Лучше всего действовать еще на этапе обнаружения копыт. Умная женщина сразу поймет, кто перед ней, усомнится – и обратится за советом к бабке или в церковь.

«Раз над одной избой, где вдова жила да о муже горевала, змей рассыпался. Вошел, как был при жизни – с ружьем, и зайца в руках принес. Та обрадовалась. Стали они жить; только все она сомневается, муж ли это; заставляла его креститься. Он креститься крестится, да так скоро, что не уследишь. Святцы давала читать – читает; только вместо “Богородица” читает: “Чудородица”, а вместо “Иисус Христос” – “Сус Христос”. Догадалась она, что не ладно, пошла к попу. Поп молитву ей дал и пропал змей, не стал больше летать» [234. С. 236–237].

Змей страшно разозлится, будет пугать неверную возлюбленную, если она приняла чужую помощь, но в конце концов отстанет: «“Зачем ты сказала старой чертовке, что я хожу к тебе: первым с вами сделаюсь”. Тут стали представляться ей невозможные ужасы: то дом трещит, как будто разрушается, то огненный клуб повиснет. Все это продолжалось до петухов, сряду три ночи; наконец прекратилось…» [258. С. 216].

Если женщина уже в его власти и слушать ничего не хочет, за нее отдуваются родственники или соседи, видевшие змея. При условии, что он показался во плоти. С тех пор ее не оставляют одну, с ней спят дети, родня и подруги. Иногда змею решительно все равно, и он домогается любимой, даже если в избе толпа народу, но обычно посторонних он не жалует. Особенно ему не нравятся дети, из-за них, невинных душ, к женщине не подступиться: «Требовал, чтобы она убрала челядку [детей] от себя» [163. С. 163]. Есть опасность, что обозленный змей спалит дом, если его связь обнаружится [95. С. 417], но бездействие хуже всего.

В одном рассказе неравнодушный цыган похищает крылья, оставленные змеем под крышей. В обмен на крылья змей пообещал, что больше к бабе летать не будет [115. С. 55] – и сдержал обещание. Знающие бабки отчитывают, отмаливают несчастную, не давая змею и подступиться, так что всем миром женщину можно отбить.

«У молодой бабы умер муж. Вся деревня начинает замечать, что к ней по ночам летает огненный змей, рассыпается над трубой ее избы овчиной и пропадает. С бабой сделалось неладное: худеет, бледнеет, по ночам все с кем-то разговаривает. Домашние, семья была большая, начали догадываться и приставать к ней с расспросами. Та в конце концов рассказала, что по ночам к ней является умерший муж, приносит гостинцы и ведет с ней разговоры. Баба клала гостинцы на лежанку. Глядят, а это овчиный и лошадиный помет, а баба ела эти гостинцы вместе с ним, когда он приходил к ней ночью. Семейные взялись за дело отвадить беса, принимавшего вид умершего мужа, и прежде всего стали класть на ночь бабу в другое место с двумя бабами по бокам. В то же время наняли вековушку [старая дева] читать псалтирь. В полночь трои сутки подряд в трубе вой, стук, по избе ветер – это влетел бес к бабе. В доме никто не спал, все ждали его. Старик свекор кричал бесу: “Я тебя, поганый, гашником [пояс, шнурок от штанов] задушу!” Его сын бранил беса матерными словами. Бес видит, что баба не одна, никто не спит, все окна и двери зааминены, с шумом улетел в трубу. Гостинцы перестали являться, а после третьей ночи не показывался и сам. Так его и отвадили. Не удалось сгубить бабу» [224. С. 72].

От мертвецов и змеев, как и от любой нежити, помогает крепкая матерная брань: «Уйди от окошка, вражья сила! – и матом его» [163. С. 196] – и разные хулиганские приговоры: «А [ко] мне не приходил мой мужик после смерти. Я как че где застукает, так говорила: «У-у-у, поганое корыто полно ***** намыто, **** доставай, свои забирай». Это ведь не покойник приходил, а бес кажется человеку…» [122. С. 88]. В серьезных случаях на помощь приходят ладан и молитвы, специальные заговоры и травы-апотропеи. Заговор от огненного змея с уже знакомым мотивом обольщения царицы встречается в сборнике Л. Н. Майкова. В порог втыкают траву мордвинник и читают такие слова:

«Как во граде Лукорье летел змей по поморью, града царица им прельщалася, от тоски по царе убивалася, с ним, со змеем, сопрягалася, белизна ея умалялася, сердце тосковалося, одному утешению предавалася – как змей прилетит, так ее и обольстит. Тебя, змей, не боюся, Господу Богу поклонюся, преподобной Марии Египетской уподоблюся, во узилища заключуся. Как мертвому из земли не вставать, так и тебе ко мне не летать, утробы моей не распаляти, а сердцу моему не тосковати. Заговором я заговариваюсь, железным замком запираюся, каменным тыном огораживаюсь, водой ключевой прохлаждаюся, пеленой Божией Матери покрываюся; аминь» [151. С. 161].

Иногда рекомендуется провести ночь с другим мужчиной: «У Веры мужик умер и к ей ходил. А ее бабы научили. Вот будто бы надо сгульнуть, ********* надо с другим мужиком, тогда бес отстанет. Тогда Вера пришла к одному, заревела и в ту же ночь с им ночевала. Она уж не рада была, бес ее одолел» [122. С. 95]. Сербы также советуют согрешить с цыганом или цыганкой, «духовно замараться», и тогда змей или змеица перестанут летать [192. С. 53].

Массовая культура приучила нас к вампирам, боящимся чеснока и вербены, но у змеев тоже есть слабые места. От них вешают над дверью пучок чертогона, рисуют кресты [163. С. 172], втыкают над дверями ножницы, а по углам – рябину [163. С. 175], вешают петушиную голову [259. С. 476]. «Раз, помню, отец мертвый к маме пришел, она травы-то понатыкала в двери, крестики поставила. Он пришел и из-за двери ей: “Догадалась ведь, травы натыкала, я же буду скучать, все равно буду ходить”» [31. С. 255]. Подойдут также плакун, от которого «бес плачет», полынь, девятисил, можжевельник, ладан, богородская трава, осина, льняное семя или трехгодичный мак, которыми нужно обсыпать дом, и многие другие растения, обладающие отгонными свойствами[51]. «Тот прийдет мертвый, а в доме плакун-трава, так он ударится в святой угол так сильно, что, думают, изба развалится, да и уйдет» [163. С. 195].

У южных славян изгнание змея травами – один из самых популярных сюжетов мифологических песен. Девица жалуется змею, что ее сестры домогается «злой турчин», а яловой корове не дают покоя быки: не знает ли он, змей, какой-нибудь отворотной травы?.. Змей, прекрасно понимая, что избавиться хотят от него, все равно рассказывает возлюбленной о «раздельных» травах, и она тотчас разлучается с ним. Подобные сюжеты есть и в русской традиции, где змей открывает свойства отгонных трав и советует мыть страдающую от «шашней домового» корову настоем дедовника, которого боится вся нечистая сила [164. С. 350]. Разговорив змея, женщина окропляет дом, втыкает в стены траву – и нечистый улетает восвояси. «Она поняла, что что-то тут не так, и рассказала ему, что к подруге ходит нечистый, спросила, как его отвадить. Он ответил, что есть такая трава, что нужно нарвать ее и принести домой. Он показал ей эту траву, но рвать не стал. Она нарвала этой травы и натыкала в стены. Он прилетел, начал тыкаться об стены, а влететь не может. И тут поднялась буря, что даже крышу с дома сняло…» [163. С. 194].

Народная мысль, причем не только славянская, перепробовав все способы изгнания нечисти, дошла, прошу прощения за откровенность, до уринотерапии. Чтобы мертвый муж не летал, женщине рекомендуют обливаться мочой [163. С. 190–191]. И он таки летать перестает! Можно подумать, что живой человек из плоти и крови так не поступил бы… Но брезгливость нечистой силы совсем иного рода, а потому в мифологических рассказах на сюжеты «Конопля и вши» и «Сборы на свадьбу брата и сестры» [114] ночных гостей отваживают еще более интересными способами. Змей, конечно, не настолько нежный, чтобы испытывать отвращение при виде нечистот, поедания вшей или инцеста, – пугает его чудо.

По мнению С. М. Толстой, в подобных быличках-предписаниях, описывающих способы защиты от нечистой силы, проявляется модель противоборства «двух чудес»: одно чудо – противоестественное, спровоцированное плачем по покойнику хождение змея, черта или мертвеца – нейтрализуется инцестом, «чудом» еще большим [253. С. 323]. Само явление чуда растворяет границы между миром человеческим и потусторонним, обличает природу демонического существа, а потому выступает мощным охранительным средством.

Перво-наперво девушке советуют отпугнуть кавалера поеданием «вшей».

«Стал змей-любак летать к одной женщине. Стала эта женщина соседкам говорить: “Ко мне муж приходит”. Соседки говорят: “Дура! Откуда ему приходить к тебе – муж твой далече”. И научили бабы: “Ты возьми гребенку, сядь на кровати и расчесывай волосы да бери конопли в рот и хряпай их. Змей подойдет к тебе и спросит:

– Что ты делаешь?

Ты отвечай ему:

– Расчесываюсь.

– А что ешь? – спросит тебя любак.

Ты отвечай ему:

– Ем вши.

Любак ответит:

– Разве можно крещеной кости вшей есть?

Ты ему ответишь:

– Разве можно некрещеной кости к крещеной ходить?

Любак от этих слов в конфуз придет и больше к тебе не явится”. Баба, любовница любака, так и ответила змею, как учили ее соседки. Любак от таких слов смутился, ударил дверью во весь мах и более в тот двор не являлся» [82. С. 208–209].

И правда, услышав столь прямолинейный ответ, разоблаченный змей тотчас улетает и не возвращается. Позднее появляется логическое объяснение его антипатии: дескать, это ему «не по нутру» [153. С. 184], «они эти слова не любят» [163. С. 192], или ему вовсе приписывают естественное человеческое отвращение, но оскорбляет змея именно однозначное отнесение его к иному миру и нестандартное поведение возлюбленной, которая беседует с ним на «его языке» и сама символически уподобляется демону.

В рассказах на сюжет «Сборы на свадьбу брата и сестры» вновь реализуется подобная формула невозможного[52]. Мифического любовника, навещающего женщину, нужно убедить в алогичности, абсурдности его устремлений, а потому женщина, по совету знающих людей, совершает некое действие, противоречащее здравому смыслу, нарушающее обычный порядок вещей: она либо сама «выходит замуж» за брата, либо собирается на свадьбу брата и сестры, кума и кумы.

«К одной женщине ходил муж. У ей двое детей было. И приходит старичок ночевать. Она говорит: “Дедушко, помоги”. Он и говорит: “Будет вечер, покрой чистой салфеткой стол, положи хлеб, икону поставь, соль, мальчика и девочку одень в чистое”. Она так и сделала. Вот она слышит: загремело, зашумело, дверь открывается, муж говорит: “Где это видано, где это слыхано, чтоб брат на сестре женился?” А старичок отвечает: “Где это видано, где это слыхано, чтобы мертвый ходил?” Тот и крикнет: “А, догадался!” – и ушел. Старичок говорил: последняя ночь, а то задушил бы» [162. С. 14].

С тем же намерением догадливая вдова дерзко отвечает нечистому, пришедшему под видом покойного мужа: «Венчай поп, а разлучай гроб», давая понять, что раскусила его. Змей с досады бьет ее по руке и улетает [163. С. 196]. То-то, «как мертвому из земли не вставать…». Не должно некрещеной кости к крещеной ходить, а сатане – к христианской душе. В вариантах, чтобы вывести змея на ритуальный диалог, знающие бабки советуют мыться в избе, доить лошадей и делать прочие странные вещи [163. С. 192]. Таким образом, нарушая порядок мироздания, мы закрываем лакуну предыдущего нарушения, из-за которого змей появился, и наконец избавляемся от него. Тогда, страшно захохотав и крикнув: «Ладно, что догадалась! А то бы тебя сегодня не было! Ты бы задавлена была» [165. С. 96–97], змей улетит навсегда. Как мы помним, «а, догадалась!» – универсальное прощание нечистой силы, обозначающее конец ее пребывания в «этом» мире.

Но не все так гладко. Перед тем как исчезнуть, взбешенный змей избивает женщину. «От этих ее слов он пришел в страшную ярость: схватил ее за косы и начал бить, потом вышел на двор, ударился об землю, отчего из него посыпались огненные искры, и исчез» [216. С. 318]. Он и «за щеку может ударить, и щека синяя будет», и выдрать волосы [155. С. 19–20]. И даже если женщине удается избавиться от него, от пережитого ужаса она погибает. «И в эту ночь сильный ветер поднялся, но только вокруг этого дому, со свистом, чуть крышу не сорвало, и хохот: “Что, догадались?” А женщина-то на третий день и померла» [161. С. 175].

Вот и развеялся любовный туман, гостинцы обернулись кизяками, а змей оставил жертву в покое…