Угас день, высыпали на небо хрустальные звезды. Мерцают, дрожат. Ах, одна сорвалась – пала на соседний двор… Горит, полуночным жаром пышет, искры во все стороны. Тянется по небу огненный хвост, кровавое зарево. Ветер свистит, в нем – свист змеиных крыл. Рассыпался, поганый, над домом, провалился в трубу. Садом прокравшись, подсмотришь в оконце, а та-ам… Вдовица иконы к стене повернула, водки налила, ненаглядного обнимает, даром что спины нет! А тот ничего, копытом постукивает, хвостом щекочет… Пряниками любезную потчует. И страшно, и жалко. До утра свет прогорит, до утра нечистого будет кровью поить.
Такой он – огненный змей. Его образ встречается не только в фольклоре, но и в древнерусской литературе. Это пресловутый «неприазненный летящий змий» из «Повести о Петре и Февронии», которого дьявол посылает к княгине на блуд. Тот, прехитрейший, соблазняет ее, принимая облик князя Павла или являясь в безобразном естестве своем, и княгиня, чтобы избавиться от змеевых домогательств, должна дознаться, как его убить. Все как в сказках, где утащенная царевна улещает змея и выспрашивает, есть ли на свете богатырь, которого он боится. Так и здесь: змей как на духу говорит любовнице, что смерть его придет от Петрова плеча, от Агрикова меча. Меч добывает Петр, брат князя, убивает змея, но его ядовитая кровь – во многих культурах змеиная, драконья кровь ядовита – обжигает Петра, как кислота, и тот покрывается язвами и струпами… Как видно, без змея повесть о великой любви не родилась бы. Подобный сюжет мы видим в сербской эпической песне «Царица Милица и змей с Ястребаца», где царицу Милицу, терзаемую змеем, спасает богатырь Змей Огненный Волк, от змея же и рожденный.
Наряду с этим вспоминается несчастная бесноватая Соломония, которой в первую брачную ночь овладел нечистый. Бесы являются ей в разных ликах: и как «пламя огненное и синее», – вот он, огненный змей! – и как зверообразный, мохнатый и когтистый демон, «оскверняющий ее блудом», и как прекрасные юноши [22. С. 399]. Это популярный фольклорный мотив: змей точно пролетал где-то рядом. Пребывая в постоянном насилии, Соломония беременеет и рожает бесенышей-змеенышей, что, как мы вскоре убедимся, тоже находит отражение в фольклоре.
Для начала следует определиться со змеиным обликом. Почему змей непременно огненный? В. И. Даль считает, что «поверья об огненных змеях, почитаемых злыми духами мужеска пола, основаны, вероятно, на явлении метеоров, сопровождаемых огнем и треском» [76. С. 29]. По А. Н. Афанасьеву, демонический грозовой змей уподобляется туче, извергающей молнии [10. С. 509–510]. И действительно, в образе летающего змея проглядывают архаические представления о вихре, молниях и падучих звездах, он даже отождествляется с падающей, летучей звездой: «А вот бывает, что звезда летат <…> Прилетат звезда не просто так. К себе хочет забрать, убить» [163. С. 165]. Соответственно, кометы – это те же змеи и покойники. «Все вот показывают по телевизору звезды такие с хвостами, над землей пролетают. А это и есть летающие покойники» [163. С. 164]. Не зря считается, что увидеть падучую звезду – к худу, ведь «падение звезд происходит от огненных змеев» [164. С. 346].
У змея, как и у блуждающих звезд, нет постоянного пристанища. Прочие падшие ангелы нашли себе место в дому, воде и лесах, только те, что не долетели до земли, остались летать змеями по воздуху [115. С. 55], вот и скитаются без конца, смущая девиц. В то же время змей летает из леса [155. С. 20], а покойник в змеином облике является со стороны кладбища и над ним же «рассыпается» [163. С. 164], оттого-то над могилами реют огненные шары, мерцают блуждающие огоньки…
В региональных наименованиях огненного змея подчеркивается его змеиность, и тогда он просто змей, юж; связь с огненной стихией – рассыпучий, способность к полету – летун, налёт, лётучий: «Мужья, прилетавшие к женам из могил, назывались летунами» [163. С. 170]; и, конечно, его главная функция – любовные отношения с женщинами: змей-любак, любостай, волокита, маньяк — от «манить», а не то, что можно подумать. Так же как и ко всякой нечистой силе, к нему применяются общие номинации нечистый, нехороший.
Исходя из сказанного, нетрудно догадаться, как он выглядит. Казалось бы, все просто: «У огненного змея голова шаром, спина корытом и длинный-предлинный хвост – иногда до пяти сажен» [153. С. 183], но в ночном небе он видится всем по-разному. Летящий по воздуху змей и впрямь похож на звезду с хвостом, и тогда делается акцент на его огненности и змеевидности: «Летит змея огненная, над трубой рассыпется…» [163. С. 162], или: «Летит, как змея. И у него хвост. Если женщина увидит хвост, то он должен улететь. Женщина не должна узнать дьявола» [155. С. 19]. Он красный, крылатый: «Сам-то как самовар круглый, красный, блестит и с крылышками» [163. С. 195].
Змей появляется «с хвостом и мохнатой башкой» [163. С. 162], как сноп искр: «Огненный сноп летит» [163. С. 163]; хвостатый шар, чуть ли не шаровая молния: «Шар огненный с длинным черным хвостом» [163. С. 169], «голова огненная, а внизу – хвост» [163. С. 165]; как «огненное коромысло»: «Искры-то как летят у него из роту! А он, как коромысло, летит, выгибается» [165. С. 98]; что-то веникоподобное: «Налет – нечистая сила в роде огненной метлы…» [94. С. 110], «как огненный виник нехороший летит» [25. С. 46]. Огненный змей рассыпается искрами над домом, где недавно умер человек, или домом своей возлюбленной. Увидев его, нужно закричать: «Аминь, рассыпься!» [223. С. 709] или «Тпру!». Тогда змея можно расспросить о чем угодно, но не забыв отпустить, иначе он замучает, замает [234. С. 236].
Визионерские наблюдения за летящим по небу змеем могут быть обособлены от рассказов о посещении женщин, на первый план помещается личное впечатление от увиденного. В одной быличке подробно описывается облик огненного «чудовища», напугавшего рассказчицу, – змеем летает нечистый покойник-самоубийца.
«У нас повесился сосед. В деревне говорили, что его в молодости заколдовали. Где-то в могилу забили осиновый кол. Как этот кол сгнил, то на соседа напала тоска, и он “наложил на себя руки”. После похорон начал ко вдове летать. Хотя у нее в избе были натыканы веточки чертогона и висела над входом петушиная голова. “Нечистые” боятся петушиного крика. И вот как-то вечером, придя с гулянья, села на подоконник, размечталась. Вдруг вижу: чудовище летит. Голова большая, огненная и длинный огненный хвост. Я чуть в обморок не упала. Поравнялся этот “змей” с соседним домом, нырнул в трубу и оттуда полетели искры. Видел это и кавалер, который ее провожал. Видел тракторист в поле, который испугался и залез под трактор» [259. С. 476].
Прилетая к избраннице, огненный змей стремится принять человеческое обличье. «Прилетит к ее избе, рассыпется искрами около двора, снимет с себя крылья, заткнет их под крышу и пойдет в избу с бабой потешаться» [115. С. 55]. Обольщая замужних или вдов, он превращается в умершего или отлучившегося мужа, а если девица одинокая – в прекрасного юношу. Для чужих он обыкновенно невидим, услаждаться красотой суженого может только его возлюбленная.
Но змеиные, нечеловеческие черты во внешности сохраняются, по ним и можно признать демона-любовника. У него красные глаза [163. С. 169], холодные руки, он весь косматый [163. С. 170]. Нечисть неизбежно выдают коровьи или лошадиные копыта вместо ног, когтистые лапы: «А молодуха уронила ножик, специально. Стала подымать и видит ноги мохнатые…» [162. С. 25] или «Она уронила [ножницы], смотрит, а на ногах-то когти» [163. С. 174]. Еще одна примета ночного гостя – длиннющий чертов хвост: «А стал вставать, глядит, а у его хвост видать» [162. С. 25] или «А хвост-от длинный у него был, и вот тогда Катька все возьмет да этим хвостом-ту обвивалась: “У папки какой, – гыт, – хвост длинный!” А мать-то не видит!» [163. С. 161]. Потому-то он пятится, не показывает спину: «Боится зад-то показать, хвост-то увидят» [163. С. 172].
Сзади у змея не только хвост, но и чудная спина «гребнем» или, напротив, «корытом», то бишь впалая, отсутствующая: «Спина у него корытом, а вместо ног – копыта в четыре пальца толщиной» [163. С. 184] – это частый признак нечистой силы, ведь у чертей нет спины. «И они говорят, бесенки-то, только мне спину не задевай. А будто у бесей спины нет, там кости или кишки ли уж вовсе» [122. С. 96], потому муж-черт предупреждает жену, чтобы та не обнимала его, у него де «спина болит» [59. С. 47]. Также у него «ребра вдоль» [163. С. 176], не как у человека, странная голова: «Она его по голове гладить, а голова его буграми, неровная. А он сказал, что ранили так его» [30. С. 333]. Внешность любви не преграда, но на этом месте следует задуматься: а были ли у мужа копыта? О бесконечный ужас узнавания…
И все-таки зачем змей прилетает?[48] В прошлой главе говорилось, что мифологический любовник овладевает нарушительницами ритуального поведения, рыдающими по покойнику, ведь неестественно долгий плач и тоска как магнитом притягивают нечистую силу. Заплачет, заголосит баба на могиле, будет умолять, «чтобы змеем летал» – и он прилетит. Вот почему возбранялось тосковать даже по супругу, находящемуся в отлучке [143. С. 233]. Дело в том, что отсутствующий муж понимается как существо лиминальное, он считай умер, а потому нечистый не заставляет себя долго ждать: «Уехал у одной муж в командировку, а черт тут как тут. Прилетит к жене, бисером рассыпается, подарочки там всякие. Так не отвяжешься от него, заразы, – ухаживает, пристает…» [32. С. 50]. И действительно, наглый змей может отвадить и живого мужа, представая в облике его двойника – если тот, к примеру, отдан в рекруты.
Получается, «летучие прикачиваются от думы и горя» [96. С. 784]. «Кто думает, плачет, просит: “Поглядеть бы на тебя”, – появляются мертвые» [163. С. 155]. Однако змей летает не только к вдовицам и тоскующим без мужей женщинам, но и к незамужним девицам, страдающим от любви. «Нечистая сила и сейчас ходит. Рассказывают, тут кака-то эта как палка така летит, огонь сыплется. Девка, говорят, шибко влюбилась, а парень не любил ее. Она страдат, страдат и заболеет. Нечиста сила приходит в его облике…» [122. С. 87]. Особенно прельщают его те, кто потерял невинность до брака: есть поверье, что над домом такой девушки рассыпается искрами «маньяк», падучая звезда [223. С. 709]. Пристает он и к подобравшим на дороге ленту или бусы, которыми перекинулся змей-оборотень, – это характерно для украинских вариантов: «Шла одна девушка через лес и нашла на дороге красную ленту. <…> С того дня стал летать к той девке огненный змей по ночам из лесу» [105. С. 59]. Также змея из злобы наводят колдуны – и тогда это особый вид порчи [59. С. 56]. Явления змея не всегда носят эротический характер. Встречаются тексты, где к безутешной дочери огненным змеем летает мертвая мать – она запрещает рассказывать людям о своих ночных посещениях, но дочь проговаривается, и мать убивает ее [234. С. 231], или, напротив, дочь навещает мать: «У одной женщины дочь умерла. Ну, она, конечно, тосковала по ней. И соседи как-то увидели огненную метелку, летела с таким хвостом, и к ней…» [122. С. 95].
Допустим, подчинение-овладевание произошло. Теперь, привязавшись к жертве, змей будет навещать ее по ночам, влетая в избу через трубу. Прилетает он не с пустыми руками, но угощения его, как и в гостях у лешего, лучше не есть. «Гостинцы носит – пряники, конфетки, орехи, а наутро-то – овечьи говна да блины коровьи» [163. С. 168]. Практичный летун блюдет хозяйство, иной раз «змей нарядится в тулуп и двор подметает» [155. С. 19], приносит нуждающейся супруге деньги, но на деле они оказываются листьями, а гостинцы – опять-таки червяками и кизяками [163. С. 173]. Во многих вариантах целый сундук добра, натасканного змеем, превращается в лопухи и черепки. Бойтесь змеев, дары приносящих!
Нечистый строго-настрого запрещает женщине рассказывать о своих ночных хождениях: «Змей под страхом смерти запретил ей это» [198. С. 158]. Если муж живой, но отсутствующий, змей оправдывается тем, что он «из тюрьмы сбежал» [122. С. 87] или без разрешения отлучается по ночам со службы, чтобы увидеться с ней. Двоякая ситуация! С одной стороны, молчать нельзя, иначе женщина зачахнет: «Як жонка ничого не говорит людям, она висохне чисто да умирае» [178. С. 445]. Узнав, что о нем рассказали родным и соседям, змей «не станет ходить» [122. С. 88]. С другой стороны, он разобидится и убьет любовницу: «Может он тебя убить или удавить. И скажет: “Никому не говори, что я хожу”. А если ты скажешь – придет ночью, тебя убьет» [163. С. 193]. И как прикажете поступить?
Несчастную, к которой летает нечистая сила, очень легко узнать. Она худеет, бледнеет, становится замкнутой и нелюдимой[49]. Немудрено, ведь змей «сушит», замучивает свою возлюбленную до смерти, высасывает у нее кровь: «Так он за три мисяца з ее ўсю кровь выпиў» [176. С. 325], «вот он убивает даже, он вот убил мати и кровью питается ее» [155. С. 20]. Змеиная любовь в прямом и переносном значении предстает «вариантом вампиризма» [143. С. 238], поскольку образы змея и вампира находятся в тесном соприкосновении. Своей страшной любовью змей доводит жертву до самоубийства. Есть мнение, что «все случаи женских самоубийств приписываются змею» [153 С. 184], причем это общеславянское представление: в болгарском рассказе «сельская девушка повесилась, оставив предсмертную записку о том, что причина ее поступка в том, что ее любит змей и от этого невозможно избавиться» [261. С. 275]. Не зря у южных славян мотив «змеева свадьба» выступает метафорой смерти – нетерпящий соперников змей похищает девушку в день свадьбы и уносит в свои пещеры.
В любом случае, если женщина привечает демона и никоим образом не избавляется от него, она обречена – нечистый убьет ее. В одном рассказе он даже «вселяется» в жертву, что намекает на своеобразный случай одержимости.
«Муж помер, жена осталась. И уж больно она по нему плакала, убивалась. И муж-то к ней стал хаживать, да совсем как муж, а был-то лукавый в образе человеческом. Стал он к ней ходить да ласкать, будто вовсе человек, а потом вселился в нее, и иссохла она. Приходили к ней священники, накладывали воздухи. Ничего не помогало. Раз на Пасху ушли все в храм, ее одну дома оставили, так он ее на печку за кожух затащил, да и удавил» [163. С. 178].
Иногда обиженный змей мстит изощренно: «И когда она чай пила, убил ее мертвой кошкой» [163. С. 173], но в основном все заканчивается просто и очень печально – он душит, топит жертву. «Пошла раз во двор обирать яйца, да что-то долго нейдет. Смотрят, она под мостом скорчилась вся, посинела и не дышит. Так задушил ее шут. Сама виновата, что привадила» [224. С. 73]. Приваживать и правда не стоило…
Связь змея с женщиной может привести к беременности[50]. Но только в том случае, если нечистая сила изначально не понимается как бесплодная. Европейских ученых-демонологов этот вопрос крайне занимал: в итоге большинство сошлись на том, что инкубы, утаивая семя после соития в виде суккуба, могут оплодотворить женщину [219. С. 145–146]. В фольклорной традиции такие тонкости не рассматриваются, и если змей не подсуетился, то от беременности остается лишь видимость: она длится неестественно долго и оканчивается ничем – живот оказывается пустым, женщина рожает песок, головешку или вовсе «не родимши помирает» [213. С. 227].
Если же дети и рождаются, то своим нечеловеческим, бесовским обликом напоминают родителя. «В селе Никольском у бабы от змея сын родился, черный, с копытами и глаза без век, навыкате. Мужики думали, думали, да и убили его, а после в землю закопали» [234. С. 237], или: «У тети Маши Кузиной хозяин помер, она больно плакала, он к ней летал, она от него, говорит, родила. <…> С хвостиком, все вот как чертенок» [163. С. 169]. Прижитые с вампирами и змеями дети студенистые, холодные, «уроды в виде совы или летучей мыши» [214. С. 396], «с двумя головами, четырьмя ногами и руками» [194. С. 131], «черненькие, легонькие, с коротеньким хвостиком и маленькими рожками» [153. С. 185]. Исчезают они почти сразу же после рождения, «как родился, так и ушел под пол» [Там же], очень может быть, что их уносит нечистая сила, которая таким образом плодится [91. С. 292]. Обычно нечистый не спешит воспитывать змеенка, но бывают исключения: так, он убивает не уследившую за его детищем женщину. «К одной женщине ходил муж, и она от него забеременела. Беременна она была тринадцать месяцев и родила черного мальчика с хвостом. Упал он у нее на пол, она хотела взять его, а он пополз, пополз и скрылся из глаз. Потом пришел муж, да как закричит: “Ведь я велел тебе ребенка беречь! А ты так и уберегла!” И задавил» [164. С. 615].
Куда ни глянь, сплошные ужасы и абьюз. Нет, такие отношения нам не нужны, с лешим как-то поспокойнее. Но как исхитриться и сказать змею о расставании так, чтобы он ненароком не убил?