Завершить галерею нечистых покойников должен вампир — мертвец, по ночам встающий из могилы, чтобы пить кровь людей и скота, причем это именно «телесное воплощение мертвеца», противопоставленное неявным призракам. И тут нам впервые не повезло, ведь в русской традиции образ вампира развит слабо и ближе к Северу практически исчезает. По мнению Д. К. Зеленина, представления о вампире пришли из Европы и получили распространение только в украинской и белорусской традициях, а в русской он неизвестен [95. С. 420]. Восточные славяне знают о вампирах, но вера в них распространена не так сильно, как у южных славян и их балканских соседей – у них это чуть ли не главный фольклорный персонаж. О, не дай бог, проходя ночью под мостом, вы услышите нежные звуки кавала… Недаром Проспер Мериме, рассуждая о вампиризме в своей знаменитой мистификации «Гузла», отмечает, что «в Иллирии, в Польше, в Венгрии, в Турции и в некоторых частях Германии вам бросили бы упрек в безверии и безнравственности, если бы вы стали публично отрицать существование вампиров».

Несмотря на региональные различия, некоторые общие сведения о кровососущем мертвеце совпадают. Как и все нечистые покойники, вампир нетленен. Днем он лежит недвижно, а по ночам встает из гроба и навещает тех, кого знал при жизни, – он не уходит далеко, поскольку к утру должен вернуться в могилу. Фольклорный вампир, вопреки медиастереотипам, не бледный прекрасный хищник – он красный и раздувшийся от выпитой крови, как клоп. Вампир «ложится на грудь своей жертвы, прижимается губами к ее сердцу и пьет горячую кровь», причем «язык у него острый, как жало змеи» [Там же]. После его посещений человек худеет, слабеет и умирает. Помимо прочего, вампиры устраивают эпидемии, насылают мор, потому-то приход Носферату – классического балканского вампира – и возвещают чумные крысы.

Но можно ли говорить о вампире, упыре в русской демонологии? Вопрос спорный, тем более термин малоупотребительный, изредка встречающийся в южнорусской традиции. Представления о том, что после смерти нечистый покойник приобретает демонические свойства, являются общеславянскими, однако «степень этой демоничности» и конкретные формы ее проявления варьируются по регионам, и у восточных славян они выражены слабее [176. С. 12]. Вампиризм как явление присущ самым разным локальным персонажам: так, у западных и южных славян черты вампира заимствуют женские сверхъестественные существа, обладающие двойственной природой – стрига, змора, вештица. Сойдемся на том, что по функционалу к западно- и южнославянскому вампиру максимально приближен ходячий покойник.

И все же у русских есть покойники, промышляющие людоедством и кровопийством. Помните, в кого превращаются мертвые колдуны?.. Это зловещие еретики, еретники – те самые мертвецы-людоеды из страшных сказок и бывальщин. «Вставший мертвец – еретик, спешит к бывшим родным: прогрызенною дверью он врывается в избу и прежде всего бросается к зыбке, если она есть в избе. Высосав кровь младенца, он за тем же обращается к прочим живым в доме. Первый крик петуха повергает его окровавленного на землю. Тогда в сердце его вбивают осиновый кол» [273. С. 146].

Термин распространен на Русском Севере, в Поволжье, Сибири и относится как к «живому» колдуну, так и к «мертвому», ходящему упырем. «Один и тот же человек, кудесник, знахарь и порчельник, называется в жизни колдуном, а по смерти, если бы он заходил по ночам и стал бы есть людей – что бывало на веках, – еретиком» [87. С. 187]. Во втором значении этот образ близок к общеславянскому пониманию вампира, на что намекает севернорусский заговор от порчи на свадьбе:

Уже упоминалось, что ведьмы и колдуны, попав во власть нечистой силы, не могут найти покоя и по смерти «бродят упырями». Так, в смоленском рассказе мертвый колдун-кровопийца по ночам обходит дворы и ищет тех, кто не закрестил ворота, не распоясался и не перекрестился перед сном: свою жертву он режет, как барана, сцеживает кровь и выпивает ее. Обличает нечистого его невольный спутник, которого он берет с собой на дело [83. С. 113–115].

Особенно рискуют колдуны, не передавшие свое искусство и чертей-помощников другому человеку, «злокозненного воржеца» не принимает земля, и в известные дни и часы он восстает из могилы и пожирает всех, кто ему попадется. «Есть-когда воржец [колдун] перед смертью сдаст свое художество другому-кому желающему, то тело его лежит в земле спокойно и гниет; а есть-когда не сдает, то тело его не гниет и в тело его вселяется Дьявол и является людям и стращает» [91. С. 346].

Зная о таком свойстве колдуна, в его нечистую могилу стремились вбить осиновый кол или рассыпать вокруг нее мака и конопли [32. С. 200–201], поскольку само понятие «множественности» чего-либо понималось как препятствие на пути нечистой силы, которая непременно бросится пересчитывать семена и просчитает до зари. Колдуну, гнавшемуся в ночи за мужиком, «в зад осиновый кол заколотили, пятки подрезали да щетиной присыпали, чтобы после смерти зря не шатался, да добрых людей не пугал» [234. С. 238], не лишним будет подрезать жилы и похоронить вниз лицом – сбить мертвеца с толку. «Этих волшебников все ничью хоронят: куда лицом схоронишь, туда под землей и пойдет: кверху лицом наверх выйдет, а ничью дак в преисподнюю прям» [23. С. 394]. Ну а если превентивные меры не помогли и покойник все же превратился в ужасного упыря?..

Красочное описание метаморфоз, происходящих с мертвыми колдунами, приводит А. Н. Соболев.

«Душа ведьмы и колдуна, по народному поверью, тоже живет в своем гробе, а посему тела колдунов и ведьм не гниют, а только принимают ужасную форму. Они делаются горбатыми, синими, покрываются чешуей. Глаза вырастают с коровьи, волосы седеют, а на ногах и руках отрастают длинные острые когти. Днем ведьмы и колдуны спят, а ночью выходят из могил, пугают путников, проникают даже в дома и здесь у спящих высасывают кровь» [245. С. 136].

Что есть, то есть: колдун-еретик страшен. В бывальщинах подробно описываются его длинные когти, медные глазищи, жуткие железные зубы, которыми он, пытаясь добраться до жертвы, изгрызает дерево или дверь, а бегает он с закоченевшими, крестообразно сложенными руками [287. С. 172]. Зафиксирован рассказ, где ночью страшный еретник встает из гроба, «руки на груди, оторвать не могот», и тщится сожрать сторожа, который сидит на печке и отбивается от него клюкой, покуда тот грызет печь зубами. В итоге сторож колет шилом заранее припасенного петуха, он поет – и еретик обмирает [59. С. 58].

Ночные похождения покойника объясняются вмешательством черта, якобы тот поднимает подвластного ему покойника из могилы, а то и сам ходит вместо него. С этим связано представление, что по смерти из гроба вылезает не сам колдун, а черт в его коже. Оттого в сказках и бывальщинах черти стремятся сожрать мясо колдуна и поскорее завладеть его шкурой, чтобы творить злые дела. «Сидит его хозяин и горько плачет. Открывается подпольная западня, и выходят оттудова дьяволы. И содрали с него кожу, а мясо съели. Потом один дьявол влез в его кожу и остался там» [36. С. 203]. Во время ночного бдения над покойным можно увидеть явившихся за кожей чертей и обличить их, как в этом рассказе:

«Помер человек, богатой, плачут по ём, воют. И пришел к ним старичок, ночевать просится. Ему говорят: “Вот, у нас покойник”. – “Не жалко мне, я и на печке полежу”. Приехал хозяин, сын того, с работы, старичок и говорит: “Возьми с лошадки с парной хомутик и вышли всех из избы, мы останемся вдвоем ночевать”. Взял он хомутик и сели на кресты. В полуночь шум, свист и входит их всяких: и с рогами, и с ушами, только зенки светятся, которые с вилами, с ножами, с шилом. Мы через хомут их видим, а они нас нет. Подходят к гробу, стягивают новинку и начинают делить – резать, потом кто вилами ковыряет. Всего сожрали, а их целая изба чертей. Сожрали его и открыли спор промеж себя, которому ложиться в гроб. И стали бросать жребий. И выпал жребий на главного черта. Вот они его срядили в эту же сряду, положили в гроб и покрыли новинкой этой же, все чин по чину. Вот пришло утро. Сын говорит старику: “Что мы теперь будем делать с этим покойником?” А народу собралось провожать много, плачут. “Не плачьте-ко вы”, – говорит старик. Попросил согреть чугун кипятку. Скипятили чугун и бултых кипяток в гроб. А он из гроба вылетел и над людьми, у кого шапку посшибал, у кого платок, и в дверь. А гроб остался пустой. Гроб вынесли и похорон не было» [163. С. 147].

Если нечистая сила, подгадав время, вселится в мертвое тело, получится страшный плотоядный мертвец – он лишь прикидывается человеком, а сам втайне пожирает скот и людей. Подобные персонажи в севернорусской традиции зовутся ерестунами, хлоптунами, клохтунами или шоптунами. Бывает, что ерестуны «обвертываются», принимают чужой облик, чтобы подобраться к своей или чужой семье. «Живет ерестун, кажется, как надо быть хорошему крестьянину, а смотришь, из семейства и из деревни станут пропадать люди один за другим: это их ерестун поедает. Чтоб извести обвороченного колдуна, надо взять плетку от коня нелегченого и ударить ерестуна наиспашку [наотмашь]. Тогда он с ног долой, и до могилы в нем души нет. А чтоб он опять не ожил в гробу, так надо ему вбить осиновый кол в спину промеж самых плеч» [190. С. 190]. Этот сюжет популярен и в южнославянской традиции, где обернувшийся вампиром покойник возвращается домой и продолжает жить как живой человек [176. С. 357].

Сразу вспоминается рассказ о хлоптуне, который смеется на похоронах и тем самым неизбежно обличает себя.

Уехал у одной бабы мужик в Питер. И сказали ей, что он там помер. Она стала тосковать, плакать по нему: «Хоть бы мертвый приехал, посмотреть бы на него!» А он взял и приехал. Она ему: «Ты же помер!» А он отрицает: «Нет, все наврали». Стали они с ним жить-поживать, а бабу-то терзают сомнения: все ей кажется, что он мертвый. Тут умер в деревне человек, и баба позвала мужа покойника смотреть. Он отпирался-отпирался, но все-таки пошел. Пришли, смотрят на покойника, а муж стоит у порога, усмехается. Домой пошли, и баба спрашивает:

– Ты чего смеялся?

А он ей:

– Так покойнику черти в рот пихаются.

– И что же с того?

– Хлоптун сделается. Пять годов он живет хорошо, а потом людей начнет есть, скотину.

– Как же его извести?

– Нужно взять обороть [недоуздок] от некладеного жеребца и бить наотмашь, он и помрет.

Ну, живут они живут, а мужу-то уж пятый год пошел. Баба боится, говорит старикам: «Это не сын ваш, а хлоптун. Последний год живет, съест он нас. Надо обороть достать». Достали они обороть, смотрят – а муж на дороге уж коров ест. Ударили его, он и упал. «Сгубила ты меня!» – говорит [Пересказ по: 225. С. 234][44].

Ходят по смерти и колдуны, чьи условия погребения не были соблюдены. Отец-еретик, приходящий по смерти трапезничать домой, грозится съесть сына, не исполнившего волю покойного: «Я умер. Меня не могли увезти в село, потому что лошади не могут меня везти; а надо бы привязать петуха и собаку, они увезут. А хоронить меня надо: стоит береза у нас в поле; ее выкопать, и там будет дыра сквозь землю; туда меня и бросить… Ну а теперь давай я тебя, сынок, буду есть» [36. С. 204]. Как только его тело погребают соответствующим образом, еретик перестает восставать из могилы и пожирать людей.

Часто уличенные в колдовстве люди заранее знают о своей кончине и стремятся предупредить превращение в кровожадного мертвеца. «Смотри ты, жена, только я умру, того же часу подрежь мне подколенные жилы!» – говорит умирающий колдун жене, но та жалеет его и жилы не подрезает. Ночью колдун оживает и лезет на печку, чтобы сожрать семью [23. С. 393]. В другом варианте жена тоже нарушает мужнины предписания, вызывая к жизни еретика.

«Был-жил крестьянин на пустом месте <…> Он сказал хозяйке: “Я завтра помру, повали меня под образа и трои суток кади”. Мужик помер, жона двои суток кадила, а третьи забыла. Ходит девушка трехлетная и говорит: “Маминька, маминька, отец-от ожил, сел” <…> Хозяйка зглянула, муж на лавке сидит, зубы брусом тоцит. Хозяйка схватила двух робешков и на пець заскоцила, осталась девушка на полу. Покойник схватил из зыбки пеленки и съел, и девушку съел, и стал пець грызь, а на пець не заходит. Тогда покойник схватил одного младенца и съел…» [225. С. 122].

В вариантах мертвеца заклинает идущий мимо святой странник – Николай-угодник, – и тот обмирает.

К счастью, сейчас их и не сыщешь, «еретики не стали ходить, когда Господь заклел» [164. С. 620], на нежить и покойников-кровопийц всегда найдется управа. Но что делать, если их приходы так губительно-желанны, что святая вода, молитвы и колдовские травы, способные изгнать демонов, не в силах погасить огонь сердечный? И уж не легче ли быть загрызенной мертвецом, чем изнывать от постылых ухаживаний инакого существа…