Насквозь эротический, обольстительный облик женского водяного духа, известный с античности, расцветает в литературе романтизма. Тут и «Ундина» де ла Мотт-Фуке, где нежное водяное дитя бескорыстно и чисто полюбило человека, и «Русалка» А. С. Пушкина, где обманутая возлюбленным девица бросилась в воду и «в глубине Днепра-реки очнулась русалкою холодной и могучей…». Позднее появляется образ девы-соблазнительницы – русалка мертва и прекрасна, ее любовь вампирична. Тот, кто прельстился ее нечеловеческой красотой, погиб. Это и бесплотная, бескровная красавица-болотница с гусиными лапами у П. И. Мельникова-Печерского, которая, «обвив беднягу белоснежными прозрачными руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…». Она, тоскующая по теплу человеческому, зовет юношу к себе: «Если можешь, пойми. Если хочешь, возьми. Ты один мне понравился между людьми. До тебя я была холодна и бледна. Я – с глубокого, тихого, темного дна…»[29] Что же, быть утащенным влюбленными нимфами, подобно аргонавту Гиласу – самая яркая мужская фантазия. Не осуждаем. Но, избалованные романтической беллетристикой, наядами да ундинами, мы совсем позабыли о том, что фольклорная русалка-покойница не так уж и хороша… А зачастую совсем не хороша.

Все зависит от того, идем ли мы в полночь темным северным лесом или блуждаем у воды в Русальную неделю. Если после скитаний по чащобе мы насилу выйдем к лесной речке, заслышав хохот и хлопанье в ладоши, то вряд ли кого-то встретим. Ведь водяница – создание робкое, хоть и страшна собой. Мельком лишь можно увидеть белую, как обломок льдины, голую бабу – лохматую, всю облепленную влажными черными волосами – которая тут же ухнет в омут, бросив на берегу свой чудной гребень. Мы его подберем, все-таки нечистые безделушки на дороге не валяются… И будем дрожать по ночам, ведь под окнами станет ходить, стучать в ставни и выть бледная, гневная водяница. У-у, отдай гребешок!

В локальных традициях происходит смешение образа русалки как заложной покойницы и водяницы как духа места [121. С. 330]. Так, на Русском Севере распространены представления о водянице. Русалка – очень сложный собирательный образ, под которым понимается все многообразие женских демонических существ: лешачих, водяниц, полудниц и др. Помимо упомянутых выше, встречаются и местные северные названия для такого существа – например, росомаха, которая водится и во ржи, и в воде: «Все одное, что росомаха, что русалка» [162. С. 36]. В севернорусских верованиях недружелюбная русалка-водяница может отождествляться с удельницей, чье влияние распространяется на родовой процесс, судьбу роженицы и ребенка. Заметим, что подобные «страшные богини», изначально связанные с водой и плодородием, характерны для архаических мифологических воззрений [287. С. 463]. В соседней мордовской традиции возникает схожая с водяницей ведява, которая «душит рожениц, поедает детей» [Там же], ей приносят жертвы во время родов для благополучного исхода, а о вредящих матерям и младенцам ближневосточных демоницах «Сисиниевой легенды» мы еще поговорим в связи с лихорадками.

Собой водяница нехороша, она «имеет большие отвислые груди и длинные волосы, из воды выходит нагою в полночь, садится на камень и расчесывает свои волосы большим гребнем» [87. С. 165], но и какого-то невероятного уродства здесь нет, все ее черты соответствуют типичному облику женского сверхъестественного существа во многих культурах: это лохматость, длинные волосы, гипертрофированные половые признаки. Иногда русалка приобретает тюркское имя албасты – лобаста: «Глядь, ан за ериком-то [протоком] девка – знать лобаста – нагишом, чешит голову, а волосы-то длинные-предлинные, а тело-то лохматое-прелохматое, – да как захохочет, да в ладоши ударит, – они и пушше тово испужались: как бы не защикотала» [97. С. 177]. В поздней традиции, под влиянием книжности, на Севере появляются представления о «красивых» русалках. «Пошла она стирать на реку и глядит, сидит на камне девушка, красивая, да голая, волосы черные, длинные. Она их чешет» [162. С. 35]. Так или иначе, но основным маркером русалки-водяницы в мифологических рассказах остаются длинные распущенные волосы.

Часто упоминается элемент пророчества, который связывают с водяными и русалками: «Русалку-то видывали, говорят <…> Обязательно на камне посреди реки, и волосы чешет, да приговаривает: “Год года хуже” – сама себе толковала. “А этот год всех хуже”. Вот так приговаривает» [Там же]. Само появление русалки, как и любого другого нечистого духа, предвещает беду: «Русалки были тож. Разны виды показывали: и женщиной, и мужчиной, и скотиной. Как привидится. Увидят их и болеют» [162. С. 34]. Также русалка, как и положено злому водяному духу, топит неосторожных: «Шишихи, русалки, хватают за ноги и топят. Бабки свиклу сажали, а женщина в воду зашла. Ее кто-то тянет, а потом на ногах следы от пальцев» [162. С. 35].

В самом частом сюжете о встрече с водяницей она сидит у воды и расчесывает длинные волосы, и чешет она их не просто так. Расчесывание волос – чистое колдовство, употребляющееся в магических практиках: это и обретение власти над стихиями, и даже творение мира, поскольку символически расчесывание уподобляется прядению «нити судьбы», что хорошо соотносится с образом водяного духа как воплощения фатума. Когда русалка чешет волосы, осмысляемые как волны и струи воды, с них льется вода и затопляет все вокруг[30].

В мифологических рассказах случайный прохожий пугает расчесывающую волосы водяницу и подбирает ее нечистый гребешок, – важнейший магический атрибут! – после чего та начинает ходить к вору и просит вернуть гребень. Если не вернуть гребень, кинув его в воду – обиженная нечисть замучает[31].

«Шли две бабки с гостей. До мостика дошли, смех услышали. Интересно им стало, решили, что девки с парнями балуются. Подошли поближе и видят: девка в воде стоит, волосами трясет и хохочет. А смех-то такой, что страх наводит. Испугались они и бежать. Одна бабка как матюгнется. Девка в воду плюхнулась и замолчала, а гребень на берегу оставила. А утром эта бабка за водой пошла и его домой притащила. И каждую ночь ей та девка спать не давала: стучит то в окно, то в двери. Бабка одному старичку рассказала. А он ей и сказал, что лучше бы снесла она гребень, а то русалка житья не даст. Утащила бабка гребень, и та девка к ней ходить перестала» [161. С. 71].

Ишь, повадились нечисть обкрадывать!..

В другом варианте русалка, расчесывающая волосы чудесным золотым гребнем, пеняет незаметно подкравшемуся мальчику: «Ты хоть бы скашлял!» – и прыгает в воду [59. С. 24].

Таким образом, круг сюжетов, сопутствующих образу водяницы, позволяет предположить, что на Русском Севере она по большей части предстает как женская модификация образа водяного.