Пытаться обрисовать облик лешего – все равно что описывать неописуемых лавкрафтовских чудовищ. И даже не потому, что леший насквозь хтоничен и воплощает первобытный хаос, стихию природы, но лишь оттого, что от области к области, от традиции к традиции он будет представляться совершенно по-разному. Это нормально, «у нежити своего обличия нет, она ходит в личинах» [77. С. 389], и в народной культуре, наряду с множественными описаниями, будет существовать представление о неопределенности облика нечистой силы. «И в образе солдата встретится, в образе человека, человека с копытами, священника, в образе ребенка может встретиться…» [162. С. 52]. Но мы все-таки попробуем представить типичного лешего.
Излюбленный его облик – старый дед:
«Лешаго видали, как в ночное время ездили. Он месячные ночи больно любит. Сидит старик старый на пеньке, лапти поковыриват, да на месяц поглядыват. Как месяц за тучку забежит, темно ему, знаш, – он поднимет голову-то, да глухо таково: “Свети, светило”, говорит» [234. С. 227].
Часто прикидывается он знакомым, вдруг встретившимся в чащобе, – вот только на ногах у него не валенки, а «копыта конские» [59. С. 26]. «Зашел в лес, где-то брякает колокол, сел дед на пенек и решил закурить трубочку. Из лесу выходит сосед Ксенофонт: “Ну что, Егорыч, посидим, покурим”. Сел, ногу на ногу, и дед увидел у него раздвоенные бычьи копыта…» [31. С. 57].
Один из самых частых признаков лесного хозяина – исполинский рост. Здесь леший выступает как бы персонификацией самого леса [121. С. 253]. Представьте живую корабельную сосну, бредущую в чаще, – это и есть леший, на сей раз показавшийся вровень с деревьями. «Один мужик не верил, что леший есть. <…> А леший-то ему и показался. Огромный, говорит, мужик, раза в три-четыре больше меня, захохотал и деревья стал вырывать с корнем» [212. С. 399]. В одной из быличек призванный колдуном гигант-леший кладет руку на вершину лиственницы, на которой позже и повис колдун-похвальбушка [273. С. 143], а в другой стоит над рекой и обозревает свои угодья – этакое чудище, «одна нога на берегу, другая на другом» [162. С. 32]. Оттого-то мужик, плывущий по лесной реке, удивляется открывшемуся снизу дивному виду и восклицает: «На эти бы нишша, да красные штанишша» [233. С. 72], обрадованный комплиментом леший хохочет, хлопая в ладоши, и нагоняет мужику богатый улов. Правда, рост все же величина непостоянная и меняется в зависимости от места его проявления в этом мире: леший то вырастает выше леса стоячего, то становится вровень с самой малой травинкой. «Полем ехал – ницё, а в лес заехал – ёму мерещится, будто человек с им рядом идет: то ростом с ель, то как травиночка» [59. С. 33].
В рассказах подробно описывается нечеловеческая, страшная физиономия лешего. Лицо у него «белое как береста, большие, тусклые, свинцового цвета глаза» [273. С. 140], и брови не сверху, а внизу под глазами [163. С. 73]. Упоминается, что кровь лешего темная, а не светлая, как у людей: он синеобразен [190. С. 191]. При помощи рогов, копыт и когтей подчеркивается его инакость – вот он, русский Пан, полулюд-полукозел! Леший «некрасивый, черный, с рогами, когтями и хвостом; ростом выше лесин» [87. С. 188], от лесных людей у него – мшистые, зеленые волосы и глаза, а от черта – крылья и хвост [115. С. 20], остроголовость и мохнатость [77. С. 390]. Иной раз красоты его человеку не вынести, одна баба как взглянула на лешего, «так тут же и умерла, и не взвизгнула» [164. С. 81]. Кто знает, каким он ей показался…
Для лешего, как и для прочих сверхъестественных существ, характерна архаическая нагота, недаром же ему намекают на красные штаны! «Волосы [у лешего] распущенные, и шерстка, и хвост собачий, и одежды нету» [165. С. 19]. Но вместе с тем щеголь-леший появляется в белой, красной, зеленой одежде – цветах иного мира. Одет он не как честные христиане: левая пола кафтана запахнута на правую, левый лапоть – на правой ноге, правый – на левой. Подпоясан леший красным кушаком, «идет весь черный, красным кушаком опоясан» [162. С. 30] – это его основная примета, выдающая в случайном попутчике лешего, хотя распоясанность как признак нечистой силы для него также характерна. Далее мы неоднократно убедимся, что нечисть часто предпочитает странный, неуместный в безлюдной глуши профессиональный наряд: черную шинель, у которой пуговицы «блестят-блестят, как чертов глаз!» [144. С. 197], или вообще форму проводника поезда [212. С. 399]. Так что в быличках любой странно одетый незнакомец, встретившийся на лесной тропе, практически всегда идентифицируется как леший или сродный с ним мифологический персонаж [285. С. 173].
Перекидывается леший деревом: корягой, пнем, старой сосной, обросшей мхом не с той стороны. От этого, быть может, и подавляющая древоподобность лешего в массовой культуре, прижившийся фэнтезийный образ древесного пастыря. Указания на это есть, в одной быличке вышедший из чащи леший «весь еловый, и руки, и борода» [162. С. 48]. Ходит он диким зверем, медведем или волком – так, в образе белого демонического волка он пасет волчьи стада [121. С. 255], нечистой птицей – сорокой-вороной, или даже заплутавшим в лесу теленком или поросенком, которого так и хочется поймать…
Еще один его облик – вихрь, гнущий вековые ели. «Он выше домов, а за ним ветер по деревне идет» [162. С. 47]. Вихрем проносится леший по селу и уносит проклятого ребенка, чтобы тот, неприкаянная душа, отныне невидимо следовал за ним. Считается, что поваленные бурей деревья – следы буйства лешего. Встречаются рассказы, где мужик кидает в вихрь нож – зная, что в нем нечисть кружится! – и после раненый леший приходит к нему с просьбой вытащить нож: сам он этого сделать не может. «На сенокосе были. Ветер подул. Сели обедать – всю еду ветер выдул, а мужик нож в вихрь бросил: “На тебе, леший!” В ногу угодил. Нет ножа. Искали-искали – не нашли. А он, леший, пришел как мужиком: “На, вытащи нож из ноги”. Стал креститься и с молитвами вытащил» [59. С. 37].
Чтобы увидеть-таки невидимого, вихрем летящего лешего, советуют наклониться и смотреть между ног. «Шла женщина домой через лес, и в месте, где, говорят, леший водится, ветер задул. Она любопытная была, слышала от стариков, что если между ног посмотреть, то лешего увидишь. Она так и сделала и увидела, но ничего не помнит, так как тот ее перебросил через голову, и она еле домой дошла» [59. С. 36].
Незримый леший, слившийся с чащобной темнотой, обнаруживает себя лишь звуком, но его присутствие чуют собаки, особенно собаки-двоеглазки, с белыми пятнами над глазами – второй парой глаз они видят нечистую силу [273. С. 143]. Леший громко хохочет, хлопает в ладоши, передразнивает эхо, воет и орет на разные голоса, заунывно поет – и дикая лешачиная песня тянется над лесом. «И вот там лешего слышали – не видел никто, а только слышали – кричал он, выл, ухал» [163. С. 70]. Потому-то в лесу и нельзя шуметь, свистеть – леший тотчас откликнется жутким свистом, ведь он сам любитель посвистеть, попеть соловьем [165. С. 27].
Исчезая, разоблаченный леший страшно хохочет. «Тут все захохотало, загремело, по всему лесу да раздалось» [162. С. 48]. Демонический хохот – отличительная черта нечистой силы, смехом завершается пребывание духа в мире людей, потому как в ином мире не смеются [121. С. 304]. Спору нет, никому не пожелаешь услышать в ночном лесу рев и хохот вздумавшего подшутить лешего, но увидеть его – еще страшнее.