В заговорах, растворяя границы человеческого, из обжитого пространства мы выходим в иномирный локус – чистое поле. Недаром в артхаусных ужасах нас так страшит гладкое золотое полотно – в зарослях кукурузы или пшеницы уж наверняка сокрылось что-то ночное, дикое.

Подобно темному лесу, поле – обманчиво широкое, вольное – временное или постоянное пристанище нечистой силы. Бродит по нему на соломенных ногах полевик-межевик, в сумерках прокатится огненным колесом, из-за копны сверкнет красными глазами. В полдень, когда все утихает, изнемогая от жары, по полю с косой или серпом рыщет страшная полудница – ищет, кого бы замучить, уморочить в жите. В русальную неделю во ржи прячутся-играют русалки, заманивают в высокую траву детей. Ночью… Ай, да и днем куда ни пойди – везде наткнешься на мертвеца, идущего с погоста, ибо «по полудни ходят умершие нечистой смертью» [196. С. 151]: уж как погонится, так до самого дома гнать будет. Слоняться в поле без дела не стоит – и здесь нежити довольно. Да к тому же в опасной близости лес…

Огненный полевик, он же полевой, межевой, житный дед, – персонифицированный пекельный жар полудня, хозяин поля. Образ его, как и многих демонических персонажей, весьма неточен, обрывочен и почти позабыт. Должно быть, здесь сыграла роль его вторичность. Чем дальше на север, тем чаще поле смыкается с лесом, а полевик отождествляется с лешим. Если лешему, ростом с травинку, дозволено в нем появляться – пасти скот, озоровать во ржи, – то чем он тогда не полевик?.. Справедливо мнение, что выжженное поле, бывшее некогда лесом, продолжало находиться во власти лешего, покуда в нем не завелся собственный полевой дух, но последний вскоре растворился в мифологической традиции, слившись с лешим [121. С. 249].

Оттого рассказы о живущем в лесу полевом могут показаться нелогичными, но это лишь доказывает его тесную с лешим связь. «Дедушко-полевушко живет в лесу, песни поет <…> Дедушко-полевушко всяким может показаться: и молоденьким, и старым, даже знакомым человеком. Этот-от женщину в лесу водил» [162. С. 64]. Живет он не один: ему, как и лешему, полагается хозяйка, «в лесу есть полевой и есть красавица хозяйка полевая» [162. С. 64].

В основном образ полевика сближается с образом лешего-пастуха, берегущего скотину, но требующего плату за свои услуги. «Полевой хозяин есть, он скотину берегет. Бобер Иваныч, пастух, лошадей пас, его вчастую видел. Полевой хозяин один в поле, и на кажном поле есть хозяин. Напугать напугает, да не трогает» [162. С. 64]. Выпуская в поле скотину, стоит попросить защиты у лесового-полевого: «Полевой батюшко, полевая матушка, с полевым малым детушком, примите скотинушку, напоите, накормите» [162. С. 64]. За относ полевой охотно возвращает пропавшую скотину, но он же ее и удерживает: о заплутавшей корове говорят, что ее «не пускают полевой и полевая» [162. С. 78]. Полевой может завести, погубить корову. «Как напустят полевого, колдуньё, на животную – и стрясется. И стеряется. Ломает как медведь… <…> В Демянках-та корова была завалена в луже. <…> От это полевой ее и сломал…» [260. С. 270].

В другом рассказе дедко полевой напоминает хлопающего в ладоши лешего и в то же время овинника, который по ночам бродит в поле вокруг овина. «Однажды вечером мы топили подовин. Вдруг ветер подул, дедко полевой в ладоши захлопал громко, громко. Я за печкой на соломе спала, кричу маме: “Кто там хлопает?” Подбежала к маме, смотрю, а мама стоит и крестится…» [162. С. 64].

Показывается полевой мужиком или старым дедом. «А был он, как мужчина, только такой седой» [162. С. 64]. Как и леший, он принимает облик вихря, – «вихорь в летние дни часто гуляет по пожням» [196. С. 146], – к тому же и того и другого видят одетыми в белое. «Пропали коровы – я и пошла их искать. Вдруг витёр такой хватил с поля! Господи, думаю, что это? Как оглянулась на поле, и вижу: стоит кто-то, весь в белом, да так и дует, да свищет. Я испугалась и про коров забыла, убежала скорей домой. Алена говорит: “Коли в белом видела, значит, полевой это”» [153. С. 67]. Полевики «похожи на лешего и покрыты лохматой шерстью» [164. С. 227], иногда полевого описывают как длинноногого, быстрого как вихрь мужика, тело у него черное, как земля, и волосы – трава [Там же], борода у него из колосьев [196. С. 146]. Его облик соотносится с типичным описанием черта: «На голове у него рожки, глаза навыкате, хвост» [162. С. 155], шерсть – огненная. Не такую ли огненность мы наблюдали у овинника?.. Тем более что по ночам полевик катится по полю огненным шаром, бросается под ноги коню – пугает. Перемещается он так скоро, что чудится в ночном поле промелькнувшей искрой, а потому ночью в полях видны блуждающие огоньки – это бегают друг за другом полевики [164. С. 224].

Занят полевик почтенными нежичьими делами: оберегает урожай, из густой травы наблюдает за работающими в поле, при случае «на межах проказит» [77. С. 390]. Некоторым преувеличением кажется его «сатанинское желание вредить человеку», но полевик действительно может выступать в качестве злого духа [196. С. 146]. Он наводит ужас своим свистом и хохотом, может закружить и заблудить в поле, наслать удар или напустить лихорадку, переехать спящего на меже человека.

«Никогда не надо спать на межах: сейчас переедет полевик, так что и не встанешь. <…> Один мужик лег таким образом на межу, да, к счастью, не мог заснуть и лежал не спавши. Вдруг слышит конский топот – смотрит, а на него несется верхом здоровенный малый на сером коне, лишь руками размахивает. Едва мужик успел увернуться с межи от него, а он шибко проскакал мимо и только вскричал: “Хорошо, что успел соскочить, а то навеки бы тут остался!”» [164. С. 227].

Появляющиеся в полях заломы – с недобрым умыслом скрученные, сломанные колосья – приписывают не только злокозненным ведьмам, но и полевику. «Их путает кто-то, видно, хозяин полевой» [162. С. 83].

В русской традиции домовые и полевые духи возникают в общеевропейском сюжете ATU 113 «Король кошек умер»[17], связанном с мотивом смерти или изгнания «старшего» мифологического персонажа [5].

«Мужичок ехал из районного центра, а дорога в гору. Значит, он с саней-то слез, идет, покуривает и слышит. “Дяденька, передай окутихе – остожиха умерла”. Он шапку приподнял, чтоб лучше слышать, и опять голос: “Дяденька, передай окутихе, что остожиха умерла”. Огляделся – никого нет вокруг. Пришел домой, сели ужинать, он жене и рассказывал. Мне, – говорит, – сегодня послышалось: “Дяденька, передай окутихе – остожиха умерла”. И вдруг слышит: кто-то тихо, тоненько заплакал, а потом дверью хлопнуло – кто-то ушел. Потом в деревне рассказали им. Говорят: “У вас жила окутиха в кути [женский угол в избе, место перед печкой], а остожиха – это у стога”» [59. С. 20].

Вероятно, дело в том, что способствующий плодородию домашний дух присваивает себе «функции растворившегося в традиции, особенно в севернорусской, полевого духа» [121. С. 201], и по сути полевой здесь – еще одна ипостась духа домашнего. Оттого-то «домовой лешему ворог, а полевой знается и с домовым и с лешим» [77. С. 390].

Но не он один блуждает в полуденном поле.