В современной культуре запретными чувствами никого не удивить. Девичьей любви жаждут вампиры и оборотни, ангелы и демоны – и прочая, и прочая. И в этом вновь повинны поэты-романтики со своей вечной любовью к инакому существу. Связь эта невозможная, трагическая: возлюбленная демона – или возлюбленный, если страстью воспылала хладная водяная дева, – неизбежно умирает, восхваляя тем самым идеальную романтическую любовь, бессмертную и неземную. Княжна Тамара гибнет в объятиях падшего ангела, не в силах вынести его нечеловеческого сокрушительного чувства, и будто бы беспричинно сохнет, увядает жертва влюбленного вампира. Байронические герои, все эти страдающие злодеи и чудовища, возросшие из демонов и упырей, губят очарованных ими девиц, ведь зло любить не способно… «Твоя любовь меня страшит и ужас мне внушает. Твой облик душу леденит, а взор испепеляет»[45]. Подобные безобразия – всего лишь отголоски мифологических представлений о связи с существом иного мира: порочным, но таким притягательным! Одним словом, если девушке нравятся плохие парни – в ней говорит архетипическая женская тоска по змеям и чертям.

Такая любовь не всегда порицалась. В большинстве культур связь с божествами и духами расценивалась как благо, ведь плодом ее являлись герои-полубоги, что видно на примере древнегреческих мифов, и люди, обладающие сверхъестественными способностями родителя. Южные славяне верили, что от летающего змея рождаются змеевитые люди, богатыри-юнаки, способные, как и их отец, биться с чудовищными злыми змеями. Другое дело, когда человек вступал в отношения с вредоносным демоном, нечистой силой… Вспомнить хотя бы средневековое помешательство европейцев на суккубах и инкубах, обольщающих христиан из необузданной своей похоти. Чаще всего женщин, поскольку те, как сосуды зла, с бульшим удовольствием допускали до себя дьявола. Сношения с демонами-соблазнителями изображались как мучительные и опасные, их итогом становилась смерть обольщаемого или рождение монструозных детей [219. С. 145], хотя есть и исключения – добрый волшебник Мерлин, согласно одной из версий, был зачат злым духом, овладевшим его матерью. О связях с чертями-дьяволами знала и православная церковь, разве что не занималась ловлей обвиненных в этом. Так, о блудном демоне Летавце пишет архимандрит Иннокентий Гизель в труде «Мир с Богом человеку»: «Зде же получитися может и смещение телесное с дьяволом, сие есть с Летавцем, который блуд есть наитяжший» [286. С. 167].

Для описания демонических существ, чья основная функция заключается в романтических связях с человеком, используется термин мифологический любовник. В главах, посвященных духам места, неоднократно упоминалось, что к женщинам заходит самая разная нечисть, поэтому в нарративах о демоне-любовнике могут появляться и домовые, и лешие, и водяные. «А то вот отец у нас умер, и домовой-то озоровал. В образе отца приходил, с улицы отцовым голосом кричал, мать звал: “Выходи, я конфет принес!” Выбежали, а там – дерьмо. А то еще мать за волосы хватал и таскал: косы у нее длинные были. Убить ведь мог домовой-то. От него каким-то синеньким цветочком защищались: по стенам вешали» [163. С. 19]. Экие дамские угодники! Кое-кто даже крадет себе невест и утаскивает в лесные и подводные терема, хотя функция любовника для духов места не является приоритетной [143. С. 227]. Сами духи-любовники тесно связаны с миром мертвых, а потому их генезис возводят к заложным покойникам [143. С. 231], проклятым людям.

Еще В. Я. Пропп отмечал, что на более поздних этапах культурного развития на смену архаической смерти-пожирательнице – чудовищу, «проглатывающему» свою жертву, – приходит смерть-похитительница, и на первый план выдвигается эротический момент. Теперь смерть воспринимается как брак с инаким существом, божеством или демоном, которое, полюбив человека, похищает его и уносит в мир духов [202. С. 251], именно по этой причине любовная связь с демоном в фольклоре становится метафорой смерти.

«Синкретизм каннибалистических и эротических устремлений демона» – общефольклорная черта [181. С. 33], в сказочном повествовании изначальная цель вредителя, пожирание, в некоторых случаях прямо замещается целью эротической. «Схватил змей царевну и потащил ее к себе в берлогу, а есть ее не стал: красавица собой была, так за жену себе взял» [180. С. 148]. Так что страстное влечение и стремление овладеть предметом любви произрастают из каннибальских вожделений: помните об этом, принимая руку и сердце вампира.

В славянской традиции выделяют три основных типа мифологических любовников [48. С. 208]:

1. Покойник или вампир, навещающий живую возлюбленную.

2. Черт в облике покойного, выдающий себя хвостом и копытами.

3. Огненный змей.

Сложность состоит в том, что и покойник, и черт, и змей в сюжетах о соблазнении женщин предстают как разновидности «единого мифологического инварианта» [176. С. 278]. В пространстве несказочной прозы образы демонов-любовников постоянно смешиваются, дополняют и взаимозаменяют друг друга.

Казалось бы, перед нами три разных персонажа, но фактически они объединяются в одно целое. «К им, говорят, что ночью змей ходит, летучий, конечно. Он прилетит, а она его ждет, думает, что это муж померший, а это черт, конечно» [162. С. 24]. Загадочная ситуация: кто же ходит-то в конце концов?.. Да какой-то «Сатано́ крылатый» [176. С. 323]. Предположительно, в позднейшем фольклоре змей предстает как ипостась покойника или черта: это лишь наиболее функциональная форма, в которой нечисть посещает женщину. Покойный муж «оборачивается» змеем [163. С. 162], «нечистая сила огненным змеем летит» [163. С. 163].

Есть все основания считать образ огненного змея первичным, сочетающим в себе ключевые черты всех демонических любовников, поскольку представления о змее-совратителе у славян очень древние [95. С. 417]. Змей – один из самых архаичных, сложных и неоднозначных образов в мировой, и в частности славянской, культуре, он существенно старше и сложнее всеобъемлющего образа черта [287. С. 191], поэтому, не вдаваясь в подробности, скажем, что змей, являясь хтоническим существом, связан как с природными стихиями, так и с подземным миром мертвых. Как противник Громовника, он таится в корнях мирового древа, как крылатый божественный змей – парит в небесах. Его облик имеют всевозможные мифические персонажи, покойники и черти, домовые духи и духи-обогатители, а у южных славян – атмосферные демоны, повелевающие погодой и оберегающие урожай, и их ужасные змеи-противницы[46]. К тому же мощная эротическая символика змея, существа двойственного, обладающего мужской и женской природой, практически обязывает его возглавлять ряды сверхъестественных соблазнителей. Библейская история об искушении Евы пришлась весьма к месту, присовокупив к его образу новые дьявольские коннотации.

С падкими до демонов женщинами понятно, но как быть с мужчинами, почему их не терзают змеи? К сожалению, свидетельств о явлении суккубических существ сравнительно меньше: нет у восточных славян ни лисиц-оборотней, ни мелюзин… Но не стоит забывать о водяницах, лешухах, чертовках и прочих демоницах, «прикачивающихся» от тоски. Интересен сюжет, где нечисть под видом возлюбленной приходит к страдающему от безответной любви юноше. Тот худеет, бледнеет и чуть ли не сходит с ума, ведь ночью красавица нежна к нему, а днем гонит прочь. Его мать идет к ворожее, которая говорит ей, что «это он в грезу влюбился, в нечистую силу», и учит, как от нее избавиться. В ночи греза является и, не в силах подступиться к юноше, с проклятиями исчезает. Как и все отвергнутые демонические женщины, она убивает прижитого с ним ребенка. «Выбегли, а там робенок лежит раздернут, да весь кровавленный. Это она его об угол и раздернула» [232. С. 86].

Встречаются и более специфические персонажи – чарующие литавицы, поветрули в карпатской традиции [143. С. 230]. Функционально близки к ним южнославянские самодивы, юды, змеицы, изводящие молодых овчаров. «Меня полюбила змеица», – жалуются они матерям, и те научают их, как избавиться от влюбленной нечисти. Да, нежные юноши точно так же сохнут и чахнут от любви иномирных красавиц…

При этом огненный змей-обольститель может явиться к тоскующему мужу под видом покойной жены, что лишний раз утверждает двойственность его природы. К мужчине, решившему податься в странники[47], змей стал прилетать в облике молодой жены, по которой тот сильно тосковал. Продолжалось это долго, он стал пасмурный, задумчивый, исхудал, а «жена» все прилетала… Но однажды один из странников заметил, как над лесом летит огненный змей, искры сыплются. Догадались тогда, что это к «некрещеному» нечистый летает, выпытали у него правду и объяснили, что не жена к нему приходила, а нечистый дух. После этого мужчина бросил странничество и ушел в мир [164. С. 352].

И все же такие случаи редки. Значит ли это, что мужчины более стойкие?.. На этот счет интересно скабрезное замечание проклятого, занимающегося соблазнением девиц, из новеллистических рассказов Железнова: «К мужчине трудно прикачнуться <…> Редкий, редкий мужчина, рази из тысячи один, предается тоске по жене иль-бо по любовнице; а без этого и прикачнуться нельзя» [91. С. 294], а потому бедные шутовки бродят не у дел.