Даже после выписки из больницы ситуация у моей дочери, как мне казалось, не улучшилась. Прошло почти четыре года с тех пор, как ей впервые поставили диагноз, но никаких признаков надежды не было. У Анны было некоторое душевное стремление к выздоровлению, например, она подготовила новую таблетницу, потому что ей нужно было продолжать лечение примерно в течение месяца после выписки, но через месяц все снова стало неясно. Поскольку мы жили отдельно, я даже не могла проверить, регулярно ли моя дочь пьет таблетки. К тому же я не была уверена в том, что лекарства действительно работают. Даже когда Анна в течение нескольких месяцев лежала в больнице и каждый день, как положено, принимала лекарства, она не стала чувствовать себя лучше. И у меня были сомнения, что даже если они действительно оказывают ожидаемый эффект, она будет их принимать дома.
Я навещала Анну дважды в неделю. Мы вместе ходили на рынок и ужинали, но я не могла избавиться от чувства тревоги: эмоциональное состояние дочери казалось мне неустойчивым. Конечно, Анна не говорила открыто, что она хочет умереть, однако эмоции передаются и без слов. Меня смущало то, что я никак не могла понять, отчего у моей дочери вообще стали появляться такие мысли. Что бы я ни говорила и что бы ни делала, я не могла избавить ее от этих мрачных мыслей, и такая ситуация повергала меня в отчаяние.
Всего лишь через два месяца после последней выписки Анна снова попала в отделение неотложной помощи с порезами на запястье. Я не могла понять, почему моя дочь это делает, и не могла ее спросить об этом. Но даже если я ее спрашивала, она не отвечала или отвечала что-то вроде: «Лучше молчи, если сама не знаешь».
Через несколько дней после того, как Анна получила всю необходимую медицинскую помощь и вернулась домой, она снова обратилась в отделение неотложной помощи, сказав, что ей до смерти тревожно. Мне позвонили из отделения неотложной помощи и сообщили, что Анна находится в критическом состоянии из-за мыслей о суициде, поэтому за ней должен приехать ее опекун.
Состояние дочери врачи оценили некорректно, потому что Анна не принимала таблетки как следует, и снова было принято решение о ее госпитализации для регулирования курса приема лекарств.
Это была уже четвертая ее госпитализация. Пока Анна ждала размещения в палату, она говорила по телефону с консультантом. Та небрежно разговаривала с ней. Это разозлило Анну. Она отменила все назначения на лечение, отказалась от госпитализации и прекратила выходить на связь. Когда я пришла к ней домой и сама открыла дверь, то увидела, что Анна выпила таблетки и уснула. Я насильно разбудила ее и с трудом заставила лечь в больницу.
После всего произошедшего я не могла не думать о худшем исходе. В этой ситуации единственное, что я могла сделать, – это лишь временно предотвращать смерть дочери. Тогда у меня в голове впервые промелькнула мысль о том, что ей, может быть нужно лечь в лечебное учреждение. И хотя эта мысль была мимолетной, я вздрогнула от удивления: в данном случае термин «лечебное учреждение» подразумевает специализированное психиатрическое учреждение, куда помещают людей с хроническими психическими заболеваниями, за которыми трудно следить их семьям. Это место создано для улучшения качества жизни пациентов и возвращения таких пациентов в социум с помощью ухода за ними.
Специалисты заявляют, что пациентам таких учреждений помогают с возвращением в социум, но реальная ситуация такова, что 50 % из всех пациентов таких лечебных учреждений остаются там более чем на 10 лет[92]. В противоположность этому в обычном психиатрическом отделении пациента госпитализируют только для лечения и выписывают, как только его состояние стабилизируется. Главное различие заключается в том, сдается семья пациента перед трудностями, вызванными состоянием этого пациента, или нет.
Болезнь нашей дочери не могла не влиять на всю нашу семью, но я сразу отбросила мысль о том, чтобы положить Анну в лечебное учреждение, потому что это означало бы, что мы отказываемся от участия в ее жизни и сдаемся. Вариант совместного проживания с дочерью был невозможен, так как Анна упорно сопротивлялась этому. Но если симптомы депрессии у моей дочери настолько серьезны, что она не может найти смысл, чтобы жить дальше, не следует ли выбрать другой метод лечения? Неразберихи добавлял и тот факт, что у Анны было расстройство биполярного спектра, которое не полностью соответствовало определению биполярного расстройства. По сравнению с материалами по биполярному расстройству первого и второго типов, по лечению заболевания ее диагноза было не так много литературы. В ситуации, когда многие способы борьбы были недоступны, я чувствовала себя так, словно плыву на разбитом корабле по ночному морю в дикий шторм.
К счастью, состояние Анны стабилизировалось, и ее четвертую госпитализацию удалось закончить уже через семнадцать дней. Однако менее чем через два месяца после выписки у дочери снова появились паника и тревога. Она снова начала причинять себе вред, и ситуация, когда нас вызывали в отделение неотложной помощи, повторялась снова и снова. Дошло до того, что у меня в ушах постоянно стоял оглушительный звон телефона!
Независимо от того, каким хроническим заболеванием страдает пациент, можно сказать следующее: если ему приходится часто посещать отделение неотложной помощи, это означает, что контроль его болезни не увенчался успехом.
Однажды утром в разгар сезона дождей мы с мужем открыли входную дверь, чтобы забрать утреннюю газету, и обнаружили перед дверью рюкзак Анны. Мы догадались, что ночью наша дочь пришла к нам домой, но не смогла открыть дверь, потому что у нее не было ключей, и ушла. На телефонные звонки она не отвечала. Несмотря на то, что мне нужно было ехать на работу, я поспешила к Анне.
Шел проливной дождь, но телефон дочери все-таки не был выключен, поэтому я успокаивала себя тем, что она где-то в безопасности, и молилась Богу, в которого не верила, чтобы она был в порядке. Я надеялась, что она будет всего лишь мирно спать у себя дома, но это было невозможно. Когда я убедилась, что дом пуст, то сообщила о ее пропаже в полицию и, отследив ее местонахождение, обнаружила, что Анна находится в отделении неотложной помощи. Поскольку визиты дочери в неотложку стали слишком частыми, больница стала применять исключительную политику: по возможности не звонить семье.
Пятая госпитализация Анны произошла всего через четыре месяца после четвертой и продолжалась 25 дней. Руки и ноги дочери были полностью покрыты шрамами от ран, которые она нанесла себе сама. Глядя на ее искалеченное тело, я начала понимать, почему пожилые люди ходят к шаманам проводить обряды по изгнанию злых духов.
Полагая, что проблема дочери вызвана симптомами депрессии, мы начали искать другие варианты ее лечения. После того как мой муж услышал на зарубежной конференции, что один известный анестетик эффективен при симптомах депрессии и суицидальных мыслях, я просмотрела соответствующую литературу и обратилась к лечащему врачу Анны, хватаясь за эту соломинку.
Он ответил, что с таким лечением нужно проявлять особую осторожность. При применении препарата, от которого легко появляется зависимость, ни в коем случае нельзя игнорировать вопрос безопасности и надеяться лишь на его быстрый эффект. Но родители, чей ребенок легко может умереть, приходят к мысли, что они хотели бы получить этот быстрый эффект, несмотря ни на что.
Когда появляется новый метод лечения ранее неизлечимых заболеваний, он всегда вызывает в обществе большой интерес. Однако в истории медицины эффективность лечения новыми методами изначально всегда преувеличивалась, а потом, когда специалисты собирали достаточное количество данных, результаты корректировались. Это вызывало множество проблем. В последнее время из-за вмешательства интересов представителей огромной фармацевтической промышленности такая тенденция усиливается. Но у родителей больных детей, которые знают эту реальность лучше, чем кто-либо другой, нет иного выбора, кроме как ставить эмоции выше разума, когда их ребенок оказывается в подобном положении.
Временами от отчаяния я думала, что, если такое повторится с моей дочерью в следующий раз, я сама выпишу ей это лекарство в больнице, принесу его домой и сама введу его Анне… Но я отказалась от этой идеи, потому что знала, что расход ампул с анестетиком подлежит строгому контролю. Я не могла допустить, чтобы у меня отозвали лицензию.
Однако результаты клинических испытаний этого препарата не могли не показаться соблазнительными. Этот анестетик оказался наиболее эффективным средством против суицидальных мыслей, по сравнению с любыми другими препаратами, которые когда-либо использовались для этих целей. Меня даже не беспокоило то, что эффект может длиться недолго, что со временем потребность в препарате увеличивается и что лекарство может вызвать зависимость, которая, как я знала, гораздо слабее, чем от алкоголя, и меньше, чем от кофе.
Стабильное состояние Анны после второй госпитализации в прошедшем году и пятой с момента постановки диагноза длилось недолго: уже через неделю после выписки она раз за разом обращалась в отделение неотложной помощи, и ее пришлось снова положить в больницу менее чем через два месяца после последней выписки. Теперь я как родитель была в тупике и совершенно не знала, что делать.
Медицинский персонал, который еще летом занимал в этом вопросе осторожную позицию, на этот раз уже начал понемногу высказывать свое мнение о лечении препаратом. К тому времени препарат был выпущен в виде назального спрея, поэтому его можно было использовать в экстренных ситуациях. Однако до сих пор они не лечили им Анну. Возможно, это было связано с тем, что у нашей дочери была не просто депрессия, но я как родитель хотела, чтобы они сделали уже хоть что-нибудь, и их бездействие сбивало меня с толку.
Все, что я могла сделать, – это внимательно запоминать во время телефонных разговоров с дочерью, что ей нужно или что она хочет съесть, а затем ехать к ней в больницу, взяв с собой все, что она просила. И все же я была рада тому, что она звонила домой и говорила, что ей хочется чего-нибудь поесть. Я думала так: если она хочет есть, значит, у нее достаточно энергии, чтобы выживать.
Для меня было облегчением, когда из-за ситуации с COVID-19 стало невозможно ни ходить куда-то, ни ночевать вне дома. Если бы вместо того, чтобы просто быстро выйти из дома за чем-то необходимым, я выходила с дочерью на улицу прогуляться по ресторанам или торговым центрам, как в прошлом году, то я бы первой упала в обморок от истощения.
Последняя госпитализация Анны в том году продлилась чуть больше месяца. Я прекрасно понимала, что она не может быть последней, но все же надеялась, что следующая госпитализация дочери не потребуется. Несмотря на то что через несколько дней после выписки Анна все-таки попала один раз в отделение неотложной помощи, она немного изменилась, например, она намеревалась исправно принимать лекарства и начала строить планы на жизнь. По сравнению с предыдущим годом, когда все вместе ее госпитализации длились около полугода, эта была заметно короче. На протяжении нескольких месяцев моя дочь даже не пыталась нанести себе вред, и я снова молилась Богу, в которого не верила, чтобы в этот раз все было по-другому.
Однако через два месяца после выписки Анны умер ее дедушка, а она даже не могла прийти в морг, чтобы попрощаться с ним. Это было связано с тем, что из-за ухудшения состояния у нее снова появились симптомы тревоги и летаргии, при которой она ничего не могла делать.
Анне скорректировали диагноз. Теперь он звучал так: «биполярное расстройство с быстрым циклическим течением». При этой форме биполярного расстройства прогноз особенно нехорош. Однако я этого не поняла, ведь и до постановки нового диагноза в этом году почти не было таких дней, когда можно было сказать, что состояние моей дочери достаточно стабильное.
Какова на самом деле природа этого заболевания? Глядя на симптомы болезни моей дочери, которые не совсем соответствовали диагнозу биполярного расстройства, описанному в медицинских учебниках или научной литературе, я думала о том, что никакие лекарства, по-видимому, Анне не помогали, и я чувствовала себя так, будто падаю в пропасть.
В тот год дочь решила Рождество провести с нами, но накануне она снова не вышла на связь. За день до этого Анна приглашала домой своих друзей, чтобы провести время вместе с ними, поэтому я не думала, что она в плохом состоянии, но в ее ситуации невозможно ни в чем быть уверенным, поэтому я поехала к ней. Я позвонила в дверной звонок, но ответа не последовало. Тогда я открыла дверь, вошла и увидела, что дочь спит. Сначала я почувствовала облегчение, но вскоре поняла, что она не в порядке, потому что, сколько бы я ее ни звала, она не просыпалась. Оказалось, что она приняла препарат «Сероквель®», прописанный ей для лечения, в таком количестве, которое в десять раз превышает обычную дозировку.
Когда я стояла перед наполненным рвотой унитазом, я вспомнила Джими Хендрикса, захлебнувшегося собственной рвотой. Я знала, что принятая Анной доза «Сероквеля®» несмертельна, но, когда человек умирает от передозировки препаратами, это необязательно происходит из-за воздействия самого средства. Когда человек находится без сознания из-за принятых им веществ, рвотные массы попадают в дыхательные пути, и это вызывает удушье.
На следующий день Анна пришла в себя. Когда я спросила ее, зачем она выпила столько таблеток, она ответила: «Потому что только так я могу продолжать жить…»
Именно так она выразила свое состояние: ей было настолько больно, что оставаться в живых тяжело, если только ты не примешь большую дозу лекарств и не убьешь свое сознание. Членовредительство – это не только порезы ножом. К нему относится и нанесение себе вреда другими способами, например приемом больших доз лекарств или алкоголя.