бежала от стаи собак; она вскочила на лестницу, приставленную к стогу, стала дразнить собак ногою. Крестьянин узнал Чуму и, подкравшись сзади, столкнул ее с лестницы; Чума погрозила ему пальцем и исчезла, и хотя он остался в живых, но с той поры постоянно дергал ногою» [170. С. 87].
Оспа представляется в виде безобразной женщины «с воловьими пузырями вместо глаз». На языке у нее яд: если она оближет человека своим ядовитым языком, тот сейчас же заболеет оспой [197. С. 19]. В Сибири оспа также считается злым духом: она бродит по свету и питается мертвыми телами. У русских есть поверья, что оспа «пятнает» человека своим клювом [58. С. 42]. В Олонецкой губернии оспу величали «баженой гостьюшкой Оспой Ивановной», а корь – «царевной Васильевной»; обращение с оспой было самое ласковое, ее старались не гневать, просили прощения, если чем-то обидели: «Оспа Ивановна, прости нас грешных, если мы виноваты перед тобой», стремились залучить к себе гости больного, чтобы скорее заразиться «боговой оспицей» [280. С. 215]. Пусть смертность от оспы и была огромной, в некоторых случаях ей стремились переболеть («покупка оспицы») и любым способом избегали дьявольской, грешной прививки, поскольку в Царствие Небесном каждая оспинка обернется жемчужиной.
Есть сведения, что в Томской губернии сибирскую язву представляют в облике высокого, мохнатого человека с копытами. Он обитает в горах и выходит оттуда, заслышав проклятия: «Язви те!» или «Пятнай те!» [58. С. 42].
В фольклоре грумантских промысловиков возникает страшная цинга-старуха, сопровождаемая красавицами-сестрами, которые, подобно другим женским демонам, обольщают мужчин, приняв облик их возлюбленной. Образы цинги и ее сестер схожи с традиционными образами лихорадок, саму цингу называют «старшей дочерью царя Ирода» [Цит. по: 54. С. 401]. Сюжеты о приходе цинги присутствуют в севернорусских рассказах:
«Тому уж много годов, слыхал, будто бы цинга-старуха приходила к промышленникам на Новой Земле и валилась на нары. А потом вдруг и пропадет, и не знают, куда денется. Вот и цинжали, мало кто не оцинжает. Это старики сказывали, вот тоже и мой отец, бывало, говорил: промышляли морского зверя на Конушине, жили на горе, – высокая гора. Видят, девки с песнями из сопок-то и вышли. Направились к промышленникам, и всё ближе. Эти на уход скорее, в избу, избу заложили. А товарищ один остался. После он прибежал к ним в худых душах, повалился на нары, ничего не мог сказать» [Цитата по: 54. С. 402].
Часто в человеческом или животном облике появляется холера. Представляется она старой бабой со злобным, перекошенным лицом [58. С. 42], ходит от села к селу «страшной старухой» [186. С. 683]. Передвигается она, дабы остаться незамеченной, в сумерках или ночью. Во время эпидемии холеры в некоторых местах видели женщину, летящую по воздуху, которая сыпала ядовитые семена в колодцы, реки, источники и огороды [197. С. 19]. Не зря считается, что болезни переносятся ветром, связаны с воздушной стихией, от этого и наименование – моровое поветрие.
Также болезнь «подвозят» неравнодушные граждане. «Рассказывают, что однажды крестьянин, отправляясь на базар в город, подвез с собою двух сестер холер; они сидели на возу, держа на коленях узелки с костями; одна из них направлялась морить людей в Харьков, а другая – в Курск» [170. С. 88]. От холеры, равно как и от прочих моровых поветрий, спасаются опахиванием, считая, что болезни не перейти через черту. И бывало так, когда «что-то белое подъезжало к селу, но, доехав до черты, повернуло назад» [Там же]. Эпидемия холеры порождала множество удивительных историй.
Например, во время эпидемии 1892 года в Калужской губернии поговаривали, что холер-то ходит не одна, а целых пять – три бабы и два мужика, и что одну даже удалось убить. Вышло это так.
Ехал вечером мужик по дороге, как вдруг его кто-то окликнул: «Стой, мужичок, подвези меня!» Он оглянулся – видит, бежит за ним старуха, худющая, растрепанная, вся во рванье. Стало мужику жалко старуху, посадил он ее на телегу и повез.
– Спасибо тебе, – говорит старуха, – ты мне услужил, а я тебе услужу.
– Чем же ты мне услужишь, бабушка?
– Да ведь я холера! Приду в деревню, пущу яд во все колодцы, кто из них напьется, тот и захворает: а ты бери на всю семью воду из реки, покуда хворость пройдет, туда я не буду яд пускать.
Посмотрел мужик на старуху, а она черная, страшная, глаза горят как уголья! Ну, думает, угощу я тебя, старую ведьму… Привез ее к себе, водочки поднес. Холера угостилась, легла на печку, захрапела, а мужик взял топор, подкрался, хвать ее по шее – и голову отсек. Смотрит, а она вся начинена пузырьками с ядом. На другой день повез он ее в волость, старуху осмотрели и дали мужику сто рублей награды [Пересказ по: 197. С. 20–21].
И действительно, ходили слухи, что холеру разносят «присланные из-за границы» люди, подсыпая в колодцы яд [186. С. 682–683].
Но что делать, если болезнь не удается так ловко изничтожить? Большинство способов избавления были откровенно эмпирическими, поскольку адекватного лечения эпидемических заболеваний в народной среде не существовало – снадобьями и заговорами чуму не остановить. В основном осуществлялись разного рода магические и обрядовые практики: это опахивание села, жертвоприношение скота, зажигание «живого» огня – обряда, имеющего «семантику очищения» [139. С. 298], и молебны. При этом считалось, что раз болезнь живое существо, то ее можно не только изгнать и умертвить, но и обмануть. В Вологодской губернии, во время эпидемий, больные прятались от нее и писали на косяках двери и окнах, что никого нет дома [186. С. 681] – в надежде, что она походит-поищет и наконец отступит. Но надолго ли?..