«Утру человек во беседе здрав и весел сидел, со вечеру человек то во гробе лежит…» Несмотря на то что смерть – самое естественное состояние человека, в то же время оно самое таинственное и неизведанное, и потому процесс умирания предельно мифологизирован. Особенно интересна персонификация смерти, ведь в традиционной культуре смерть часто предстает живым мифическим существом [168. С. 12]. В авраамических религиях эту скорбную роль исполняют божьи посланники – ангелы смерти, такие как ангел Азраил. В мировых культурах божества, олицетворяющие смерть, обитают в подземном мире, являясь на землю за душами усопших – как древнегреческий Танатос, страшный брат Гипноса-сна. Образы, в которых предстает смерть, разнятся: это и внушающий ужас апокалиптический всадник – «и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть», – это и загадочный человек в черном, играющий с рыцарем в шахматы посреди царства чумы. Известный в европейской и русской традиции образ «черного человека», являющегося к творцу перед трагической гибелью, также отсылает к ангелу смерти. «Скорая», «наглая», внезапная смерть, в противовес тихой и естественной, представлялась кровожадным демоном, неустанно подстерегающим своих жертв.

Однако в народной демонологии смерть – бесстрастная сущность, наделенная собственной волей, – встает то на светлую, то на темную сторону. В соответствии с христианской картиной мира, за душой являются ангелы или демоны, смерть как отдельный персонаж не рассматривается. С неба нисходят «агенты смерти» – милостивые ангелы, освобождающие праведную душу от телесных уз, или же ангелы грозные, немилостивые, а иной раз и «пекельники с зелезным крючьем», жестоко извлекающие душеньку грешную. Само появление духов зла в момент отхода души наводит на мысль, что и смерть может состоять на службе у дьявола[63]. Так, по легенде, Бог изгоняет согрешившую с дьяволом смерть из Рая и на ее место ставит «правильную» смерть [175. С. 245–246], т. е. здесь будто бы возникает представление о множественности смертей, «божественной» и «дьявольской».

Отождествление смерти с нечистой силой, злыми духами повсеместно встречается в фольклоре [168. С. 15], она приравнивается к изымающему душу дьяволу, перед которым и отчитывается, хотя посылается Богом. «Смерть живет у дверей ада. Ее посылает Бог из ада умертвить человека. Она ходит каждый день к Богу и спрашивает, какого роста умерщвлять людей. Потом возвращается к темному царю и сказывает, сколько умертвила людей» [287. С. 481]. С другой стороны, она также держит отчет перед Богом, сообщая, кого поморила, а кого еще морить нужно [164. С. 585].

Откуда взялась смерть? В христианстве смерть – прямое следствие грехопадения, сделавшего возможным разлучение души и тела, а персонификация смерти – это метафора греховности людей и напоминание об их неотвратимом конце [43. С. 2], эдакий vanitas. Изгнанные из Рая первые люди стали смертными, породив смерть своим великим прегрешением. Встречаются единичные варианты русской легенды, согласно которой Адам проклял свою прельщенную дьяволом дочь и решил заморить ее голодом. Она, бедная, так исхудала, что от нее одни кости остались, но дьявол, умудрившийся прижить с ней множество дочерей-смертей, не дал ей умереть – до поры, пока она сама всех не переморит, так что смерть исчезнет только тогда, когда на земле не останется ни одного человека [175. С. 245].

Как мы уже убедились, в фольклоре образы смерти преимущественно женские, хотя в древнерусской иконографической традиции смерть практически всегда имела мужской облик [43. 3]. Связывают это с тем, что само слово «смерть» женского рода, и потому смерть представляется женщиной, но не бледной и печальной красавицей, а «отвратительной захудалой старухой в белом саване с косой и граблями» [245. С. 37] – это если не брать в расчет относительно бесполый облик смерти как оскалившего зубы человеческого скелета. И все-таки смерть не всегда была так страшна! По легенде, некогда она была красавицей, но хитрый мужик Арид обманом заманил ее в гроб, заколотил и закопал. Люди перестали помирать, начали маяться. Иссохшую, исхудавшую смерть чудом откопали, после чего она начала косить всех без разбору [6. С. 54–55].

Смерть – типичный женский мифологический персонаж [255. С. 63][64], но в отдельных верованиях может возникнуть и мужской облик: «[В каком виде появлялась Смерть?] Как человек. Если женщина [при смерти], то женщиной представится. Если мужчина – то мужчиной. В белой одежде…» [177. С. 558]. Всевозможные слабо идентифицируемые персонажи, привидения, предвестия войны и мора, являющиеся «в белом», также известные как «белые бабы», часто отождествляются со смертью. «Смертоцька – видение все белое, как копна. Выше головы – лента белая. Показывается на крестах (перекрестках дорог)» [93. С. 39].

В контексте мифологических рассказов о встрече с неясной белой фигурой, «поблазнившейся» человеку, невозможно четко определить, идет ли речь о персонифицированной болезни или смерти [177. С. 543], т. к. образ высокой белой женщины, похожей на покойника в саване, характерен для олицетворений смерти, болезни, судьбы, дней недели и прочих специфических женских демонов. «Брат, он щас уже покойный, один раз в углу видит – стоит женщина в белом. Меня, говорит, зовет рукой: “Иди, говорит, сюда, иди!”» [193. С. 169]. Образ смерти переплетается с образами эпидемических болезней: так, во время опахивания от морового поветрия участницы обряда видели смерть, «приходящую к рубежу в виде гнусной бабы» [287. С. 479]. Связать это можно с тем, что в русской традиции сохранились рудименты образа некоего синкретического персонажа, воплощавшего собой триаду «болезнь – смерть – судьба» [121. С. 509].

Не случайно в народной культуре смерть маркируется белым цветом, несмотря на не менее прочную ассоциацию с черным цветом, которая популярна в культуре современной – в этом случае происходит метонимический перенос, цвет «мрака» отождествляется со смертью. В то время как «незримый», переходный белый цвет обладает символикой иного мира, в белых одеждах щеголяют покойники и нечистая сила – и, соответственно, смерть, «белая баба», фигура одного с ними ряда. «У нас мама померла. Мама-то лежит, а за кровать не пройдешь. А я лежу, не сплю. Вижу – долга-долга в белом вошла. Высока така, тонка, за кровать зашла. Я говорю: “Это, мама, смерть. Это, мама, смерть”. А она говорит: “Да”. Здесь и померла мама» [166. С. 61]. В более поздних рассказах смерть уже появляется в черном: «Спускается образ женщины высокой, как дым, фата черная, платье черное, но она прозрачная, как дым» [59. С.105].

Представляется смерть в виде зверя или птицы, человека или невероятного страшилища, соединяющего в своем облике человеческие и звериные черты, и, наконец, иссохшего человеческого скелета [245. С. 32] – образа, нам всем хорошо знакомого. Важно, что изображение смерти как разложившегося мертвеца или безмясого скелета, вооруженного разнородными орудиями убийства, развивается под влиянием средневековой иконографической традиции и церковной книжности, т. е. считается относительно новым и редким. «Они [крестьяне] говорят и верят, что смерть пред кончиною человека, назначенной судьбою, является в виде человеческого скелета, а иногда и сказывает, что пришла похитить такого-то. Верованию в это способствуют картины, где смерть показывается бестелесною и с косою, наподобие литовки (русской косы)» [87. С. 166].

В причитаниях – специфическом жанре обрядового фольклора – частотны как антропоморфные образы смерти, когда она предстает в обличье жены, девицы, бурлака или нищего, калики перехожего, так и орнитоморфные, когда смерть залетает в хоромы нечистой, зловещей птицей – «сорокой поскакучей», «вороницей полетучей» [201. С. 212], «черным вороном» и, как ни странно, «сизым голубком» [201. С. 167]. В фольклорной традиции птицы обладают тесной связью с иным миром, улетают на зиму в «ирей», выступают образом человеческой души, поэтому отождествление смерти с птицей выглядит логично. Птицей оборачивается она и в загадках, где вновь утверждается равенство всего живого пред лицом смерти, с одинаковым удовольствием пожирающей царя и нищего, человека и зверя:

Звериные образы смерти не всегда устрашающи – обычно это животные белой масти, появляющиеся возле дома того, кому предстоит умереть, т. е. предвестники скорой кончины. «Смерть и собакой, и коровой, и женщиной покажется, чем хочешь. Рядом с нами женщина жила. И к ней коровой смерть пришла. Сами видели. По дороге человек ехал. А Смерть встала посреди дороги как корова. И он не мог проехать. Идет корова перед машиной. И как только корова дошла до дома той женщины, так она сразу умерла» [138. С. 436]. В другом рассказе смерть приходит в облике прелестных белых котиков.

«В шести верстах от с. Илея была заимка, где жили старик с женой и дочерью. В одну из суббот, когда поминают “родителев” <…> семья стояла на молитве. Вдруг дверь приотворилась и в избу начали вбегать белые котики. Их вбежало двенадцать штук. Все они уселись под столом. Хозяин успокоил испугавшуюся было жену и дочь, а сам разрезал хлеб на четыре куска (крестообразно) и каждый кусок еще на три части и положил их под стол. Котики съели хлеб и таким же порядком, каким вошли, оставили избу. Кто были эти белые котики? Думают, что это была смерть. Через неделю старуха умерла, старика вскоре убило деревом во время бури; дочь куда-то уехала» [38. С. 21–22].

Образ смерти-чудовища, имеющей зверообразный, либо же териоморфный облик, весьма архаичен – так, например, он встречается в ранних редакциях памятника древнерусской литературы XVI в. «Прение живота со смертью» [249. С. 165], где встретивший смерть человек в ужасе вопрошает: «Кто еси, лютый зверю? Страшный образ твой человечь есть и страшен велми» [107. С. 464]. Жуткая наружность смерти, по народному представлению, должна сочетаться с ее безжалостностью и неумолимостью. Невероятным чудовищем изображается Смерть, явившаяся по душу грозного воина, в духовном стихе об Анике-воине:

В «Житии Василия Нового», включающем посмертные мытарства праведницы Феодоры, также появляется описание зловещего облика Смерти. Она приходит к Феодоре «как лев рыкая, образом зело страшна, подобия аки бы человеческаго, но тела отнюдь не имуща, от единых точию костей человеческих составлена» [222. С. 167], нагруженная топорами, пилами и косами. В народном пересказе хождений Феодоры Смерть все так же немилостива: «Чижолая смерть была, жестокая. Сперва смерть пришла с косой, с пилой…» [38. С. 54], в финале мучений она пилой отпиливает руки и ноги, а затем сносит голову острой косой.

Да, Смерть является не с одной лишь косой. «Смерть имеет вид костлявой бабы с косой и мешком за плечами, а в мешке – все инструменты разные: ножи, пилы, щипцы» [164. С. 585]. В упомянутом «Прении живота со смертью» подробно описывается набор пыточных инструментов для изъятия души из тела, которые Смерть повсеместно таскает с собой: «И внезапу же прииде к нему смерть, образ имея страшен, а обличие имея человеческо – грозно же видети ея и ужасно зрети ея; и оружия носяше с собою много на человека учинены: мечи, ножи, пилы, рожны [рогатины], серпы, сечива [топоры], косы, бритвы, уды [сети], теслы [топоры] и иная многа незнаемая, иже кознодействует различно на разрушение человека» [107. С. 464]. Иногда отмечается, что коса предназначена для легкой кончины, а пила или тупой серп – для трудной: «Як Смерть идёть из серпом, тот человек трудно умирае, она ж рэжэ серпом. А котора идёть из косой, тая быстро умирае» [177. С. 585], потому-то великому грешнику Анике смерть немилостиво подпиливает «в руцах и в нозях становныя жилы» [34. С. 123].

В мифологической прозе смерть менее монструозна и скорее туманна, расплывчата и неопределенна, что возвращает к вопросу о таинстве смерти. Важное место в рассказах отводится именно предвестиям смерти, ее неявному присутствию еще пока что в жизни человека. Так, перед смертью кажется, манит: «Меня манило перед смертью старика» [59. С. 102]. До сих пор распространено поверье, что если во дворе воет собака, зловеще каркает ворон или в дом залетает птица – это знаки скорой кончины. Странные стуки и звуки также возвещают приход смерти: в бане будущему покойнику слышится стук, «будто гроб заколачивают» [59. С. 103], или сама смерть стучится в окно: «Человек болеет, ждет, дожидается, дожидается – и приходит Смерть… Отец у нас совсем плохой был, лежал тихо на постели. Вдруг по окну кто постучит. Я вышла, смотрю – никого нету. Отец говорит: “Это за мной пришла Смерть”» [177. С. 587]. Бывает, что свою смерть в толпе собравшихся проститься видит только умирающий, больше никто из гостей и домочадцев не замечает ее. Грешный колдун, предчувствуя смерть за три дня до нее, волнуется, томится и ищет того, кто примет его силу и даст упокоиться с миром. В страшных гаданиях возникают видения смерти: в зеркале гадающему является, как его несут в гробу, и вскоре он умирает [59. С. 96].

Традиционно явление смерти под видом старика или старухи, покойника, предка – не только наяву, но и в пророческом сне.

«У меня сестра. Так вот она себе звала смерть, чтобы умереть скорее. И вот пришла к ней старая старушка на крыльцо, постучала. Сестра вышла, а та ей говорит: “Ты меня звала, я за тобой пришла”. А сестра говорит: “Я сейчас еще не хочу”. Тогда смерть говорит: “Тогда я за тобой не скоро приду”. И вот она еще много лет прожила» [59. С. 104].

Смерть приходит к человеку в облике его знакомого, родственника – к примеру, в одной быличке старуха перед смертью видит свою знакомую [38. С. 22] – или даже двойника человека. Вспомним, что двойником хозяина показывается домовой, и вообще явление во плоти домашней нечисти служит вестником похорон[65]; доможириха – женский дух, связанный с прядением, – также вещует смерть, т. е. нечистая сила, как олицетворение фатума, служит предвестьем кончины. Недаром мотив двойничества столь пугающий! «Маленькой я была. Сидим в избе: братья, сестры, мать с отцом. И послала меня мать на мост за маслом. Выхожу, смотрю – отец мой стоит, а знаю ведь, что он дома. Поблазнило, значит. А на третий день отец-то и умер» [193. С. 169].

Но можно ли предвидеть страшный смертный час и обмануть смерть? Вряд ли, и с этим пониманием связаны сюжеты о предсказанной неминуемой смерти, которую нельзя предупредить или отсрочить – например, сюжет СУС 934А «Смерть в колодце».

«Жили муж с женой, девочка. Пришел старичок, посидел да говорит: “Девочка-то у вас хорошая, но она, – говорит, – семи годов в колодце потонет”, – и сказал, в каком месяцу и какого числа. Ей семь годов исполнилось, а уже родители ждут этот день. А колодец вот у окна был. Грит, заколотили колодец. А она гуляет. Сами сидим у стола, смотрим в окно. Она все гуляет. Подошла к колодцу, крышку подергала – край приколочен, другой – приколочен – легла на крышку и тут померла» [162. С. 16].

Фантастическая возможность избавления от смерти издавна занимает народный ум. В рассказах и сказках, где она предстает как художественный образ, а не как мифологический персонаж, глуповатую Смерть, равно как и черта, обводят вокруг пальца. Один хитрый мужик ловит Смерть за волосы и выволакивает ее из дома, после чего выздоравливает, а другой – строит себе кровать на винтах, что Смерть не смогла встать в головах и забрать его, однако позже ей все равно удается подкараулить беспечного мужика [38. С. 23]. У солдата получилось перехитрить Смерть и заточить ее в орехе или торбе, после чего люди перестают умирать, и на земле воцаряется сущее безобразие. Так или иначе, все эти отсрочки не вечны. Люди смертны, и иногда внезапно смертны, о чем напоминает сюжет СУС 332 «Смерть кума», где смерть идет в кумовья к бедняку, обучает его лекарскому искусству, но не соглашается по старой дружбе продлить ему жизнь, когда приходит срок, и тушит свечу жизни человеческой.