Лес – дикий, темный, царапающий небо – представлялся по-настоящему чужим, нечеловеческим пространством, местом встречи с нечистой силой. Пойдешь по грибы, по ягоды – и окажешься во мховой тишине, где не слышно петушиного пения, только голые ели сплелись над головой, а вокруг – ведьмины круги мухоморов.
Недаром В. О. Ключевский отмечал, что русский человек никогда не любил леса, «безотчетная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень; сонная, дремучая тишина леса пугала его». По В. Я. Проппу же лес – простор для всякого рода инициаций, вход в царство мертвых, где вас раздерут по кусочкам, испекут в печи и соберут заново.
В сказочной традиции глубоко в лесу, в мертвецкой избушке на курьих лапах живет Баба-Яга, из лесу выходят ночные твари и людоеды… Не будешь слушаться – придет из лесу бабай и унесет! А в традиции несказочной по лесу шляются черти, качаются на деревьях лесовки, бледные русалки-щекотихи и прочие нечистые мертвецы, но самый главный лесной страх – леший. Из-под ног пропадет тропа – вроде только что шел по лесной дорожке, а сейчас бредешь по бурелому, грибы из кузовка сыпятся. И солнце-то уж село… Кое-как выйдешь на залитую неживым светом поляну, а уж там он на пне посиживает, ковыряет лапоть, грозится: «Свети, светило!» Эдакий врубелевский Пан – кривая береза; месяц, встающий за черным лесом, и сам он, неявный и будто бы тающий в сумерках.
Леший-хозяин, владыка леса, явление сугубо восточнославянское. На западе и юге славянского мира ситуация меняется. В лесу бродят самые разные персонажи – у западных славян это borowiec и błąd (пол.), ведущие генезис от заложных покойников, и разные лесные бабы; у южных – шумска майка (серб.), горска майка (болг.), вилы-самодивы, дикие лесные люди, мертвецы и вампиры [207. С. 35–36], но схожего с лешим образа нет. У нас же леший-хозяин получает особый статус в севернорусской традиции – в глухих северных лесах лешие на каждом шагу, и многообразие связанных с ними нарративов поражает.
В фольклоре русскоустьинцев[19] имеется схожий с лешим персонаж – сендушный (от сендуха – тундра), дух-хозяин тундры.
«Если человек заблудился, погибнет ли сойдет с ума, говорят, что его сендушный взял в работники или сторожа, а если женщина заблудится, значит, взял в жены или няньки. Сендушный креста боится, а карты любит. Знатоки были, с ним знались. Дают сендушному карты, спирт и просят песца им дать поболе. Вот тот им в пасти песца и наметает. Ездит сендушный на собаках, сам большой, здоровый. <…> Только вот кто знается с сендушным, на том свете к сатане пойдет» [269. С. 217].
У лешего много имен, все не перечислишь. В его номинациях отражается и место обитания – лесовой, лесной (рус.); и статус «хозяина» – лесной царь (рус.), квартальный (костром.) или господин Шишкин (карел.); его «нечистость» – ёлс [черт] (костром.), дикенький (нижегород.). Подчеркиваются его свойства, внешний вид, звуковые характеристики – и тогда он вольный, волосатик, гаркун (сев. рус.) и проч. [132. С. 104–105].
Согласно этиологическим легендам книжного происхождения, леший пал с небес, как и все восставшие против Бога ангелы – кто куда упал, тот там и остался. По другой версии – это неумытое Евино дитя, спрятанное в лесу [57. С. 208]. По третьей – человек, которого «отец и мать прокляли по лесам ходить» [158. С. 21], или заложный покойник. Этим обусловлены рассказы, где человека водит по лесу умерший знакомый. «Конюх ходил по лесу, и вдруг ему старик показался, свой, деревенский, но который уже помер, и сказал: “Пойдем”. И стал водить по лесу. Долго водил, всю одежду оборвал, а кормил ягодами. А потом старик пропал, а конюх в деревне очутился. Поворожили, видно, его родные» [212. С. 399].
В лесу лешего можно встретить в любое время, все-таки это его вотчина, но чаще всего, как и вся нечистая сила, он появляется в полдень, полночь, страшные закатные и предрассветные часы, ясные месячные ночи. «Вот иду ночью, темно. А на болоте мужик ходит» [Там же]. Рассказывают о нехороших местах, где часто «млится» и водит леший. «Леший живет в лесах, в чащобе – у него там свои места. В этих местах человеку лучше не бывать: млить начинает» [163. С. 74]. Бродит он и по лесным болотам, в некоторых областях наряду с лешим упоминается и смежный образ «болотного хозяина» – еще одной модификации лесного духа: «Кто такой болотник? Да это ж брат лешего! Они рядом живут – болота ж в лесу. Но он намного злее лешего; угрюмый. Он в прибрежнике сидит, в елани да за кочками прячется…» [32. С. 100]. На Воздвиженье (27 сентября) в лес не ходят, опасаясь змей и беснующихся перед зимней спячкой леших. Есть мнение, что леший проваливается сквозь землю на Ерофеев день (17 октября) и просыпается лишь по весне, когда оживает лес, однако в той же степени распространены представления, что леший обретается в лесу и поздней осенью, и зимой [287. С. 291].
Есть кого бояться в зимнем лесу…