А уж если за каким-то чертом нас понесло из дому в Русальную неделю, да еще и в полдень, мы неизбежно заблудимся-закружимся – со всех сторон будут раздаваться нежные девичьи голоса, хохот и пение, а вскоре из-за берез выбегут стаи бледных, прозрачных девиц, укрытых лишь длинными своими волосами, дай Бог если в венках… Удавленницы, утопленницы, без крещения умершие – все потянут руки: защекотать, удушить, утянуть на дно. Хоть бы нащупать крест. Тьфу-тьфу, сгинь, пропади, нечистая сила!

Собственно, это и есть русалки. Некоторые полагают, что название произошло от древнеримского праздника «розалии», посвященного поминовению усопших и воспринятого южными и восточными славянами как «русалии». Получается, русалки – существа, почитаемые в Русальную неделю: «На души умерших, которых чествовали во время русалий, перешло название праздника, и они стали русалками» [7. С. 303], а сами «русальные игры суть игры в честь мертвых…» [248. С. 37]. Однако, это предположение считается устаревшим: восточнославянская русальная обрядность, позаимствовав у южных славян лишь название обряда, в большей степени соотносится с земледельческим календарем, плодородием и вегетацией [99. С. 220], т. е. русалки почитаются не столько как души умерших, сколько как духи природы.

Само наименование русалка в большей степени книжное, и в крестьянской среде долгое время было малоупотребительным. «Сидит на берегу девка гола и чешет волосы <…> По-деревенски, воденик, а по-ученому, русалка» [118. С. 209]. Женских демонических персонажей, которых мы определяем как русалок, называли попросту водяница, шутиха, шутовка, чертовка [97. С. 144]. Образы, подобные восточнославянской русалке, частотны в славянском фольклоре: это безобразные богинки, мамуны у западных славян и прекрасные вилы, самодивы – у южных [238. С. 80].

И все же откуда берутся русалки? Исследователь Д. К. Зеленин относит русалку к категории заложных покойников, не почитаемых благих предков, а нечистых мертвецов, поскольку происходят они от умерших неестественной смертью женщин и некрещеных детей. Справедливости ради практически все сверхъестественные существа связаны с культом мертвых и ведут генезис от заложных покойников, поэтому особого противоречия здесь нет. И в северной, и в южной традиции есть представления о том, что русалками становятся дети, умершие некрещеными, или утонувшие, утопившиеся девушки [153. С. 88], но на Севере мы еще сталкиваемся с пониманием русалки как духа воды [161. С. 27]. Между тем сам Зеленин не дает однозначного ответа касательно природы русалок: «Определить, кем они [русалки] были раньше, до того как их стали связывать с образом заложных покойников, невозможно» [95. С. 418–419].

Итак, русалками оборачиваются:

1. Проклятые родителями, похищенные нечистой силой. «Проклинаться через ребенка нельзя, а то умрет, русалкой будет» [162. С. 34]. «Говорят: русалки, мол, это – утопленницы. А почему утопленницы? А я вот слышала: не утопленницы они, а проклятые. Это девки, которые распутные: их родители прокляли – вот они русалками и стали» [32. С. 117].

2. Умершие до свадьбы девушки. «У нас иногда говорят, что это девушки, умершие перед самой свадьбой. Они вот и томятся всю жизнь, и людям жить мешают» [162. С. 35].

3. Утопленницы и удавленницы, погибшие или покончившие с собой. «Видно, нет ей спокою: она ведь неотпетая и без покаяния кончилась. Утопла она великом постом» [229. С. 232].

В главе о заложных покойниках мы обсудим, почему «нехорошо» умершие люди становятся нечистой силой – теми же русалками. Представление же о русалке как о проклятом человеке, уведенном нечистой силой, выражается в вере, «что если на русалку надеть крест, то она человеком сделается» [94. С. 102]. Русалку можно поймать и увести в дом, где она будет жить целый год, питаясь лишь паром от еды, покуда вновь не наступит Русальная неделя, и она не убежит в лес к своим.

«Все помогала она [русалка] им: и воду носила, и готовила, была такая хорошая, послушная. Целый год прожила с ними. А потом опять пришел этот Русаличий четверг на Русаличьей неделе после Духова дня. Вот она сидит перед окном. Уже полдни, двенадцать часов. И вдруг вскочила, смеется, пляшет, в ладоши хлопает: “Вот наши идут!” Так-то и закричала на всю хату. Слышали: “Вот наши идут!” Хлысть по лицу – и в окно. Только ее и видели. Ушла. И никто ее не видал» [106. С. 41].

Похожий печальный сюжет возникает в рассказе Ореста Сомова «Русалка», где убитая горем мать пытается удержать на земле свою погибшую дочь-русалку.

В украинской демонологической традиции к русалкам близки мавки, нявки – души некрещеных детей, тоскующие и просящие крещения. На их происхождение прямо указывает то, что русалки-мавки бегают во ржи и поют загадочные песни: «Бух, бух, соломенный дух, мене мати породила, некрещену положила» [244. С. 7]. Впрочем, некрещеные дети могут еще войти в Царствие Небесное, стоит лишь доброму человеку, заслышав жалобный плач, покрестить неприкаянную душу [Там же]. Близки к этому русские представления о рыдающих в лесу русалочьих детях: «Я ехала через лес со своим отцом. Проезжая мимо одной большой ели, мы услышали жалкий стон, точно маленькие дети рыдали. Отец шепнул мне на ухо: “Это русалочьи дети плачут!” Мы прикрыли место около елки платочком, и плач стих» [164. С. 213].

Описание женских демонических существ всегда представляет собой большую сложность, поскольку даже в пределах одной традиции данные могут существенно отличаться. Например, в Полесье, где смешиваются русская, украинская и белорусская традиции, фиксируются представления и об уродливых, и о красивых русалках, не говоря уже о прочих ее обликах [41. С. 149]. Тут и «русалки з жалезными цыцками, паймають и застрыкочуть… голые, касматые» [Там же], и «молодые девушки с длинными волосами, голые, красивые» [41. С. 150]. Действительно, сверхъестественное существо маркируется нечеловеческой внешностью, необыкновенной красотой или непостижимым уродством. Так и с западно- и южнорусской русалкой. И, если мы решили, что севернорусская водяница преимущественно нехороша собой, то с русалкой все сложнее – даже в южнорусской зоне, вопреки сложившемуся стереотипу, будут встречаться упоминания «страшных» русалок [41. С. 151–152]. Показания разнятся! Но традиционно русалки либо ожидаемо прекрасны – не без влияния книжных представлений: «Тело у них белое как снег; лицо светлое, как восходящая луна…» [96. С. 156], «красивы станом и лицом, с распущенными длинными зелеными волосами и одежды не имеют» [97. С. 159], либо довольно непривлекательны: «голые, растрепанные», «они обнажены, лица синие, бледные, волосы распущены», «нагие женщины с большими грудями» [194. С. 72–73] и проч.

Еще С. В. Максимов отмечал, что, в отличие от прекрасных шаловливых русалок в западнославянской и украинской традициях, русские русалки, обитающие в темных лесах, злы и мстительны, они «растрепы и нечесы: бледнолицые, с зелеными глазами и такими же волосами, всегда голые и всегда готовые завлекать к себе только для того, чтобы без всякой особой вины защекотать до смерти и потопить» [153. С. 85]. Русская лесная русалка – это уже не прозрачная нежная утопленница, при луне горюющая на берегу Днепра. Но и ничего беспримерно ужасного в ее облике нет, она «совсем как женщина, только в лице краски нет да руки тощие и холодные; космы больно длинные, титины большущие» [94. С. 101].

Самое главное – у русалки, и у северной, и у южной, нет рыбьего хвоста. Она обыкновенная утопленница с ногами, а вовсе не европейская морская дева, и цеплять устриц на хвост ей ни к чему. Русалки нагие, им даже нечем слезы утереть, хотя иногда они, как приличные покойницы, облачаются в белые одежды, сорочки без пояса и даже сарафаны [97. С. 185]. «Девочки-подружки, дайте мне сорочку!» [245. С. 90] – поется в русальных песнях, и действительно существует обычай одевать русалок. «Чтобы русалки добрыми были, у нас раньше на Русальной неделе им одежду относили. Так, какую ни есть: кофту, может, юбку иль платок. Которые не жалко. Ношеные, конечно. А они рады! Отнесут им в лесок иль к речке и на ветках оставят. А на другой день глянешь – пропало. Значит, русалки прибрали» [32. С. 120]. Довольно редки упоминания о зооморфном облике русалки: вот она плывет по реке лебедью, а потом «выйдет на песок, взмахнет да ударит крыльями и превратится в красавицу бабу и развалится на песке, как мертвая» [234. С. 387], но упоминания ее «птичности» все же есть: «Конанульки были, невидимки какие-то. Один раз в хомутах уловили. <…> И на птицу, и на человека похожа…» [106. С. 41], «она птица» [63. С. 39].

Русалки проявляют себя звуком – это наиболее «говорливые» мифологические персонажи, хотя в отдельных областях встречаются представления об их иномирной немоте. Бегая по лесам, они поют дикие русальные песни, гугукают, хохочут, курлычат, зазывая к себе на качели: «Рели, рели!» или «Гу́тыньки! Гутыньки́!» [83. С. 92–93]. В соседних восточнославянских традициях ситуация еще интереснее. Белорусская русалка, почуяв в лесу неосторожного юношу, перебирает мужские имена, зовет жертву по имени – авось откликнется, и тогда ему конец [97. С. 199]. А в украинском фольклоре есть сведения о русалочьих «песнях-нравоучениях», содержащих формулы запретов, например:

Всего этого делать нельзя, «бо станеш русалкою», т. е. в данном случае русалка ведет себя как порядочный умерший предок и предупреждает о последствиях неправильного поведения. Примечательно, что только русалкам – и никаким другим демонам – свойственны подобные наставления.