Обширный пласт быличек о духе-любовнике, навещающем женщин – покойнике, змее и черте, – мы приведем в следующей главе, поскольку образ змея для этого сюжета является основополагающим. Но, говоря о ходячих покойниках, нельзя не упомянуть мертвых мужей и женихов, поднятых слезами из гроба. Выше отмечалось, что главная причина, побуждающая их ходить, – это тоска. В традиционной культуре долгий неестественный плач по покойнику осуждался, табуировался, т. к. являлся нарушением ритуального поведения, что, в свою очередь, притягивало нечистую силу и мертвецов. По сути, табуированный плач вытесняет собой «архаичный мотив сексуального голода», который испытывает покойник, и потому запрет на тоску по усопшему выступал основным средством, пресекающим всякие взаимоотношения между миром живых и миром мертвых [227. С. 48][41]. «По мужу я порато вопела [сильно плакала]. Когда меня скрозь гроб волочили, так я не дала себя протащить, хребтом задерживаю, пусть ходит, думаю. А потом, как прикладываться стала, я его в голые губы поцеловала… холодные. “Пусть, – думаю, – ходит, пусть ходит”. А потом как ходить-то стал, так и не полюбилось…» [225. С. 444].
Ходят женихи-мертвецы еще и потому, что не изжили свой срок, были лишены доли. Чтобы обезопасить себя от потенциального ходячего мертвеца, для умерших молодых людей устраивали «свадьбу на похоронах», иначе неженатые и незамужние рисковали стать заложными покойниками и русалками. Обряды перехода, свадьба и похороны, обладают структурным родством, повторяют композицию друг друга, т. е. посмертное венчание имело тот же архаический смысл «наделения долей» усопшего, что и ритуальное захоронение живой супруги. Правильное, последовательное перемещение в локус смерти должно было уберечь покойника от превращения в заложного, обеспечив его новым статусом, поскольку «неженатых не принимают на том свете» [48. С. 219]. Во время святочных забав обиженным покойникам также отдавали их долю, с этим связан мотив «брака с предком», встречающийся в эротических святочных играх [48. С. 221]. Девушек заставляли целовать ряженого покойника, умруна в рот, набитый брюквенными зубами, причем в этот момент он мог быть ритуально обнажен, после чего «покойник» вскакивал и ловил участниц игры.
Как бы то ни было, тоска по мертвецам и впрямь привлекает кровожадную нечистую силу – если девушка плачет по возлюбленному, он ночью показывается ей чертом [59. С. 66], а к неутешным вдовам черти приходят под видом мужей. В таких назидательных сюжетах спасается лишь самая бдительная – та, которая вовремя разглядела, что у покойников «глаза медны, зубы железны» [232. С. 103–104].
«Жили два брата и пошли бурлачить, а может, в леса ушли, уж верно не скажу. Да и померли, а хозяйки плачут – все домой дожидаются. Вот раз ноцю и идут они. “Здравствуйте”, – говорят. Ну, они обрадовались. Что в печи, то на стол мечи. Да старшая золовка ложку под стол свалила, полезла под стол, – глядит, а у мужиков на ногах когти железные. Она вверх смотрит, а у мужиков глаза медны. Ну, она знает теперь, что это мертвяки. Да младшей золовке и говорит: “Скорей работу какую делай!” А та говорит: “Вот выдумала, ноць на дворе, а ты – работу делай! Я мужа, чай, долгонько не видала. Лучше с им спать пойду!” Да и пошла в поветь. А тот большую зовет: “Идем, – говорит, – спать”. А она избу прибирает, и пашет, и моет, и Богу все молитця. Ждет, когда петухи запоют. Он ее уж бить начал, а тут вдруг и петухи запели. Он враз упал. Черный весь стал! Ну, она народ позвала. Пошли они на поветь. А там золовка лежит, а с ей кожа содрана, на соломе расстелена. А мертвяка нет» [164. С. 618].
Да уж, это не явление Протесилая к Лаодамии… Восстают из мертвых не только законные мужья, но и женихи. Романтический сюжет о мертвом женихе, что под покровом ночи является к тоскующей невесте и уносит с собой в могилу, обрел большую популярность в связи с литературной балладой Г. А. Бюргера «Ленора» (1773), переведенной и переложенной В. А. Жуковским. Мертвый жених появляется и в балладе Карела Эрбена «Свадебные рубашки» (1843) из сборника «Букет», где невесте уже удается выскользнуть из могильных объятий. У восточных славян сюжет СУС 365 «Жених-мертвец» представлен преимущественно в сказках и несказочной прозе, в то время как на Балканах наиболее распространен его поэтический вариант, где в ночи за девушкой приезжает связанный клятвой мертвый брат – это, например, болгарская баллада о Лазаре и Петкане.
В балладах Бюргера и Жуковского неизменно возникает морализаторский подтекст: рыдая по возлюбленному, девушка не столько нарушает табу на плач, сколько гневит Бога и искушает судьбу, и потому давно гниющий в земле мертвец восстает из гроба по попущению божьему, увлекая ее в дикий ночной полет. Их сопровождают черти и призраки, всякая «сволочь летучая», и жених то и дело вопрошает невесту: «Светит месяц, дол сребрится; мертвый с девицею мчится; путь их к келье гробовой. Страшно ль, девица, со мной?» Важно, что поэтическая формула «Месяц светит, мертвый едет. Милая моя, боишься ли меня?» сохраняется в большинстве рассказов и сказок этого типа, т. к. «размыкает границы миров» и обличает нечистую природу жениха, и девушка, даже если уже догадалась, кто ее суженый, должна отвечать: «Нет, не боюсь». Покойник привозит ее на кладбище, где открывается чудовищная истина: «Дом твой – гроб, жених – мертвец!» – и та падает замертво.
И в фольклоре, и в литературе жениха-мертвеца пробуждают горькие девичьи слезы – и он является к живой невесте. К несчастью, не как в европейских балладах, где мертвый рыцарь, и по смерти благородный, утешает свою возлюбленную и призывает не скорбеть по нему, ведь когда она смеется, его гроб полон роз, когда плачет – полнится кровью [246. С. 63]. Восточнославянский мертвец тоже просит не плакать по нему, ибо «тяжелые слезы» капают ему в гроб и причиняют мучения, но в рассматриваемом сюжете он предпочитает действовать радикально.
Итак, «полночный час уже пробил, выходят тени из могил…»[42]. Погибший на чужбине жених восстает из гроба, глухой ночью стучится в окно и зовет невесту венчаться. Та, обрадованная, садится рядом с любимым, будто и не замечая, как страшно он бледен, мрачен и то и дело затягивает песню про месяц… Но иная очень скоро понимает, что под ними не конь – ветер, за оградой не село – могильные кресты, а жених ее – мертвец. «Конь бежит, земля дрожит, огненным глазом по дороге светит. Месяц по небу ходит. Он ю целует, обнимает, а сам такой страшной, и губы холодные. Она и сдогодалась, што ето покойник. А виду не подает…» [232. С. 101]. В вариантах мертвец иначе намекает на свою нечистость: «Идут на луну-то, а он говорит: “У тебя тень, а у меня нет”. Она поняла, что это неживой человек» [165. С. 275].
Наконец жених привозит обомлевшую невесту на кладбище, где предлагает ей лечь с ним в гроб и навек упокоиться на брачном ложе. Находчивая девушка велит ему полезать в могилу и начнет подавать приданое по бусинке, по ленточке, а там уж пропоют петухи и покойник рухнет навзничь. Но и тогда он может увлечь невесту за собой…
«Зина его первого пропустила. А сама начала ему по вещичке отдавать. Когда вещи-то все отдала, начала по бусинке отдавать, а сама-то все рассвета ожидает. Ночь уже спустила, петухи запели. А Зина-то как раз уже ноги в могилу спустила. Петухи-то запели, и земля сомкнулась. Она давай кричать. Мужики мимо шли, подошли и выкопать не могли. Попа позвали, выкопали. А она и умерла, осталась со своим женихом» [165. С. 275].
Если ей удалось перехитрить мертвеца и спрятаться в часовенке или одинокой избушке на краю села, пока он возится с приданым, то ужасы только начинаются, ибо там лежит еще один мертвец! Или даже не один, а два – страшные еретники. И тут уж либо покойники договариваются вдвоем съесть бедную девушку, либо покойник, лежащий в избе, до первых петухов дерется с мертвым женихом за право обладать ей. «А уж мертвец в избу влез. Тут соскоцил покойник, што на столи лежал, и давай они грызться. Грызлись, грызлись, жоних Катин одолевает. Пал покойник на пол. А тот к Кати подбирается. А тут вдруг петун запел. Тут и етот на пол пал. Черный весь сделался. Катя через него перескочила и домой побежала. Созвала народ, этих покойников отчитали и похоронили» [232. С. 101]. Какая-никакая мораль присутствует в вариантах, где девушка спасается и не сходит с ума после встречи с некогда любимым мертвецом: натерпевшись страху, она перестает по нему плакать, и более он не приходит.
В севернорусском рассказе жениху-еретику с «железными зубами, хрустальными глазами» забивают кол в спину, как упырю, – и он перестает ходить. «Свет стал, заря, он пал в могилу навзничь тут и кончилса. Родители у ей схватились, погнались; пригони ли, а она у могилы. Они его тутока вынели из могилы и платье выбрали, осиновый кол заткнули, повалили внич, в испод брюхом» [225. С 102].
Черти и покойники-упыри приходят, если уставшая от одиночества девушка в сердцах скажет: «Ах, хоть бы нечистый со мной пошел!» Стоит отметить, что сюжет об упыреподобных женихах, поедающих трупы в церквях, в основном распространен в Европе, однако встречается и в русской традиции[43]. Самый известный вариант – сказка «Упырь» на сюжет СУС 363 «Жених-вампир» из сборника А. Н. Афанасьева, где девушка случайно разоблачает загадочного жениха, проследив за ним. «Влезла, глянула – а названый жених стоит у гроба да упокойника ест; в церкви тогда ночевало мертвое тело» [180. С. 70]. В вариантах упырь изводит невесту, прознавшую про его пристрастия, покуда не пожирает ее – или покуда она с ним не расправляется.
Встречаются и менее кровавые лирические сюжеты, где к горюющей девушке приходит умерший жених, но никто, кроме нее, его не видит. Он незримо сопровождает ее на танцах и зовет за себя замуж. Девушка собирается, готовит приданое и идет ночью венчаться с мертвецом. «Она пришла в его фатерку [здесь: жилье], а он лежит покоен в савану, свечка горит, образ, она тут и сробела. Тут и самой смерть пришла» [225. С. 576]. Поутру ее находят мертвой на могиле возлюбленного, и «платье по крестам розлиплено» [Там же]. Можно лишь понадеяться, что разлученные смертью влюбленные соединились в ином мире.