На том краю поля чернеет лес. Ветер не шевелит колосья, тишина и душь, воздух плавится, дрожит от жара – и небо чудится неестественно глубоким, мертвенно-синим, как васильки – глазки полудницы. Солнце давит, кружит голову. И средь всей этой тиши и смерти медленно, плавно шествует образ полуденного ужаса, воплощения красного, страшного полдня – полудница. Тут же и тревожное блоковское: «Она мчится во ржи». Она – раскаленный ветер…

Полдень, как и полночь – неблагое, нечистое время, скорее безвременье [254. С. 65]. В народной традиции очень сильны представления о «нечистых часах», «злой минуте», «страшных днях», когда границы миров истончаются. Это, например, Святки, когда по земле разгуливает нечисть, – опасный, переходный временной промежуток. Полдень не менее страшен. Еще в античности возникает образ уснувшего в аркадийских лесах Пана, который, если разбудить его в полдень, насылает на виновника невыносимый панический ужас среди солнца и зелени – его-то мы и чувствуем, застав полдень в лесу или поле.

Полудница выступает и как персонификация этого страшного времени (хотя, вопреки названию, появляется и в сумерках, и ночью), и как полевой дух, оберегающий жито и наказывающий за неподобающее поведение в поле. Быть может, во втором случае мы имеем дело с женской реализацией образа полевика, полевого духа [196. С. 147]. Представления о солярных женских духах широко распространены в Европе, полудница хорошо знакома всем западным славянам.

В восточнославянской традиции образ полудницы в основном известен русским, на северо-западе и в Сибири, и то довольно расплывчат: она приближается к бегающим во ржи русалкам – очевидно, из-за связи с вегетацией злаков, – и прочим неявственным демонам, персонификациям «нечистого» времени: ночнице, полуночнице[18]. Вспомним прекрасное представление о кикиморе или сковороднице, которая с огромной сковородкой в руках поджидает неслухов в гороховом поле, чтобы их изжарить… «Верят, что во ржи, овсе и других хлебах живет сковородница, которая по времени похищает детей и, изжарив их на сковороде, с которой никогда не расстается, съедает» [164. С. 229]. Страшная росомаха – тот же полевой ужас: «Еще росомахи были – людей ест. Колька в поле был, боронил. Она идет к ним. Он лошадь распряг, вскочил и сломя голову еле ускакал. Она уж терзать хотела…» [166. С. 27].

В соседних традициях также возникает образ полевой хозяйки, тесно связанный с образом полудницы – это плачущая по ночам пакся ава у мордвы и полозни́ча, вуншорика у коми-пермяков и коми-зырян, с ней связан тот же набор мотивов, в том числе расправы над людьми. «Говорили, на каленую сковороду посадит и поджарит» [66. С. 47].

Среди местных наименований полудницы можно встретить такие как жареница, кудельница, удельница, сковородница, ржаная задериха, ржица: «Полудница есть та же Ржица. Ржицею называется потому, что живет во ржи; а полудницею – ходит во ржи в полдень» [87. С. 188]. Образ блуждающей во ржи полудницы отсылает нас к общему образу женского духа, входящего «в широкий круг персонажей солярного цикла, сохраняющих свою древнейшую функцию обеспечения плодородия, связанных с деторождением, урожаем и с полдневным жаром» [Цит. по: 287. С. 500], поскольку, являясь персонажем, обитающим в пределах не только пространственной, но и временной межи, она распространяет свое влияние и на удел человеческий [287. С. 416]. Можно сказать, что полудница больше темпоральный персонаж, но упоминание ее в связи с конкретным локусом поля столь же справедливо. Полудницу видят на межах: «Полудница во ржи, покажи рубежи, куда хошь побежи» [85. С. 17], но полем она не ограничивается – и спокойно выходит в деревню, отыскивая тех, кто не поспешил укрыться от зноя. «Они [полудницы] в полдень выходили, все старались закрыть двери, ставни в полдень. Они детей уносили» [162. С. 65].

Внешний облик полудницы подразумевает ту же дихотомию, что и облик русалки. В некоторых северо-западных и центральных областях она появляется как прекрасная девушка, одетая во все белое: «Вижу: такая идет по полю снаряженная, на голове у нее, грит, такой венец, а платье сзади волокется метра полтора, белое на ней» [32. С. 32], однако цветом иного мира в ее случае может быть и красный, стайка полудниц показывается как «девки в красных сарафанах» [161. С. 74]. На Русском Севере и в Сибири полудница описывается как жуткая, черная, лохматая женщина или старуха: «Девки таки черны, долговолосы, лицо черно, одеты немножко, в руках что-то было» [162. С. 65], в единичных вариантах она предстает невероятным глазастым чудовищем, как древнегреческий Аргус: «Она вся в глазах, чуешь, эта полуденица. Боялися. А все глаза везде: на голове кругом глаза. Она во ржи сидит» [161. С. 74], копной сена со множеством глаз [141. С. 154]. Отмечается ее высокий рост: «Сама большая, как ржаной суслон» [31. С. 30].

В арсенале у полудницы есть зловещие пыточные атрибуты: железный крюк, серп и коса – голову с плеч, сковорода – укрыть от солнца урожай или, напротив, прижечь его (а то и поджарить заплутавших детей), и даже загадочные «резиновые клещики», отсылающие, вероятно, к мотиву изымания плода [162. С. 155]. «Кудельницей робят сполохали. Все говорили, что во ржи есть кудельница, не ходите, ребята, в рожь. Подьте в рожь, там кудельница захватит резиновыми клещиками» [162. С. 65].

Если в баню нельзя ходить в полночь, то в поле – в полдень. Полудница наказывает тех, кто работает в полдень или ложится отдыхать на меже. В лучшем случае она насылает солнечный удар, «берет за голову и начинает вертеть, пока не натрудит шею до жгучей боли» [153. С. 68], пугает и гоняется за человеком по меже. В худшем – душит, щекотит: «Жали. Было это страдой. Время-то: солнце уж склонится вот эк уж, с поля уходи – полудницы. Полудницы тут угонят, защекотят, порешат человека. И вот, говорят, одна женка на Пудьюгах у нас жала. Жала да поглядела – никого нету. “Дай еще снопа нажну: рано”. Снопа не дожала, прилетела полудница, ее и схватила щекотить. И вот она насмерть. Вот хоть тебя или меня до тех пор, пока до смерти не дощекотит. А вниз повались – отступится» [166. С. 27], ломает руки и ноги [72. С. 75], засекает косой или серпом: «Она как человек, с косой ходила и всех, кто стоит, косила. Того, кто на землю упадет, она не тронет, нет, а кто стоит, того насмерть закосит, засекет» [162. С. 65–66].

Полудница заманивает, уводит детей в высокую рожь, где они теряются, как в лесу. «Девочка пошла-пошла и заблудилась. Это, говорит, ее полудница увела» [161. С. 74]. До недавнего времени полудницей вполне успешно пугали лазающих в огород детей, как и ягой бабой, чьи ужасающие свойства переносятся на нее [85. С. 71]. Стоило только обрядиться в плащ, лохматую шапку и злобно поковылять в огородной дымке, чтобы ребенок получил травму. У-у, полудница съест! Убегающих в поле детей тоже пугают полудницей. «По ржам, по хлебу ходила полудница-то. Тожо пугали: “Ага, полудница-то, она полудница! Как схватит!”» [31. С. 29]. По сути, в поздней традиции изначальный облик полудницы блекнет: в сибирских поверьях она и вовсе становится детским пугалом, «всклокоченной старухой в лохмотьях с клюкой» [78. С. 258], обитающей в лесу, поле и огороде.

Избавление от козней полудницы заключается в уже знакомой нам по бывальщине про овинника и обдериху «повести льна» – лучшем средстве защиты от нечистой силы, применительно к полуднице такой мотив чаще встречается в западной традиции. Принято считать, что долгий, пространный процесс описания «жизненного пути» какого-либо растения, его роста, обработки, производства одежды, спасает от нечисти благодаря магии «спресованного времени» [254. С. 75], он же используется в заговорах, в календарных обрядовых песнях. Поэтому лучше подождать, пока полуденный жар схлынет, чтобы не дрожать, высматривая на краю поля черную, костлявую бабу с серпом…

И ступить под мрачную лесную сень.