Ночью на кладбище не так уж и страшно. По крайней мере тому, кто в такое нечистое время там бродит. Небось кладбищенскую крапиву ищет!.. На могилах приветливо мерцают голубые огоньки, шатаются покосившиеся кресты, будто под ними кто-то елозит, гремит выросшими в земле костями… Охают во гробах покойники, ожидая трубного гласа. Бледные вереницы теней разлетаются по домам, навещают живых. А так – тишина. Разве что в полночь, когда луна из-за облака выйдет, раскроется свежая могила, отлетит крышка гроба, и вылезет оттуда мертвец о волчьих зубах, о железных когтях, и весь-то саван в крови. Пошел искать, кого нынче сожрет. Но куда страшнее, заблудившись в проклятом логу, вдруг услышать, как воет, заглушая ветер, погребенный здесь удавленник. Мелькает во тьме, зловещий и дикий, скалится. Побежишь куда глаза глядят: а за спиной хохот, а под ногами – болото. Еще шаг – и станешь тем, кто по смерти из могилы встает, кого мать сыра земля не принимает.
Впрочем, загробная участь не всегда так печальна, и посмертное существование мало чем отличается от прижизненного. Человек, перешедший в мир иной, все так же нуждается в жилище – только теперь это гроб; еде – пусть питаться он может лишь паром; одежде, оружии и, само собой, в любовных отношениях: оттого в древности вместе со знатным мертвецом хоронили его жен, рабов, скот и имущество [118. С. 240].
У каждого человека есть своя доля – некий удел, причитающийся ему как при жизни, так и по смерти. Долю покойника обеспечивает правильный погребальный обряд: в нее входит гроб-домовина, скотина, пища, одежда и «кровная связь» с родными, заменяющая их прямое умерщвление [227. С. 45]. Но «неправильный» покойник своей доли лишен, его мучает неудовлетворенность. Он не получил доли при жизни и по смерти, а потому требует ее восполнения уже после кончины, досаждая живым [48. С. 217]. И потому справедливо говорят о ходячих мертвецах: «А почему покойники ходют? – А зависть кака-то у них» [162 С. 13].
Для описания беспокойных мертвецов в труде «Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки» Д. К. Зеленин ввел термин заложный покойник. Это уникальное понятие, взятое им из вятского диалекта: в других диалектах для обозначения нечистого покойника оно не используется [140. С. 119]. Происхождение термина связывается со способом захоронения: тело не закапывали в землю, а закладывали ветками и камнями. Некоторые предполагают, что «заложный» также означает «взятый на время» [227. С. 39], что указывает на временное пребывание покойника на земле, покуда его срок не выйдет. Для персонажей, относимых к заложным покойникам, нет единой терминологии, от места к месту она будет различаться: мертвяк (рус.), удавленник (рус.), опырь (укр.) и т. д.
С христианской точки зрения проклятыми считаются лишь самоубийцы, поскольку они добровольно отказываются от дарованной Богом жизни и сразу попадают в распоряжение чертей, подбивших их на грех. Такие покойники лишены поминовения, поминать их строго запрещено – и хоронят их отдельно от всех, за церковной оградой. Однако в народном сознании все, чья смерть не укладывалась в дозволенные рамки, переходили в разряд заложных покойников. Зеленин классифицирует их следующим образом [97. С. 42]:
1. Доживающие свой век. Люди, умершие раньше положенного срока и до времени «настоящей» смерти вынужденные бродить по земле[36].
2. Непринятые землей. Великие грешники или проклятые собственными родителями дети: смерть их не берет, земля не принимает.
3. Преданные черту. Колдуны и ведьмы, чьей душой завладела нечистая сила: по смерти их душа не расстается с телом, побуждая покойника подниматься из гроба и вредить людям.
Чаще всего покойники, если они обретают видимость для своих хождений, появляются в антропоморфном облике, как выглядели при жизни. Некоторые ходят в смертном одеянии – в саване или в одежде, в которой были погребены; другие, особенно если явились смущать, – так, как всегда одевались. Бывает, что они показываются птицами и зверями, поскольку во многих культурах сильны представления о зооморфном воплощении души, пугают «то кошкой, то собакой» [163. С. 159]. В нечистых местах и на могилах души усопших зажигаются «свечками», блуждающими огоньками. Стоит отметить, что в славянском фольклоре нет общепринятого понятия призрака, привидения, как в европейской традиции. Призрак – лишь форма, которую принимают различные мифологические персонажи, в том числе покойники, это облик души [142. С. 263].
Водятся «нехорошие» мертвецы не там, где прочие. «Нечистость» требовала захоронения на месте их смерти, в лесу или у воды, на перекрестке, а позднее – отдельно от всех, за церковной оградой, в скудельницах или, как их называли, убогих домах, божедомках. Место, где похоронили «неправильного» покойника, считалось страшным, проклятым. «Баба одна утонула, в поле ее закопали. Дак, говорят, по ночам видели ее, пахала она каждую ночь. Дак вырыли эту бабу и закопали на горке и осиновый кол вбили, чтоб не ходила» [162. С. 67]. Мимо оврага, на дне которого погребли опойцу, или дерева висельника даже днем старались не ходить, там непременно будет пугать. «Ручей тут есь, кто-то там убит был, так все мерещится, что ходит кто-то» [162. С. 72] или «Катина гора есть, там девушка задавивши, все казалось, все чудилось там» [162. С. 17].
Несмотря на всю свою сакральность, церковь ночью – такое же нечистое место, как овраг или болото. Так как она находится на пересечении миров, в ней могут водиться мертвецы и черти, то-то упыри-вурдалаки в «Вие» бесновались в ночной церкви, навеки завязнув в дверях и окнах… Мертвая поповна показывается в церковных развалинах и преследует женщину.
«Шла одна баба из Бугачачи к сестре своей в деревушку. А раньше там развалины церкви были. И всем там чудилась девушка, дочь попа. Она в девках померла. И вот видели ее все в белом платье, коса до самого пола и всегда с кувшином. И вот баба-то эта по одной стороне идет, оглянулась – батюшки! – а за ней по другой стороне девка эта идет с кувшином. Та баба давай быстрее пошла – и девка быстрее! Баба эта давай бечь к дому сестры-то. Хорошо еще, сестра спать не легла, открыла ей быстро. Ну, баба-то эта долго потом по вечерам одна не ходила» [165. С. 281].
По ночам в церкви служба у мертвых, а наверху, на колокольне, сидит нечистый колокольный мертвец, колокольный ман в красном колпаке – персонаж севернорусского фольклора. У водяницы крадут гребень, у покойника – саван или плат, а у него – колпак. Увы, такие истории ничем хорошим не заканчиваются, вспомнить хотя бы «Сапоги мертвеца»…[37] В одной бывальщине раззадоренная девица-полудурочка поднимается ночью на колокольню и сдергивает с мана красный колпак. Ман приходит за ним и воет под окном, требуя вернуть похищенное.
«Вдруг под окном раздался голос: “Отдай мой красный колпак, отдай мой красный колпак”. Швецы и хозяин стремительно бросились кто на печку, кто на полати, а там притаились и шепчут оттуда: “Поди отдай, дура, колпак, а то нам всем худо будет”. Девушка решилась: вышла в сени и потом на крыльцо и протянула руку с колпаком – ман схватил ее за руку, а потом взял поперек и разорвал надвое. Ночью ни отец, ни швецы не смели выйти, а утром ее нашли около крыльца разорванною пополам» [224. С. 297].
Столкнуться с опасными мертвецами можно где угодно, не только в церкви или на кладбище. Видели их в полуночной бане, где они парят кости; в поле, где они блуждают страшным полднем, или в лесу, где они раскачиваются на ветвях и воют в оврагах… Неистраченная «жизненная сила» заложных покойников переходит в область смерти [227. С. 40], вынуждая их выходить из могилы и творить безобразия человеку на погибель. Занятия у них самые разные – тут уж кто к чему склонен. Чем же промышляют покойники за гробом?
Заложные, не найдя себе упокоения, ходят по свету и пугают людей. Закопанная на городище удавленница преследует плывущего в лодке мужчину: «И вот ее закопали тут, эту удавленницу. А ехал Ваня Большебородый в лодке. Едет по реке один, боится. И эта удавленница за им побежала по берегу. Раз он боится, она ему показалась. А он, говорит, еле доехал, лодку надернул – и в гору. Тогда удавленница отстала» [31. С. 241], а удавленник по ночам является к тому, кто вытащил его из петли: «Мужик мой его сымал, удушенного-то. Вот как ночь, он к ему и зачал ходить, в окошко прямо наяву так и лезет, так и лезет, все до самых сорочин мучил ходил… Кто ведь не своей смертью умрет, ведь шибко кажется людям, и вот особливо тому, кто их снимает или из воды достает…» [122. С. 86].
В страшных глухих местах, где пения петушиного не слышно, заложные стерегут клады. Просто так взять их нельзя, не каждому они даются – клады либо закляты «на сто голов молодецких», либо к ним приставлена нечистая сила. Хранителями клада становятся неупокоенные разбойники – Стенька Разин, Кудеяр, – а также рядовые черти и покойники. Искать клад – гиблое дело, пропадешь и сам будешь сторожить его.
«Один мужик пришел на Городище и давай рыть, клад искать; рыл, рыл, инда пот прошиб; присел отдохнуть, – глядь, а Городище на две половины растворилось, и выходит старичок, да и говорит мужичку: “Зачем ты роешь, беду на себя накликаешь; я вот тоже копал, копал, да сюда и попал; беги лучше скорей, а то товарищем мне будешь”. Испугался мужик, да и давай Бог ноги, восвояси, даже и заступ забыл, а идти за ним после побоялся» [102. С. 79].
Блуждая тут и там, покойники жестоко подшучивают над живыми знакомыми, заводят их в чащу и топь. Тут вспоминается уже известный по лешему сюжет. «Наш тятя идет раз, глядит: навстречу ему товарищи его. Они уж давно померли. “Вы куда это?” “В Ад, Кузьма Митрич. Давай выпьем”. – “Давай”. Взял он стакан, да перекрестился. Все исчезло, а сам сидит у омута, а ноги-то в воде. Вот хорошо, что перекрестился, а то бы в омут нечистая затащила» [163. С. 153].
Не зря нечистые спешат в Ад, ведь именно туда попадают грешники, а особенно – самоубийцы. Люди, наложившие на себя руки, служат чертям в аду, поскольку самоубийца – «черту баран», черти возят на нем воду, да и сами «мертвецы на утопленниках катаются» [163. С. 181]. «Кто из жизни сам ушел – утопился там иль повесился, – так тому на том свете хуже всего. На них черти ездят: по праздникам катаются, а в будни воду возят. А уж зверствуют-то – прямо страх сказать! И стегают их, и гонят то кнутами, а то батогами <…> Так, им прощенья до самого Светопреставленья не будет. А всё потому, что самоубийство – это самый тяжелый грех» [32. С. 312]. Множество рассказов посвящено тому, как мужик с ужасом узнает в чертовых лошадях знакомых самоубийц. Черт-возница объясняет ему, что «в корню дудочник-утопленник, а на пристяжке прялочник-удавленник» [102. С. 85]. Так и кузнец, засидевшийся в кузнице до ночи, поневоле подковывает удавленникам руки и ноги. «Поднял он подкову, смотрит – не копыто, а человеческая рука. Двенадцать пробило, все исчезло» [163. С. 181] или «Тот привел, а ноги-то у коней человечьи. Это, видно, черт и приехал на утопленниках» [162. С. 17].
Гневящие Бога самоубийцы и страдающие от ужасной жажды опойцы наводят засуху, потому-то в заговоре «божии тучи мимо проходят, на еретника за семь поприщ дождя не изводят» [97. С. 117]. «Вот засуха бывает. А знаете почему? Это оттого, что кто-то самоубийцу на кладбище похоронил. А его там никак нельзя хоронить, ему там не место. В старину всех самоубийц за кладбищем хоронили, в сторонке ото всех. Господь не позволяет хоронить их вместе: не по Божескому это закону – самому из жизни уходить. Теперь вот отступают: со всеми хоронят. А неправильно это – грех [32. С. 331–332]. Чтобы нечестивец не напускал засухи, его вырывают из могилы и бросают в воду – самое естественное обиталище заложного, водный «иной мир» – или «отливают», льют на могилу воду. «Мужики пришли, колом в могилу-то, кол вбили. Туды прям до гроба достало, этот кол, и вот они в эту дыру лили сорок ведер. Только вылили, <…> оне не дошли до дому, такой ливень был, страху Божьего. Вот это, значит, правда: отлили они удавленника, и дождик…» [163. С. 189].
Да, «нынче уж и слуху нет, чтобы покойники домой приходили» [229. С. 234], лежат, заклятые, в гробах… И все-таки в былые времена ходили, выли в чаще, плакали по оврагам.