Михаил Михайлович понимал, что тучи сгущаются: при встречах император уже не был так откровенен и доброжелателен, как прежде. Концентрация законодательной, административной и финансовой власти, прошлые и возможные будущие непопулярные среди дворянского сообщества решения сужали круг доброжелателей и расширяли количество и возможности завистников и врагов Сперанского.
Михаил Михайлович в начале 1811 г. сам предложил Александру Павловичу снять часть нагрузки с госсекретаря: «Способ сей состоит в том, чтоб, отделив звание государственного секретаря и сложив с меня дела финляндские, оставить меня при одной должности директора комиссии». По его мнению, если бы он сосредоточился на законотворческой деятельности, зависть и злословие вокруг его персоны должны были бы успокоиться, а преобразования продолжались бы. Император отверг это предложение.
Модест Андреевич Корф, в порядочности которого сомневаться не приходится, утверждал, что наряду с Карамзиным обвинения были выдвинуты близкими к императору людьми. Корф называет их NN. «Пользуясь в то время значительным доверием при Дворе, оба эти лица пожелали еще более упрочить свое положение низвержением соперника, который и по своим дарованиям, и по привычке к нему Государя казался им опасным. Таково, однако ж, было действие – довольно, к несчастью, обыкновенное, – клеветы, что Сперанский прослыл в народе за злодея, изменившего своему Монарху, и что его имя поставили рядом с именем Мазепы».
Благодаря Российскому государственному историческому архиву мы выяснили, кого Корф называл NN. Это будущий генерал-губернатор Москвы Фёдор Васильевич Ростопчин, назначенный градоначальником в мае 1812 г. Его секретный донос вместе с публичным письмом Н. М. Карамзина «Записка о древней и новой России» (1811 г.) стали своего рода триггером в запуске процедуры отрешения Сперанского от государственных дел.
Сумасшедший Федька, как назвала его Екатерина II, был человеком, которому всегда нужно было с кем-то бороться и кого-то ненавидеть, при этом он не только участвовал в разных враждующих партиях дворян, но и собственноручно писал тексты листовок и тезисов выступлений. Он делал это до, во время и после Отечественной войны. Ростопчин был против любых преобразований в России, был активным представителем «старых порядков». Мы не знаем, понимал ли Фёдор Васильевич, что рано или поздно донос на Сперанского будет обнародован, но это произошло. Полагаем, что документ стоит того, чтобы его опубликовать для большой современной аудитории, и необходим для понимания, какими методами боролись с Михаилом Михайловичем, а точнее – за вектор развития государства Российского. Письмо Ростопчина императору излагаем полностью. Фотокопия документа предлагается во вкладках этой книги.
Ваше Императорское величество
всемилостивейший Государь!
Служа Отечеству и Престолу вашего Императорского величества с лишком 30 лет к удовольствию народа и Монарха, имел счастие пользоваться доверенностию, и при достохвальном поведении за старостию и слабостию здоровья назад тому уже более 10 лет по желанию моему отставлен от службы[46]. Проживая по днесь в столице Москве, избран ныне тамошним дворянством и удостоен к вашему Императорскому величеству депутатом для представления вам гибельнаго зрелища всего государства и собственной особы вашей, умышленнаго и почти уже совсем свершеннаго толпою вас окружающей.
Государь! позвольте по долгу сына Отечества избраннаго и удостоеннаго первейшим сословием в верности к Престолу вашему сказать откровенно с соболезнованием, и открыть вашему величеству бездну пред вами изрытую, в которую желают окружающие вас свергнуть, а кто именно, есть следующие:
Осыпанный милостями вашего Императорскаго величества и возведенный из праха в течение короткаго времени Секретарь ваш Сперанский с Магницким есть первые лицы, которые обольстиов и склониов к себе неистовых умышленников Графа Румянцева, Николая Мордвинова, Маркиза де Траверсе, Ивана Волхонскаго, Фёдора Голубцова, Гурьева, Вейдемейера, Яблонскаго, Бижевича и прочих к ним прикосновенных, о коих по важности лично донесу вашему величеству, продали вас с сообщниками своими мнимому вашему союзнику, который успел в желании своем, и чрез посредство их удалить войска ваши из всей Финляндии и даже самаго Петербурга в известный вам край, через что открыл себе самый благонадежный и свободный путь к Петербургу. Уже разбойничья его шайка собрана в Стральзунде[47], где производит поспешную постройку разнаго рода гребных судов, в коих намерен нимало не мешкав перебраться чрез залив, море прям на твердую землю. – Трофеи его в Шведской померании развеваются, куда уже привезена ему богато убранная карета, в которой намерен он обще со своею Императрицею проезжать чрез Ригу и прямо к Петербургу. – Разбойничья орда его состоящая в Стральзунде и померании из 120 тыс. ожидает ежеминутно повеления двинуться на пагубу нашего Отечества.
Государь! внемли гласу справедливости, который происходит из единаго усердия к Отечеству и Особе твоей, позволь приблизиться мне к Столице прервать действие злоумышленное хищными зверями тебя окружающими. – Я знаю все подробно, даже где хранятся письма Наполеона с обнаженными умышленниками, или избери орудием к сему Александра Балашова, который хотя и участвовал в том деле, но принужденно для узнания истины и первый открыл сие великое и ужасное дело письмом в Москву от 28 февраля. Из документов, кои от них будут отобраны, вы ясно усмотрите, что уже неистовое намерение их и действие происходит более 4 лет.
Ухищрение, коим он хотел раззорить Государство, озлобить против вас народ и еще другие важные случаи от него происходящие, из числа коих один и самый последний имею желание представить вашему величеству есть нижеследующий. – Последний случай вашего заседания в верховном Совете, где представлена вам была выписка о новых налогах, противу которой вы сделали возражение и не согласились оную утвердить, произнеся: «что народ ваш и так уже много претерпел в прошедшее время, а ежели еще сие выпустить, то неминуемо должно ожидать народнаго противу себя озлобления». – На сие Секретарь ваш Сперанский первый подал голос в опровержение, представя на вид, что время и обстоятельства требуют пособия вашему Кабинету для Польской армии, которая должна действовать обороною, и что сие есть единое средство; а если сего не сделать, то во первых нельзя приступить к делу, а во вторых и успеха ожидать невозможно, не имея достаточной на то суммы в наличности. – Усиленная армия в Польском Крае под видом опасения и напора Бонапарта, в дополнение выслана как из столицы вашей вся гвардия, так из Финляндии почти все войски, доказывает умысел занять вас обороною в Польше, а чрез Курляндию пропустить врагов во внутренность. Под видом Патриотизма он хотел действительно противу особы вашей все сословия озлобить и вынудить народ произвести великое и страшное требование, которое уже случилось в Италии и Швейцарии. Не он ли был орудием в прошедшее время, когда ваше величество быв при Тильзите обманутыми заключить мир, и мир для России самой невыгодной, бремя коего и тяжесть вы уже испытали; от котораго финансы ваши опустели и способы к поправлению исчезли. – Чиновники, кои бы в сем важном деле могли с пользою для государства быть употреблены, чрез посредство его под видом опасных оклеветаны пред вашим Императорским величеством и отдалены.
Не удивляйся сему Монарх! злато и бриллианты чрез французскаго посланника к нему доставленные, ослепили ему глаза и удалили от верности к отечеству и особе твоей.
Итак ваше величество! заняться к поправлению Монархии и критическаго ея положения, избрать нужных людей к сему важному делу есть искусство, коим одарена была Августейшая ваша Бабка, а по наследству принадлежит и вам.
Открытие всех сих важных происшествий служит ко спасению вашего величества и всего государства от ига иноверца. – Письмо сие есть последнее и ежели останется недействительным, тогда сыны Отечества необходимостию себе поставят двинуться в Столицу и настоятельно требовать как открытия сего злодейства, так и перемены Правления.
Александр I был человеком весьма подозрительным. При бабке – императрице Екатерине II – он был вынужден приспосабливаться и говорил ей то, что она хотела слышать. Родителям он также старался угодить, подстраиваться к обстоятельствам и при этом никому не верил. Будучи цесаревичем – наследником престола, – он оказался вольным или невольным участником заговора и убийства своего отца, императора Павла I. С учетом своего мировоззрения и скорой войны император мог склониться и к быстрой расправе над Сперанским, который, служа ему, сумел настроить против себя вначале двор, а затем и самого государя.
Вместе с тем нашелся человек, который обратил внимание Александра Павловича на положение госсекретаря. Общавшийся с Александром ученый, путешественник Иоганн Фридрих Паррот написал императору: «Сперанского ненавидят за то, что Вы слишком его возвысили… Мои сомнения в действительной виновности Сперанского подкрепляются, между прочим, и тем, что в числе второстепенных доносчиков на него находится один отъявленный негодяй, уже однажды продавший другого своего благодетеля. Докажите умеренностью Ваших распоряжений в этом деле, что Вы не поддаетесь тем крайностям, которые стараются Вам внушить»[49]. Под крайностями здесь понимается смертная казнь, якобы за мздоимство и предательство.
17 марта 1812 г., в воскресенье, Михаил Михайлович был приглашен к императору. Во время аудиенции, длившейся два часа, государь сказал, что ввиду приближения Наполеона к пределам России он не имеет возможности проверить все возведенные на госсекретаря обвинения, поэтому Сперанский уволен и будет выслан из столицы.
Вечером того же дня Михаил Михайлович был отправлен в Нижний Новгород – город, примечательный еще и тем, что и в Советском Союзе оставался местом ссылки политических оппонентов. А. С. Пушкин в своем дневнике упоминает рассказ Сперанского об изгнании в 1812 г.: «Он выслан был из П. Б. по Тихвинской глухой дороге. Ему дан был в провожатые полицейский чиновник, человек добрый и глупый. На одной станции не давали ему лошадей; чиновник пришел просить покровительства у своего арестанта: Ваше Превосходительство! Помилуйте! Заступитесь великодушно. Эти канальи лошадей нам не дают»[50].
Абсолютное большинство дворянского общества встретило падение госсекретаря с большим ликованием. Широкое распространение получила записка, в которой утверждалось, что Сперанский своими нововведениями хотел привести государство к разложению и полному перевороту. Нашего героя изображали в ней злодеем и предателем отечества, сравнивали с Кромвелем. В сентябре того же года после очередного доноса Сперанский был отправлен в Пермь, откуда написал Александру свое знаменитое оправдательное письмо, в котором убедительно опроверг все возведенные на него обвинения.
Падение Сперанского не было простой расправой с очередным царским сановником. Оно было падением реформатора и, следовательно, прекращением целого этапа преобразовательной деятельности в Российской империи под руководством Александра I. Последствия этого факта очевидны.
Однако важнейший результат Сперанским был уже достигнут. И состоит он не в многочисленных реализованных и нереализованных проектах и даже не в важном и системном органе – Госсовете, а в том, что
Михаил Михайлович своим примером открыл дорогу на гражданскую службу многочисленным талантливым разночинцам, впоследствии составившим гордость русского чиновничества.
Сперанский был первым человеком, не имевшим дворянского звания и при этом своими знаниями и упорством достигшим наивысших государственных должностей. Его пример сделал гражданскую службу привлекательной и возможной для многих молодых людей.
Вместе с тем падение Сперанского, а именно так называли увольнение и ссылку Михаила Михайловича, «было крушением либеральных идей, торжеством режима Аракчеева», как указывал почти через сто лет историк С. М. Середонин[51]. Как известно, война с французами, названная Отечественной войной, началась 24 июня 1812 г. «Но прежде чем началась война, – метко выразился В. Ф. Ходасевич, – должно было совершиться падение Сперанского. 17 марта оно совершилось, и вскоре Шишков был назначен государственным секретарем. Конечно, самый объем его мыслей был не тот, что был у Сперанского. Но именно за этот объем пал Сперанский. Шишков был призван не заменить его, но лишь занять его должность»[52].